Мой новый ад

«Семья Найтингейл». Тремя годами ранее.       Я сел к ним в машину, а «Последняя надежда» оказалась далеко позади, оставаясь лишь блеклым силуэтом между пожелтевшими деревьями. Они — моя новая семья. Семья Найтингейл.        Наш новый дом находился в маленьком городке под названием Байрон, на западе от Рочестера на Фронтэдж-роуд. Вид из его окна выходил на главную трассу Блэк энд Йеллоу Трейл, что неподалеку от методистской церкви. Район был очень тихим, я бы даже сказал, безлюдным. В общем-то, не так уж и далеко от «Последней надежды». Отчего-то мне было страшно уезжать слишком далеко от нее. Что собой представляла моя новая семья? Мою новую мать звали Сара Найтингейл, и она преподавала в начальной школе Байрона. Она вела уроки музыки, и я, когда услышал об этом, поверить не мог. То есть она сможет заниматься со мной музыкой? Я бы хотел этого. У нее были длинные темные каштановые волосы и очень светлый взгляд, такой, знаешь, как у человека, который готов прийти всем на помощь, и больным, и не очень. Мне она показалась приятной, но доверять полностью я пока не был готов. Моего нового отца звали Терри Найтингейл, и он работал в гриль-баре «Вилдвуд», от него постоянно пахло жареным мясом и костром. Мне понравился этот запах. У него было безразличное мрачное лицо и зачесанные вверх черные волосы, он любил рубахи без рукавов и ездил на сером додже. А еще у них был сын Винсент. Насколько я знал, он был старше меня на четыре года. Мои новые родители всю дорогу говорили мне, что я обязательно полажу с ним. Обязательно. Они словно пытались себя в этом убедить. А мне было страшно перед встречей с ним, ведь до этого я никогда не жил в семьях, где были бы другие дети, помимо меня. Выходит, у меня теперь будет старший брат? По дороге до дома я улыбнулся этой мысли. Всегда мечтал иметь старшего брата. — Ну, вот мы и приехали, Фрэнсис, беги, осмотрись, милый, — Сара ласково подталкивает меня в спину.       Их дом оказался большим и просторным. Двухэтажный коттедж, светлый, с красной крышей и зеленым двориком снаружи. Он выглядел очень светлым и очень солнечным, хотя внутри у меня всё равно было плохое предчувствие.        Когда я поднимаю глаза вверх, то вижу силуэт паренька в окне на втором этаже. Он смотрит на нас через стекло, но не спешит спускаться. — Проходи в дом, Фрэнсис, — она отпирает дверь, мой новый отец берет мои вещи и несет в дом. Я аккуратно переступаю порог их дома и оглядываю гостиную.       Тут было просторно, светло и пахло чем-то сладким. Сверху послышались шаги, будто кто-то спускался по лестнице. А потом он появился и посмотрел на меня так, будто не рад был моему появлению в их доме. — Винсент, дорогой, познакомься со своим новым братом. Его зовут Фрэнсис. — Он мне не брат, — он складывает руки на груди и со злобой смотрит в мои глаза. — П-привет, — я поднимаю руку, неловко улыбаюсь ему, а его лицо с каждой секундой становится всё более злобным. — Винсент, милый, не говори так… — Сара подходит к нему и кладет свою руку ему на голову, — вы должны подружиться. — Из какой дыры вы его достали? — О, Боже, Фрэнсис, не надо это слушать, — она прикрывает мне уши, и начинает отчитывать Винсента, — ты ведь взрослый, ты должен показать хороший пример своему брату. Зачем ты такое говоришь? — Ну всё, мне это надоело, — Терри встревает в разговор, хватает Винсента за плечо и шипит ему в лицо сквозь зубы, — тебе лучше научиться быть учтивым, иначе пожалеешь, приятель. Слышишь меня? — Как же вы меня достали! — Винсент вскрикивает и снова поднимается к себе наверх. — К ужину я жду всех за столом, и только попробуй не спуститься, — Терри кричит ему вдогонку.        Я сразу понял, что с Винсентом мы не поладим. Он был настроен враждебно, а мне снова оставалось лишь защищаться.        Моя новая комната оказалась куда ярче, и в ней я жил один, в отличие от той комнаты в семье Монтгомери, где мы ютились все вместе. Она была просторной, у меня был даже свой письменный стол со стареньким компьютером, лампой и предметами для рисования. Рисовать я никогда не умел, да и не сильно хотел. А вот пение мне было по душе. После того, как я разложил свои вещи и немного обустроился, мы всей семьей собрались на ужин в зале. Сара приготовила пасту с мясным соусом. Я такой вкусной пасты в жизни не ел. Я ей так и сказал: — Сара, я такой вкусной пасты в жизни не ел! — Ооо, спасибо, милый, — она ласково мне улыбается и треплет меня по волосам. — И что, — Винсент вклинивается в разговор, — этот отброс навсегда с нами останется? — Винсент! — Терри стучит по столу так, что стаканы звенят, а мое сердце начинает биться еще сильнее, — закрой свой гребаный рот. Ты должен быть вежливым. В нашем доме новый человек. Почему ты постоянно себя ведешь так? Мы что, мало тебе даем? — Я не хочу жить с ним под одной крышей! — Винсент всё никак не унимается, а мне становится ужасно неловко, что я являюсь причиной их конфликта. Мне хочется в этот момент просто испариться, исчезнуть, будто меня никогда и не было. — Ты будешь делать то, что я говорю, хочешь ты или нет. Повзрослеешь — будешь устанавливать свои правила, а пока ты живешь в нашем доме, и будешь слушать нас, понял?! — Да, отец, — он со злостью смотрит в его лицо, шумно дышит и принимается ковыряться в своей тарелке. — Фрэнсис, милый, расскажи немного о своих увлечениях. Чем ты любишь заниматься? — Сара спрашивает это таким голосом, каким только разговаривают с детьми. Мне кажется, что из-за того, что она преподает в младшей школе, она уже просто привыкла разговаривать с детьми так ласково, спокойно и нежно. — Я петь люблю. Я хорошо пою, очень, правда. Могу для тебя как-нибудь спеть. — О, правда? — она искренне удивляется, — тогда ты просто обязан попасть в мой класс. Я побеседую с директором, и мы тебя запишем на занятия, зачем таланту пропадать, да дорогой? — она обращается к Терри. — Прекрасная идея, — он отвечает сухо. — Серьезно? — а я таращусь на нее, всё еще не веря, неужели она, правда, со мной будет заниматься, — я был бы так счастлив!        На следующий день она, и вправду, записала меня на занятия в свой класс. Мне купили школьную форму и новый рюкзак. Теперь с восьми до часу я ходил в школу, а с часу до трех шел на занятия музыкой к Саре. Счастью моему не было предела, честно тебе говорю. Я впервые почувствовал, что, наконец-то, смогу заниматься тем, что мне действительно нравилось. Помимо нее в ее классе было еще двенадцать человек. Атмосфера там была просто великолепная, мы пели, смеялись, и буквально за день они все словно стали мне такими знакомыми. В общем, на ее занятия я ходил с удовольствием. А после школы она, бывало, помогала мне с музыкой, да и с остальными уроками тоже. А я взамен помогал ей с уборкой по дому. Не то что бы она просила, просто я хотел быть ей благодарен за то, что она возится со мной. Для меня это много значило. — Какого черта она постоянно с тобой таскается? – однажды Винсент просто без стука зашел в мою комнату, уселся на мой стол и начал спрашивать все эти вопросы. — Что ты имеешь в виду? — Ты постоянно за ней бегаешь. Зачем? — Она помогает мне с музыкой, а я ей с уборкой. Что здесь такого? — Прекрати за ней ходить везде. — О чем ты говоришь? — я не совсем понимаю, чего он от меня хочет. — Это моя мать, понял? А не твоя. Прекрати за ней таскаться, иначе пожалеешь. — Я ведь не пытаюсь ее у тебя отнять, Винсент, мы просто… — Мне насрать. Хватит за ней везде ходить, это раздражает. — Ты бы мог и сам начать с ней время проводить, если тебе ее не хватает, — когда я сказал это, он озверел.        Его глаза будто налились этой злостью, он вскочил со стола и кинулся ко мне, словно какой-то бешеный зверь. Я перепугался не на шутку. А он схватил меня за горло и прошипел в лицо: — Еще раз скажешь это, и я убью тебя. — Прошу, Винсент, я не хотел тебя обидеть, отпусти, — я чувствую, как его пальцы смыкаются на моей глотке, а он продолжает таращиться на меня этими дикими глазами и держать меня мертвой хваткой. — Ты — грязная интернатская выскочка. Ты вообще должен сидеть тише воды и не лезть никуда. Слышишь меня? Не лезь, на хрен, в нашу семью, ублюдок! — Я… не хотел… этого… Винсент, — я кряхчу и чувствую, как мне не хватает воздуха, а он с силой швыряет меня к стене, и за своей спиной я слышу лишь грохот закрывающейся двери.        Я хватаю ртом воздух и понимаю — эта семья не станет моим домом. История повторяется. Я подхожу к зеркалу и осматриваю свою шею. Крупные, красные вмятины выглядят пугающе. Нужно их чем-то закрыть, чтобы Сара не увидела, иначе она расстроится. Я роюсь в шкафу, надеваю кофту с высоким горлом и спускаюсь вниз, к ужину. Сегодня Сара приготовила цинциннати чили, овощной салат и яблочный пирог. В семье Найтингейл всегда на любой прием пищи обязательно было мясное блюдо. Терри постоянно приносил домой мясо из своего гриль-бара. Пожалуй, я за всю свою жизнь не ел столько мяса. В «Последней надежде» нас кормили, в основном, постно. Всё было либо вареное, либо пареное, и никакого масла. Масло провоцирует возникновение холестериновых бляшек. Так любил говорить Верджил. По нему и не скажешь, но этот говнюк был вегетарианцем. — Ну, как успехи, Фрэнсис? — Терри спрашивает меня праздно и запускает в рот ложку чили. — О, прекрасно. Я уже почти освоился в новой школе.       Адаптироваться мне всегда удавалось быстро, потому что я был открытым. Я говорил, что думаю, и людей это почему-то располагало ко мне. Представь, да? Несешь всякий бред, а им только в радость. Кроме того, жизнь в приюте просто заставляет тебя быть гибким, подстраиваться под десятки разных людей и еще большее количество разных ситуаций. Так что к их школе мне тоже не составило труда адаптироваться. — Фрэнсис настоящий молодец, учителя его хвалят, — Сара говорит обо мне с гордостью, мне даже становится как-то неловко, — миссис Мориган говорит, что у него талант к точным наукам. — Правда? — Терри спрашивает об этом якобы с удивлением, но видно, что никакого удивления он не чувствует. — Да, а по поводу занятий музыкой. У него действительно отличные задатки. Если мы будем развивать их, он далеко пойдет. Правда, Терри. У Фрэнсиса просто прекрасный