Мой новый ад

— От кого у тебя эти глаза? — Эвер спрашивает, всматриваясь в мое лицо. — От моего отца, у него такие же были. Мои глаза это всё, что мне осталось от него. У меня больше ничего нет. Я часто вспоминаю о нем, глядя в них. — Что с твоей матерью? — Свою мать я не помню. Не помню, чтобы она вообще у меня была, — я пожимаю плечами.        У меня была врожденная гетерохромия, у моего отца было то же самое. Я очень хорошо помню его глаза, мы часто их сравнивали в детстве, стоя перед зеркалом. Он любил говорить, что у нас была особая связь. Один мой глаз, как и у него, был светло-голубым, словно летнее небо, а второй зеленым, как омут. И зачастую из «Последней надежды» меня забирали только из-за глаз, так мне думалось. Иногда мне казалось, что если бы не эти глаза, меня бы не забирали так часто. Если бы не они, я бы не оказывался раз за разом в новом аду. Эти глаза казались мне чертовым проклятьем. Не удивлюсь, если Кейден забрал меня по той же причине. — Никогда не видел ничего подобного. В тебе будто сидит два разных человека. — Пока они приносили мне только несчастья. — Какими были твои предыдущие семьи? — он садится со мной рядом, совсем близко, так близко, что касается своими коленками моего бедра, когда залезает на мою постель с ногами. — Что? Серьезно? Вот так, значит? Ты, в кои-то веке, решил пойти со мной на контакт? Удивительно, того и гляди, сейчас снег пойдет! — Эй, кончай вести себя, как мудак, — он толкает меня в плечо и усмехается, — я не часто проявляю любопытство, и вообще, ты должен ценить это, понял? — Ну да, как же. Какого черта на тебя нашло? — Я решил, что хочу узнать тебя ближе, раз ты живешь со мной.       Мне это не послышалось? Он сейчас всерьез сказал, что хотел бы узнать меня поближе? Как-то с Эвером это не сходилось, а потому у меня его любопытство не вызывало ничего, кроме паранойи. А он сидел, выжидающе смотрел на меня, и его лицо не выражало той привычной агрессии. — Ну? Так и будешь на меня пялиться? — Э… что тебе сказать, черт возьми? — Где ты был до того, как попал к нам? — Я жил в Миннеаполисе, в семье католиков. У отца была ферма и небольшой приход, он был местным проповедником. А мать почти никогда не появлялась дома, она была миссионеркой и всё время где-то пропадала. Отец был настоящим козлом, а мать толком я и не узнал. Я прожил в их семье почти год. — Они вернули тебя обратно? — Им пришлось. — Почему? — он непонимающе смотрит в мое лицо. — Потому что… — я задумываюсь, стоит ли ему говорить это. Не так я ему еще доверял, чтобы делиться своим прошлым, к черту его, — не важно, ясно? — Почему ты не хочешь про это говорить? — С чего я вообще должен тебе что-то говорить? Ты три дня вел себя со мной, как форменный козел, почему я вообще должен с тобой чем-то делиться, Эвер? — Потому что, — он смотрит в сторону входной двери, будто проверяя, что там никого нет, а затем наклоняется ко мне еще ближе, почти вплотную, кладет свои руки на мои плечи и едва касается губами моего уха, а потом шепчет: — взамен я расскажу тебе секрет. — Какой секрет? — я смотрю в его хитрые, серые глаза. — Сначала ты. Потом я.        Секрет за секрет? Ладно. Я просто хотел знать хоть что-то, что могло объяснить, что происходит в этом доме. — Я чуть не убил его. Они отказались от меня. — Почему ты это сделал? — Он… — я вспоминаю это с каким-то ужасом. Прошло слишком мало времени, чтобы я просто это забыл, да и, я был не уверен, что теперь хоть когда-нибудь смогу это забыть. Перед моими глазами до сих пор стоит весь этот кошмар, когда я вспоминаю о тех временах, — он издевался надо мной, над всеми нами. Когда мне надоело это терпеть, я насыпал ему в жратву все таблетки, какие только нашел в доме, а когда понял, что он не может подняться, то расквасил ему башку. Я лупил его маленьким кубком за второе место по танцам, пока его голова не треснула ко всем чертям. — Ого, — его глаза становятся больше, чем обычно, — это круто! То есть, мне жаль. Но это круто. Ни за что не подумал бы, что ты на это способен. — Давай, теперь твоя очередь, — я складываю руки на груди и смотрю на него в ожидании. — До тебя, у нас был еще один брат. Его звали Самуэль. Он умер здесь два месяца назад. Раньше я с ним делил эту комнату. — Ты серьезно? — я таращусь на него, а у меня мороз по коже от его слов. — Да, — он кивает головой и снова смотрит в сторону входной двери, — а до него были еще трое. — Куда они делись? — Туда же, куда и Самуэль, — он шепчет мне едва слышно. — Что с ними произошло? — я чувствую, как у меня колотится сердце. Я знал, что в этом доме что-то не так, но чтобы до такой степени. — Я не могу тебе сказать. — Эвер, прошу, — я беру его за руки и заглядываю в его стальные глаза этим умоляющим взглядом, — скажи мне. — Я не могу. И так сказал много лишнего. Не смей говорить об этом отцу, понял? — Черт, ты не можешь просто оставить меня с этой правдой. — Пообещай, что не скажешь ему? — он хватает меня за лицо и смотрит на меня огромными серыми глазами. — Обещаю, — а я шепчу вполголоса.        Весь вечер я думаю о его словах, и меня не отпускает это чертово чувство тревоги. Что значит, умерли? Они просто умерли здесь? Четыре человека? Как так-то? Что стало причиной? И они просто заменили их кем-то и продолжают жить дальше? Как это вообще возможно? Чем больше я об этом думаю, тем сильнее меня тошнит. Значит ли это, что и со мной случится то же самое? Быть может, они умирают не просто так? Может, они тоже были больны? Черт, зачем он вообще мне это сказал? Жить с этой информацией стало тошно. Ближе к полуночи я, как обычно, выхожу на улицу к беседке, полюбоваться звездами, да насладиться тишиной. Уж и не знаю, почему, но я будто не мог ею насытиться. Ну, и где-то в глубине души я, наверное, снова хотел встретить Кейдена, ведь он тоже выходил сюда каждый вечер. Нет, не для того, чтобы выспросить у него все эти вопросы, а просто чтобы… чтобы… даже не знаю, он меня пугал до ужаса, но вместе с тем я хотел, чтобы он смотрел на меня. Я ненормальный, так? Я поглядываю на часы, почти полночь. Звездное небо кажется таким чистым, я закрываю глаза, втягиваю свежий полевой запах, и мгновение спустя слышу шаги за своей спиной. Я откидываюсь на спинку и задираю голову вверх, закрывая глаза. Моё сердце колотится, но мне приятно это волнение. — Снова не спится? — он обходит меня вокруг и садится за столик напротив, ставит перед собой стакан с бренди и стеклянную пепельницу. — Я обычно не сплю в это время, хотя в «Последней надежде» меня тоже постоянно гоняли. Ночь слишком прекрасна, чтобы ее просто просыпать, разве нет? — Пожалуй, ты прав, — он достает сигарету из пачки, одну закусывает между зубов, вторую протягивает мне. Я беру ее, намеренно касаясь его холодных рук. Какого хрена я делаю? — Кейден? А можно… э, можно вопрос задать? — Попробуй. Он глубоко затягивается, и его стальной взгляд снова направлен только на меня, а я снова ощущаю это чувство внутри себя, такое, будто ты особенный, будто ты какой-то значимый, будто из сотен других людей его глаза смотрят только на тебя. Что это было? Конкуренция с другими членами моей новой семьи? Да, это была гребанная