голос. — Отрадно это слышать, — он кивает, запускает в рот еще ложку чили, — хоть кто-то делает успехи. — Пф, — Винсент недовольно фыркает и отворачивается. — Я про тебя, молодой человек, — Терри тычет ложкой в его сторону, — ко мне сегодня подошел Бобби и сказал, что вы со своей бандой отморозков опять ошивались возле его закусочной. Знаешь, что он еще сказал? — И что наговорил тебе этот старый маразматик? — Вы обчистили там какую-то заезжую девку. Ты хоть понимаешь, что ты творишь? — Ничего такого мы не делали, — Винсент отворачивается от него, ковыряет вилкой в тарелке. — Смотри на меня, когда я с тобой говорю, — Терри повторяет, повышая голос, — еще раз вас увидят у его закусочной, и я тебе голову оторву. Слышишь? — Да наврал всё твой Бобби. Он слепой, как крот. Что он там увидеть мог?! — Не повышай на меня голос, говнюк. Я тебе всё сказал.        Я слушаю их перепалку, и мне становится так неловко и страшно. Мне снова хочется, чтобы меня просто не заметили. Хочется испариться, убежать. Я смотрю на Сару, а она лишь сдержанно мне улыбается и предлагает попробовать яблочный пирог. Ужин вышел довольно нервным.        Дни тянулись, а злость Винсента росла с каждым днем, казалось, готовая поглотить всё на своем пути. Он стал пугать меня до жути. Всякий раз, когда он натыкался на меня в коридоре или просто в доме, он старался пнуть меня, толкнуть, ударить меня как можно больнее, будто я и был причиной их семейного разлада. Ни дня больше не проходило без его тычков, пинков и прочего дерьма. — Прекрати это, Винсент. Я тебе не делал ничего плохого. — Ты отнял у меня семью, ублюдок! — Ты ведь понимаешь, что это не так. — Я тебе говорил, не подходить к ней, а ты что? — Как я могу к ней не подходить, если мы живем в одном доме? — а у меня в голове не укладывается. Как я могу не общаться с Сарой, если мы живем под одной крышей, если она сама тянется ко мне, если у нас так много общего. Как? — Ты меня не услышал? Ты глухой что ли? Прекращай это. У меня кончается терпение. — Ты не понимаешь, о чем говоришь. Ты не можешь просить меня о таком… — Ах, не могу? Может тебя это заставит? — недолго думая, он бьет кулаком мне в грудь, я сгибаюсь пополам и не могу вздохнуть, как получаю следующий удар под ребра. Я хватаюсь за них обеими руками и получаю еще один удар по пальцам. А он кричит мне снова и снова, — прекрати это! Прекрати это, сукин ты сын! Не смей к ней подходить, мать твою!       Я остаюсь лежать в общем коридоре с этой болью и нехваткой воздуха, а он перешагивает через меня и последнее, что я слышу, это как захлопывается входная дверь. Я сворачиваюсь клубком и прижимаю к себе ноги. Мне так больно, что слезы сами собой катятся по моему лицу. Почему это происходит со мной?        После ужина я стою у зеркала и рассматриваю свой посиневший от ударов бок. Ребра всё еще болят, а я слышу шаги по коридору. Стараюсь одеться, как можно быстрее. Я не хочу, чтобы Сара видела это. Она расстроится, если увидит. Два стука в дверь. Это она. — Да? — Я зайду, милый? — Конечно, зачем ты спрашиваешь, — я улыбаюсь ей сквозь боль и прячу отбитые пальцы. — У меня для тебя кое-что есть. Знаю, до твоего дня рождения еще несколько месяцев, но думаю, что ты должен учиться уже сейчас, чтобы не терять время. — О чем это ты говоришь? — я улыбаюсь ей, но не понимаю. — Хочу подарить тебе это, — она достает из-за спины объемную коробку и протягивает мне. Я сразу ее увидел, как только она вошла. Она была слишком большой, и не было смысла ее прятать, но она всё равно хотела сделать мне сюрприз. Меня это так растрогало, что, не открывая даже, я бросился ей на шею. Мне хотелось рыдать, а я обнимал ее, крепко-крепко, и сдерживался из последних сил. — Спасибо, Сара, спасибо тебе. — Фрэнсис, милый, ты ведь еще даже не открыл подарок, — она гладит меня по спине и обнимает в ответ.       Она была хорошей матерью. Даже слишком хорошей для меня. Я до сих пор, по прошествии стольких лет, чувствую перед ней вину. Пожалуй, эта вина была самой огромной из всех, что я тащил за собой во взрослую жизнь. — Я тебе благодарен, очень, — я киваю ей и открываю коробку.       Содержимое заставляет меня потерять дар речи. Я просто таращусь на нее, а по моим щекам текут слезы. Слезы радости, слезы счастья. От изумления я снова обнимаю ее еще крепче прежнего. — О, Боже, Сара! Я глазам своим не верю! Спасибо, спасибо, спасибо! Ты лучшая! — Я так рада видеть твою улыбку, милый.       Гитара. Но для меня это была не просто гитара. Для меня это было нечто большим, это было нашей с ней связью, это было тем, в чем я мог чувствовать себя по-настоящему счастливым, это было моим будущим.       Все последующие дни я не отлипал от нее ни на миг. Сара обучала меня теперь и дома, научила меня аккордам, я выучил все ноты, я стер себе пальцы, но меня это всё равно не останавливало. Я слишком уж хотел быть ближе к своей мечте. Мечте однажды спеть на настоящей сцене. Спеть по-настоящему, для других людей. И с каждым днем у меня получалось всё лучше. — Терри? — Что? — он сидит во дворике на лестнице, медленно затягивается и поглядывает на небо. — Хочешь, я спою для тебя? Меня Сара выучила, хочешь, покажу? — Давай, только что-нибудь веселое, идет? — Без проблем, я знаю много всяких песен. Я сажусь с ним рядом, беру в руки гитару, касаюсь струн, и мелодичная музыка разносится по нашему маленькому зеленому дворику. Я закрываю глаза, сжимаю гриф, плавно перебираю аккорды, вспоминаю всё, чему меня учила Сара, а затем открываю рот и мой нежный, немного хриплый голос окутывает нас обоих. Мелодия льется из меня, словно мед. Всё идет так плавно, что я сам удивляюсь тому, какого прогресса смог достичь лишь благодаря Саре. Я слышу, как Терри удивленно хмыкает, но глаз не открываю. В темноте мне было проще сконцентрироваться на музыке. Пальцы всё еще горят из-за струн, старые мозоли не успевали заживать, как образовывались новые. Когда я заканчиваю, я слышу звук хлопков. Он сидит рядом, улыбается мне и хлопает в ладоши. — Твою мать, Фрэнсис, у тебя талант. Никогда не бросай это дело, понял? — Спасибо, Терри. Никогда не брошу.        В общем, я теперь с этой гитарой не расставался. Я таскал ее в школу, я таскался с ней дома, я тренировался везде, где только можно было. В этот период я правда был счастлив, и это даже несмотря на нападки Винсента. Однако спустя месяц всё изменилось. Мы учились в разных школах, поэтому прилетало мне от него только дома, когда родители были на работе. — Мое терпение лопнуло, ты дождался, ублюдок, — он застает меня в коридоре и хватает в своей привычной для него манере. Он сдавливает мое горло, оно уже всё синее от того, что он постоянно хватает меня за горло. Постоянно приходилось скрывать синюшную шею либо кофтами с высоким горлом, либо шарфами. А он всё никак не унимался. — Знаешь, что я тут подумал? — Что? — Раз ты не можешь держаться от нее подальше, ты должен уйти из этого дома. — Что ты имеешь в виду? — я хриплю, а он продолжает сдавливать мою шею. — Ты уберешься отсюда прямо сейчас, понял? Прямо сейчас, мать твою, соберешь свои вещи и уберешься отсюда ко всем чертям! — Винсент, я не могу, мне некуда идти. — Да мне насрать на это! Проваливай! Я хочу, чтобы ты убрался отсюда! — он кричит мне в лицо, а мое сердце колотится, как бешеное, я цепляюсь своими пальцами за его руки. — Винсент, прошу, я не могу… — Не уйдешь отсюда, я тебя убью. Я даю тебе день, понял? — он отпускает меня, швыряет к стене и снова заезжает ботинком мне прямо под дых.       Понятно, что никуда уходить я не собирался. Куда бы я пошел? Эти люди меня усыновили, другого дома у меня просто не было. Вернуться в «Последнюю надежду»? Они бы тогда вернули меня обратно семье. Что бы это поменяло? Этот больной ублюдок не понимал, о чем говорил. А я сидел в своей комнате, трясся от страха и понятия не имел, что мне со всем этим делать. Что я вообще мог здесь сделать? Что я мог против него?        Весь следующий день я не появляюсь дома, после занятий с Сарой мне просто страшно туда идти. Я ей сказал, что подожду ее у школы, на что она удивилась и сказала, что освободится еще очень не скоро, а я не смог ей объяснить, что мне страшно идти домой, что там Винсент и вообще про всю эту ситуацию. Если бы я им сказал про это, Терри бы вытряс из него всё дерьмо, а Винсент бы потом меня за это просто убил. Я знал это почти наверняка, а потому не стал даже предпринимать попыток сообщить про это родителям.       Я шнырял по району, по местному парку, по городу, да где угодно, лишь бы не возвращаться домой. Сара должна была вернуться к шести, а Терри и того позже. Я сходил к дороге, потом к пруду, а когда время начало близиться к вечеру, решил, что пора потихоньку возвращаться домой. Но буквально в миле от дома я услышал оклик. Он пробрал меня до мурашек. — Фрэнсис! Эй! Ублюдок! — это был Винсент. Он бежал мне навстречу, я не успел толком ничего понять, как он схватил меня за шиворот и поволок в сторону, где стояли остальные его приятели, те, про которых Терри говорил, что они банда отморозков. У меня сердце на хрен в пятки ушло. — Это он? — спрашивает кто-то из них. — Он, — Винсент тащит меня с силой, а я пытаюсь сопротивляться, но куда мне было, я был почти на полторы головы ниже, — сейчас будешь отхватывать, Фрэнни. — Не зови меня так! Не зови! — а у меня внутри поднимается какое-то дикое чувство злости на него, на всех этих ублюдков, которые считали себя лучше других. На всех них. — Как скажешь, я тебя теперь буду звать проще — сучка, — он швыряет меня в землю, я едва успеваю выставить руки перед собой, а затем толкает ногой в спину, — тащи свою задницу, сучка! — Че, куда его? — На заброшку, надо проучить ублюдка. — Винсент, — когда я слышу это, меня начинает колотить от страха, — прошу, пожалуйста, не нужно… Винсент. — Закрой свой поганый рот, мать твою! Я тебе слова не давал! — он отвешивает мне еще удар и снова хватает за шиворот, тащит меня вперед. Остальные идут за нами следом. — Так что он натворил, Винс? — Он разрушил мою семью, — он говорит это с обидой. — Ууу, — остальные подвывают и поддерживают его, — выходит, напросился.       