конкуренция, и я хотел, чтобы он замечал только меня. Пожалуй, я понял это в этот самый момент. — Ты, кажется, хотел что-то спросить? — А, да…       Я должен узнать правду. Должен. Да ведь? — До меня у вас уже были другие дети, помимо Эвера и прочих? Я имею в виду родные или… — Эвер единственный мой родной сын. Нашей семье крайне не повезло с наследственностью, мой прадед умер, когда ему стукнуло сорок, дед — когда ему не было и сорока, отец скончался в тридцать семь. Что это было, кара или просто судьба, черт знает, но столь короткая жизнь обязывала нас взрослеть очень рано. Эвер у меня появился, когда мне самому не было и семнадцати. В восемнадцать ко мне перешли все права наследования, отец обучил меня всему, что знал, и через три года покинул нас. — Что случилось с матерью Эвера? — Она родила и больше о ней никто ничего не слышал. Агнесс была приемной дочерью друга семьи. На мое шестнадцатилетие ее подарили мне как набор какого-нибудь алкоголя или запонок для галстука. Отец тогда сказал: «пользуйся». Представь. Я в том возрасте даже не знал, какого хрена с ней делать, — он усмехается, когда вспоминает это, снова затягивается, — да и не нравилась она мне. Рыжей была. Не любил я рыжих, хоть убей. Но отец был непреклонен, говорил мне: «Ты должен ее трахнуть, она должна родить тебе», а я ни то, что трахаться не умел, я вообще этих чертовых детей не хотел. Да я и сам ребенком был, понимаешь, почти твоего возраста. О каких детях вообще речь? — Обалдеть! — я забыл про свою тлеющую сигарету и лишь таращился на него с открытым ртом, — ни хрена себе жизнь! О, прости, я не то хотел сказать. — Семейка у нас не простая, спорить не стану, — он делает глоток бренди и вновь смотрит на меня этим пристальным взглядом стальных глаз, — ты еще не понял, где оказался. — Что ты имеешь в виду? — я смотрю на него с испугом, а он улыбается мне хмельной улыбкой. — До тебя в нашей семье жили ребята, тоже были приемными. Малыш Сэмми умер совсем недавно, до него умерла Гвен, до нее Эшли, до нее Марк. Амелия говорит, у них было крайне слабое здоровье и куча разных болячек, о которых не сказали в приюте. Они прожили у нас от года до трех лет. Не повезло, — он говорит об этом сухо, по нему не видно, что ему было жаль.        Он так просто сказал об этом? В смысле так просто мне рассказал? Я был уверен, что он не станет отвечать на мои вопросы или попытается съехать с темы или напридумывать всякой чуши, лишь бы я больше не донимал его с этими расспросами. Но он говорил об этом так искренне, без прикрас, говорил так, как оно было, говорил об этом даже без доли сожаления. Хотя, глядя на такую тенденцию, следующий вопрос напрашивается сам собой. Я со страхом заглядываю в его лицо и спрашиваю: — Со мной будет то же самое? — Ну что ты, — он наклоняется ко мне и прикасается к моей щеке теплыми пальцами, нежно улыбается мне хмельной улыбкой, — конечно же, нет. — Почему я тебе не верю? — от страха я сглатываю, а его глаза с отражающимися в них низковольтными огнями пристально глядят на меня с этим жутким блеском. — Потому что… — его теплая рука скользит по моей щеке, он проводит большим пальцем по моим губам, я чувствую запах его кожи, пахнущей кофе. Его лицо прямо передо мной, а я не могу вздохнуть, чертов кислород, словно застрял в легких, — ты мне нужен, Фрэн. — Нужен? — я повторяю это, как эхо и, наконец, вдыхаю. Он единственный из всех моих приемных отцов, который сказал мне нечто подобное. Я даже не сразу ему поверил, если честно, — правда, нужен? — Ага, — он кивает и усмехается, широко улыбаясь, — полностью.