Я пытаюсь сопротивляться, но ощущаю сзади удар по ногам, а потом двое берут меня под руки и продолжают тащить вперед. Кровь стучит у меня в висках. Мне так страшно, ты себе не представляешь. Я вижу впереди заброшенное здание и поросль деревьев снаружи. Место, куда вряд ли кто-то ходит. Место, откуда вряд ли можно позвать на помощь. Моё тело трясётся от этого адского страха. Что он сделает со мной? — Винсент, прошу тебя, — я пытаюсь его умолять, пока мы идем, но он слишком обижен для того, чтобы просто меня слушать. Слишком обижен и слишком зол. — Я тебе давал шанс просто уйти, ты не послушал. Настало время расплачиваться, — он глядит на меня своими угольными черными глазами, которые кажутся мне жестокими и меня накрывает новая волна страха.       Заброшка становится ближе, а меня колотит всё сильнее с каждым новым шагом. Когда мы заходим внутрь, он швыряет меня в землю. Они окружают меня со всех сторон. Пятеро. Пятеро ублюдков таращатся на меня с какими-то звериными оскалами, сверху вниз, будто я какое-то дерьмо под их ногами. — Раздевайся. — В смысле «раздевайся»? — Снимай свою гребаную одежду, ты, сучка! — он толкает меня ногой и начинает стягивать с меня кофту с высоким горлом. Я цепляюсь за нее руками и не понимаю, какого черта он задумал, — отдай сюда! — Полностью раздевайся, засранец, — кто-то выкрикивает из толпы, а я не слышу ничего, кроме стука крови в ушах. — Давай, чего застыл! — Винсент пихает меня ногой в спину, а затем валит на землю, садится на меня сверху и командует другим, — стащите с него остальное. — Винсент, что ты делаешь? — а я смотрю на него стеклянными глазами и ничего не понимаю, зачем это нужно.       Он крепко прижимает меня к земле, его лицо не выражает ничего, кроме чистой злости. Я чувствую, как кто-то стягивает с меня штаны и откидывает их в сторону. Затем ощущаю удар по ногам, резкий, острый. Винсент слезает с меня, стоит надо мной и смотрит на меня сверху вниз, после чего наступает мне ногой на горло, а я цепляюсь руками за его ногу и пытаюсь убрать его с себя. Он не перестает кричать мне в лицо, что я дерьмо, интернатский выродок, что лучше бы я сдох, чем попал в их семью, что я дьявольское отродье и что от меня одни проблемы. — Сраный уродец, возвращайся туда, откуда вылез! — он убирает ногу и начинает лупить меня по ребрам, — давайте, что встали? Его надо проучить!       Остальные слушают его с полуслова, и я чувствую, как на меня обрушивается множество ударов со всех сторон, я закрываю лицо руками, а они отбивают мне ноги и спину. Я не слышу ничего, кроме стука своего собственного сердца, их смеха, и не чувствую ничего, кроме боли. Жуткой, острой боли, моё тело в ней будто утопает. — Кретин! Не трогай его лицо, меня отец потом пришьет!       Он хватает меня за волосы, поднимает на ноги и швыряет в землю. Снова и снова. Поднимает и швыряет. Опять. И опять. Я уже едва держусь на ногах, я чувствую, как они начинают быстро распухать от ушибов. — Стой, когда я с тобой говорю, ты, сучка! — он крепко держит меня за волосы и заставляет смотреть в свои глаза, — будешь еще действовать мне на нервы? А!? Будешь!? — Винсент, умоляю… прости меня… прости… я больше не буду… — я едва дышу от этой боли, мои руки трясутся крупной дрожью, — умоляю тебя, пожалуйста. — Эй, покажи его, — один из них подходит ближе и сует мне в лицо телефон, — посмотри в камеру, говнюк. — Не похоже, чтобы он что-то понял, — голос доносится откуда-то сзади. — Я тоже так думаю, — Винсент швыряет меня на землю, а сам отходит, закуривает, а потом садится на корточки и смотрит на то, как я пытаюсь встать и отползти от них, — надо еще раз объяснить.       Он делает пару затяжек, хватает меня за волосы, и я чувствую, как мою шею что-то прижигает. Я начинаю кричать от этой острой, жгучей боли, а он снова прикасается к моей шее горящей сигаретой. — Умоляю, Винсент, остановись, прошу… — слезы текут по моему лицу, я чувствую пыль на своих губах и жуткий страх. В горле пересохло от ужаса. — Давай, сделай что-нибудь еще, видос какой-то вялый получается, Винс, — ублюдок с рыжими волосами продолжает тыкать мне своей камерой в лицо. — Ты прав, — он хватает меня за руку, тянет на себя, садится на землю и притягивает меня еще ближе, обхватывает меня обеими ногами и прижимает одной рукой, а затем чиркает зажигалкой прямо перед моим лицом, — я тебя сжечь могу прямо сейчас, сучка. Хочешь, чтобы я тебя сжег? — Нет, прошу, Винсент… пожалуйста, не надо, — я вижу огонь от его зажигалки прямо перед своими глазами и мне кажется, будто я сейчас в обморок упаду от страха. Огонь колышется в паре дюймов от моего лица, я чувствую своим носом его тепло, у меня голова кружится от ужаса. — Дай сюда свою руку, сучка. — Нет, умоляю тебя, Винсент. — Умоляй меня, да… еще, чего ты замолчал? — он хватает мою руку, чиркает зажигалкой и подносит его к моему запястью, я ощущаю жар огня и начинаю брыкаться, — не дергайся, ублюдок! — Прошу, Винсент, прекрати, не надо, пожалуйста! — я изо всех сил пытаюсь вырваться, но он еще крепче сжимает своими ногами моё избитое тело и прижигает мое запястье. Я начинаю визжать, как резанный, когда огонь сжигает мою кожу. Это настолько больно, настолько, что кажется, будто я сейчас отключусь. — Держите его крепче! Помогите мне, мать вашу!       Я вижу, как он пытается держать меня окровавленными руками. Откуда эта кровь? Я мельком оглядываюсь на свое тело. Это моя кровь. Столько крови. Так много. Откуда? Откуда ее здесь так много? Все мои руки в мелких ссадинах, кожа на моем боку лопнула от удара и теперь кровоточила. А я всё никак не мог понять, почему так много крови. Он убрал зажигалку и снова швырнул меня на землю. Я не успел выставить руки. Лишь взглянул на свое сожженное запястье, которое горело от боли, как проклятое. Я пытался встать, но не мог, боль отдавалась во всем моем теле. А рыжий ублюдок снова подошел ко мне, наклонился сверху и опять начал тыкать в меня своим телефоном, а я пытался свернуться в клубок и охватить отбитыми руками свои покорёженные ноги. — Эй, и это всё? Думаешь, с него хватит? — Насрать мне на него, — Винсент садится на землю, снова закуривает, я слышу, как он чиркает этой проклятой зажигалкой, — делайте с ним что хотите. На него всем плевать. — Что, правда? Прямо, что угодно? — рыжий спрашивает это с каким-то восторгом. — Что хочешь. — Эй, Стив, подержи камеру. — Это еще зачем? — Я хочу с ним немного развлечься, ну, подержи сраную камеру, кретин!       Когда я слышу это, меня окатывает новая волна ужаса. Что значит «развлечься»? Я поднимаю на него глаза, и вижу, как он расстегивает свои штаны. Я пытаюсь отползти, как можно дальше, а он хватает меня за перебитую ступню и тянет на себя, я оказываюсь под ним, а мне становится до одури страшно. Он ведь не может этого сделать. Не может ведь. Он ведь не совсем больной? — Куда ты? Решил от меня удрать? — он стягивает с себя штаны, запускает руку в трусы, а я слышу громкий смех откуда-то сзади. — Посмотри на этого идиота, ах-ха-ха, — смех разносится по всей заброшке, — эй, Стив, тебя Мэнди не поймет. — Гомик сраный, ах-ха-ха… — Он почти что баба, посмотри на его лицо, — он хватает меня за подбородок и наклоняется к моему лицу, близко-близко, совсем рядом, — я тебя сейчас так трахну, звезды из глаз полетят. — Умоляю тебя, не надо, прошу… — я смотрю в его глаза, а по моим щекам текут слезы ужаса. Неужели это всё? Вот так? Так всё будет? — Эй, кончай скулить, раздражаешь, — он с силой разводит мои ноги и пролезает между ними, я чувствую его гребаный член своей кожей, начинаю дергаться, что есть сил, лишь бы он не сделал это. Только не это. Он пытается прижать меня к земле, но когда не удается, отвешивает мне звонкую оплеуху. — Не бей его по лицу, твою мать, я же сказал!       Он сжимает мои руки и заводит мне их за голову, стягивает с меня белье, берется второй рукой за свой член и снова пытается мне присунуть. Елозит по моим бедрам, но не может вставить, а этот страх так стучит в моей башке, что я готов с ума сойти. Я пытаюсь дотянуться до его лица, чтобы укусить ублюдка, но не достаю, он слишком плотно прижимает меня. Я кричу, что есть сил, а он лишь сильнее сжимает мои руки и тычет в мою ногу своим членом. — Черт, не дергайся, засранец! Я не могу попасть! — Что, у Мэнди ты тоже дырку найти не можешь, Стив? Ах-ха-ха… — Заткнитесь нахрен! — Эй, сюда кто-то идет! — Бежим, идиот! Там старшеклассники! — я слышу шаги за спиной, они бегут врассыпную, а я остаюсь лежать на бетонном полу, весь в крови и грязи. Я лишь таращусь в бетонный потолок, пытаюсь отдышаться и до сих пор не могу поверить, что он не смог этого сделать. Голова идет кругом, тело горит от боли, я чувствую эту кровь на своих губах. Слышу приближающиеся ко мне шаги, их много, мужские и женские голоса. Мне так страшно, но я не могу уже подняться. — Эй? Смотри, там кто-то лежит. — Черт, что здесь произошло, — он склоняется надо мной и заглядывает в мое лицо, — ты жив? — По-помогите, пожалуйста… — Клэр, звони врачам! — мужской голос разносится по всему зданию, но я слышу лишь отголоски в своей голове, — кто с тобой это сделал?        Я слышу лишь глухие звуки, а потом медленно погружаюсь во тьму. Прихожу в себя я только в больнице, рядом сидит Сара, держит меня за руку, ее глаза распухли, видно, что она плакала. — Милый? Ты очнулся, о Боже, — она ласково меня обнимает обеими руками и снова всхлипывает, — кто это сделал, Фрэнсис? — Я… э… я не… — я вспоминаю Винсента и его друзей и понимаю, что если сдам их, они меня просто убьют, — я не знаю. Я не помню. — Как не помнишь? Совсем? Этих ублюдков надо наказать! — она с жалостью осматривает меня, — кто мог сотворить такое? Что за люди! — Я рад, что ты здесь, Сара. — Фрэнсис, ты должен вспомнить. Они должны понести наказание.       Должны, но тогда я пожалею еще больше. — Я не помню ничего, Сара. — Бедный мальчик, Боже… Фрэнсис… — она прикасается губами к моим разбитым пальцам, гладит мои запястья, смотрит на меня слезящимися глазами, а я пытаюсь ее успокоить. — Мы обязательно их найдем.       Я никому ничего не сказал, а их так и искали безрезультатно по всей округе. Они диагностировали у меня разрыв внутренних органов, ожоги и травму головы. Спустя две недели я вернулся обратно домой. Винсент встретил меня с привычной злобой во взгляде, а потом подошел ко мне совсем близко, вплотную и добавил: — Я закончу то, что начал.       Я больше даже глаза на него не поднимал, до чего этот ублюдок меня пугал. За ужином я больше не разговаривал, даже если Сара что-то спрашивала. По крайней мере, при нем с ними я больше заговаривал. Но она меня очень поддерживала, несмотря на это. Каждое утро приносила мне в комнату куриный бульон с сухарями. Даже Терри выражал слова поддержки, хотя от него сложно было добиться чего-то подобного. Они были хорошими людьми, они оба, правда. Наверное, лишь благодаря ним я еще не до конца растерял веру во что-то хорошее. — Винсент, мне звонили из школы, — Терри начинает отчитывать его в своем любимом тоне, а я уже понимаю, что вечером мне не поздоровится.       Всякий раз, когда Терри отчитывал его при всех за ужином, Винсент зверел и искал того, на ком можно было спустить свой гнев. Благо, далеко ему ходить не приходилось, я всегда был под рукой. — И что? — Ваша шайка избила какого-то очкарика, и теперь его родители намерены подавать иск. Ты в своем уме? — Да брехня это всё. — Какого черта мне теперь с этим делать? Сколько еще ты будешь создавать мне проблемы, мать твою?! — Терри снова стучит по столу. Он всегда так делал, когда злился на Винсента.       Мне хочется сказать Терри, чтобы он успокоился, чтобы перестал отчитывать его, ведь тогда мне будет лишь хуже, но мне так страшно. Мне страшно даже слово лишнее сказать вслух. Странно, но Терри никогда не кричал на меня. Может поэтому Винсент так срывался на мне. Они оба относились ко мне хорошо, в отличие от него. Винсент получал постоянно, в основном от Терри, Сара же просто расстраивалась, когда он отказывался ей в чем-то помочь. — Долго это будет продолжаться!? Ты решил загреметь в колонию для малолеток? — Я не… — Закончи хотя бы чертову школу, а потом катись на все четыре стороны! — Терри даже слова ему сказать не дает. — Знаешь в чем проблема, пап? — Винсент срывается на него, в первые, пожалуй, — знаешь, в чем гребаная проблема? В вас! Вас никогда нет рядом. Вы с одним ребенком справиться не можете, но решили завести еще. Типа он лучше меня? Это вы так решили очистить свою совесть? Со мной не получилось, с этим отбросом получится?! Так что ли?!       Я съеживаюсь и опускаю голову еще ниже. Мне страшно. Мне конец. — Вышел вон!       На следующий день, как и ожидалось, он ворвался в мою комнату, пыхтя, как разъяренный зверь и начал швырять всё, что видел на своем пути. Я был на больничном, поэтому пока не ходил в школу, родители были на работе, а я смотрел в его лицо и понимал — мне не жить. — Я тебя убью, ты, выродок! — он хватает меня за воротник и стаскивает с постели, кричит, что есть сил, — я избавлюсь от тебя, сукин ты сын! Ты больше не будешь портить мне жизнь! — Винсент, прошу, я не виноват в этом… — я цепляюсь за его руки, а он сдавливает мое горло так сильно, что в глазах темнеет. — Гребаное дьявольское отродье! Откуда ты вообще вылез, твою мать?! — он смотрит в мои разноцветные глаза, а его зубы скрипят от злости, а я не отвожу от него глаз, мне не хватает воздуха, — я выдеру твои глаза! — П-пожалуйста, Ви-нсент… — я не могу ни вздохнуть, ни выдохнуть, я теряю кислород, я теряю жизнь. Тело немеет и становится каким-то ватным, я его почти не чувствую. Из-за нехватки кислорода оно словно растворяется, мои пальцы немеют, а я всё еще таращусь на него, сквозь красную пелену в глазах и мысленно молю его остановиться. — Ааа!!! — он визжит мне в лицо и швыряет обратно на постель, начинает дергано ходить по моей комнате, а я прикасаюсь к своему горлу, хватаю ртом воздух, — сука!       Он скидывает со стола мои вещи, тетради и книги летят на пол, лампа разбивается вдребезги, а потом его взгляд падает на мою гитару. А мое тело словно окатывает волна тока. Только не она. Он хватает ее за гриф и размахивается, а я кричу ему, словно раненный пес. — Нет! Прошу, Винсент, только не она, умоляю! Винсент! Я пытаюсь вскочить с кровати и остановить его, но он с силой опускает ее и разносит в щепки о стену. Гитара издает мягкое бренчание, струны лопаются, а она трещит и рассыпается в его руках. А я поверить не могу. Она была самым дорогим, что у меня было, за всю мою ебаную жизнь. А он взял и разрушил всё. Он забрал у меня всё. Гребаный сукин сын забрал у меня ее. Ее ведь мне Сара подарила. — Ублюдок долбаный! Как ты мог! — я кричу ему сквозь слезы, кричу, что есть сил и колочу его в спину, а он не перестает разносить ее о стену, — остановись! Хватит! Прекрати это, твою мать! — Че ты сказал? — он швыряет ее на пол, гриф треснул пополам, а у меня слезы катятся сами собой. Она ведь была мне так дорога. — Ненавижу тебя, ублюдка! — я толкаю его с силой, а он хватает меня за шиворот и выволакивает из комнаты, тащит вдоль по коридору, а потом, останавливаясь на мгновение, резко спускает с лестницы. Я лечу, не успевая выставить руки вперед. Пока лечу, слышу громкий хруст сломанных костей. Боль, разливающаяся по телу такая адская, что из меня вырывается этот проклятый крик. Я лежу на полу, прижимаю к себе сломанную руку, а во мне горит лишь злость и боль. Я отомщу этому выродку, отомщу, как только доберусь. Клянусь тебе.       План вынашивать долго не пришлось. Винсент был крупнее меня, и так как в честной схватке я бы его не уделал, поэтому действовать пришлось изящнее. Следующим вечером я пошел в ванную, открыл шкафчик и выгреб оттуда все таблетки, что только нашел. Я сгреб их, разложил, измельчил донышком от стакана для зубных щеток, высыпал всё в свою кружку и пошел в кухню. Я открыл холодильник, взял газировку, которую пил только он. Открыл крышку, да засыпал содержимое своего стакана в бутылку. Закрутил, да поставил обратно. Осталось лишь ждать. Больше этот ублюдок никому не доставит проблем.       Через два часа он спустился вниз. Я подошел к двери и прислонил ухо, прислушался. Он на кухне. Достал что-то из холодильника и пошел наверх. Я тут же спустился вниз, открыл холодильник, чтобы убедиться в том, что он взял газировку с собой. Так и есть. Бутылки, которая стояла тут пару часов назад нет. Отлично. Остается лишь подождать совсем немного. Чуть-чуть. Я возвращаюсь в свою комнату, но периодически слежу за тем, чтобы он никуда не выходил. Пока всё идет точно по плану.       Ночью я не сплю, лишь жду. Может он уже умер? А может, нет? Надо ли проверить? Прошло уже пять часов. Наверняка этот ублюдок уже дохлый лежит. Я встаю с постели и иду проверить. Все-таки нужно посмотреть, что да как. Я осторожно открываю свою дверь, прохожу вперед по коридору, до его комнаты, очень осторожно касаюсь ручки и открываю. Внутри слышится какой-то глухой стон. Я подхожу ближе и сажусь на корточки рядом с его постелью, буквально напротив, включаю лампу и заглядываю в его лицо. Он еще жив. Черт. Но как так? Там была уйма таблеток. Этот кусок дерьма должен был уже умереть ко всем чертям. — Эй? — я тыкаю его пальцем в лоб. — Ты, сука… ты что со мной сделал? — он еле язык ворочает, весь вспотел, побледнел и выглядел, как умирающий, его угольные, черные глаза казались нечеловеческими. Он всё таращился на меня, и эта злость в нем была даже сейчас, на пороге смерти, — это ты, выродок. — Погоди немного, я тебе сейчас покажу, кто здесь выродок, — я снова тычу ему пальцем в лоб, — не хочешь начать меня умолять, чтобы я этого не делал? Также, как и я тебя, помнишь? Умолял тебя остановиться. — Я тебя урою, дьявольское ты отродье, — он пытается поднять руку, но у него ничего не выходит. — Ты забрал у меня самое дорогое, что у меня было, ты, ублюдок! — когда я вспоминаю о разбитой гитаре, что подарила Сара, злость внутри меня вскипает. — Тебе пиздец завтра. Лучше вали из дома, уродец.       Я оглядываюсь в поисках хоть чего-то, что мне подошло бы. На его столе я замечаю шариковую ручку. Я хватаю ее, не глядя, и возвращаюсь к его постели. Мои руки трясутся, как сумасшедшие, но не от страха. На сей раз не от страха. Меня колотит от злости. Я готов был разорвать эту тварь на куски. Так сильно, что сердце стучало у меня в ушах. Так сильно, что в глотке всё пересохло. Так сильно, что я едва мог дышать. — Ааа! — я крепче сжимаю шариковую ручку и засаживаю в его левый глаз, он начинает так сильно визжать, что я не могу остановиться. Не должен. Он привлечет слишком много внимания. Он должен сдохнуть тихо. Глядя лишь в мои глаза.       Я вынимаю ручку и засаживаю во второй, снова и снова. Я держу его за чертову глотку и втыкаю эту проклятую ручку в его лицо, раз за разом. Я чувствую себя странно. Так странно. Во мне словно была лишь чистая злость, неконтролируемая ярость и желание уничтожить его без остатка. Я бил его даже когда он перестал дышать. Я не мог остановиться. Я словно впадаю в какое-то неконтролируемое состояние и не понимаю вообще, что происходит. Словно аффект, которым ни я управляю, а который управляет мной.       Я открываю глаза лишь в машине скорой помощи. Откуда-то издалека я слышу плач Сары. Мне так жаль, Сара, Господи, мне так жаль. Я чувствовал перед ней просто громадную вину. Я в жизни не чувствовал ничего подобного. Эта вина будто заполняла собой всю мою голову, а мне сложно было ее выносить, пока я слышал ее плач. Она рыдает, и я слышу, как говорит: — Мои мальчики, о, Боже.       От меня отказались в первый раз. Они не могли меня оставить, просто не могли. Я убил их сына. Их единственного сына. Каким бы дерьмовым он не был, но они его любили. Однажды Сара пришла ко мне в больницу. Не знаю, почему она так хотела взглянуть в мои глаза еще раз. А еще она сказала, что они нашли то видео. То самое видео с заброшки, которое они снимали. Она сказала мне лишь одну фразу, а потом просто исчезла из моей жизни, словно ее там никогда и не было. Она сказала: «Мне жаль, что всё так вышло». А я ей ответил: — Спасибо, что подарила мне мечту. Я тебя не забуду, Сара.       Мне было тринадцать, а потому единственным верным решением было снова вернуть меня обратно в «Последнюю надежду». На сей раз еще более сломанного, чем прежде. С моим новым недоверием к миру. С моей рухнувшей верой в хорошие семьи.