Мой новый ад

       Следующим утром меня разбудил крик Леи. Не успев продрать глаза, я пошел на его звуки. Странно, но они доносились из левого крыла поместья, оттуда, куда нам было запрещено заходить. Когда я спустился вниз, голоса стали лишь громче. Голос Леи и Кейдена. Слышно было, что он тащил ее в левое крыло, а она пыталась сопротивляться изо всех сил. Она всё кричала, что не хочет этого, что должен быть другой выход, она раз за разом кричала, что не хочет этого снова, а я стоял, как вкопанный, вцепившись мертвой хваткой в лестничные перила, ведущие на второй этаж, и сдвинуться с места не мог. Какого черта там происходило? — Кейден, умоляю, не нужно, прошу, — ее голос, пронзительный и болезненный раздавался по всему первому этажу. — Ты дура, я тебе что говорил?! — он крепко держит ее за руку и тащит за собой, а она пытается цепляться за дверные проемы и продолжает кричать, — ты должна была пить ебаные таблетки! Ты сама в этом виновата, мать твою! — Пожалуйста, я не хочу, Кейден!       Ее крик становится громче, но никто на него не реагирует. Эвер продолжает сопеть в своей постели, как и все остальные. А я таращусь на них из-за угла и не представляю себе, чем я могу ей помочь и стоит ли вообще в это лезть. За всё это время, что я здесь нахожусь, я впервые видел его таким, но глубоко внутри почему-то у меня именно такое представление о нем и было — спокойный снаружи и с бушующим адом внутри. — Богом клянусь, я тебе шею сверну, если ты еще раз меня ослушаешься, слышишь?! — он хватает ее за волосы и кричит ей прямо в лицо. Видно, как ее трясет от ужаса, и она больше не пытается говорить ему что-то против.        Когда они оба исчезают в комнате в левом крыле поместья, я спешу вернуться в свою постель. Не хватало, чтобы меня здесь увидели, черт. Сердце всё еще колотится, как проклятое, руки трясутся, в моих ушах до сих пор стоит ее дикий крик. Я вспоминаю, каким он был вчера, и каким я видел его сегодня и, клянусь, это были два разных человека. Два абсолютно непохожих друг на друга человека. Мне так страшно думать об этом в одиночку, что я спешу разбудить Эвера. — Эвер? — я трясу его за плечи, — слышишь меня? Проснись же! — Отвали от меня! — он недовольно отталкивает меня и отворачивается на другой бок. — Черт, там какая-то хрень творится, прошу, Эвер, — я продолжаю толкать его, — пожалуйста, мне страшно до усрачки, проснись же. — Чего тебе надо? — Там внизу, там Кейден и Лея… там что-то не то происходит, он утащил ее в левое крыло, туда ведь нельзя заходить, — я тычу пальцем в сторону двери и даже не знаю, как объяснить, чтоб звучало адекватно, — она пыталась вырваться, но он… — И что дальше? — он смотрит на меня сонными глазами и спрашивает безразлично. — Как это «что дальше»? Она кричала, как сумасшедшая и явно не хотела, чтобы он так поступал, и… — Просто забудь. Эта дура сама виновата, — он говорит это точно так же, как и Кейден говорил ей мгновение назад. — Э, ч-что? Что значит, сама виновата… она выглядела так, будто ее принуждают к чему-то, и она была явно этим недовольна. — Он ей не раз говорил про таблетки и про последствия. Не захотела его слушать, так пусть теперь отдувается, овца. И ты туда не лезь, иначе тоже пожалеешь. — Как ты можешь так говорить? — я ушам своим не верю. Как он мог настолько безразлично относиться ко всему этому. — Так и могу. В этом доме есть свои правила, и они должны выполняться, понятно? — Что еще за правила? И что за таблетки? — Таблетки от детей. — Что ты имеешь в виду? — я таращусь на него с непониманием, о чем он, мать его, говорил вообще? — Их пьют, чтобы не беременеть, ты что, совсем отсталый? — он говорит и смотрит на меня, как на придурка, будто это какие-то очевидные вещи, и каждая малолетка должна о них знать. Я вот впервые о таком вообще слышу. — Зачем ей такие таблетки? Ей ведь всего семнадцать, — у меня это в голове не укладывается. — Я не понимаю, о чем ты говоришь, — он глядит на меня с подозрением, будто мы общаемся с ним на разном языке. Серые стальные глаза блестят в лучах солнца. — Ты считаешь это нормальным? Всё это? То, что происходит с Леей? — Ну, конечно, а ты нет? Как, по-твоему, всё должно быть?        У него такой непонятливый вид, будто я какой-то чертов пришелец. Будто я прогоняю ему такой бред, который он вообще впервые слышал. А потом я вспомнил, что из своего поместья он не выезжает и единственная его связь с миром за пределами это Кейден и Амелия. Выходит, что это они ему внушили то, что это нормально? Выходит, что Эвер в принципе не знает, что такое нормально, так?        На том я считаю, что мои расспросы и мольбы о помощи бессмысленны. Для него то, что случилось, было нормой, и делать с этим что-либо он просто не считал нужным, да и важным тоже. Но какого черта с этим было делать мне? — А как принято в твоем мире? — он садится на подоконник, напротив меня, — что нормально там? — Ну, не знаю… в моем мире тоже девчонки, не старше меня самого, беременеют, но там это не считается нормальным. Понимаешь? К этому не относятся так, как относишься к этому ты. — А что в этом такого? Пусть пьют свои таблетки, и им не придется беременеть, все просто. Разве нет? — он праздно пожимает плечами, будто это какая-то сущая ерунда. — Ты очень многого не понимаешь, Эвер, — я смотрю в его глаза, а в них ни капли сожаления, ни капли сочувствия, ни капли понимания. — Это ты ни хрена не понимаешь. Делаешь из всего трагедию. Тебе так жить проще что-ли?       Перед завтраком Амелия встречает нас внизу в общем зале с маленьким подносом в руках. На нем стеклянные стаканы с напитками, а у меня вся эта история всё еще стоит в глотке и аппетита никакого. Я вообще не мог думать больше ни о чем, кроме как о том, что произошло утром. А еще я всё думал о Лее. С тех пор, как Кейден утащил ее в левое крыло, она так и не вернулась. На завтраке ее не было, зато Марлин уже было лучше. Она всё еще была бледна, но уже вышла из своей комнаты. — Фрэн, дорогой, выпей, — Амелия с улыбкой протягивает мне стакан, — вам нужно побольше пить, не хочу, чтобы вы болели, как Марлин. — Я рада, что с тобой всё в порядке, — Айрис гладит ее по плечу. — Брэм, позови своего брата, — Амелия машет Эверу, — и ты иди сюда, Эвер, дорогой.       Амелия перед каждым завтраком заталкивала в нас тонну фруктового и овощного сока. Она говорила, что это зовется смузи. Впервые такое слышал, но на вкус было неплохо. В «Последней надежде» такого не было. Амелия тряслась над нашим здоровьем и постоянно пичкала нас этими фруктовыми деликатесами. Я ей постоянно повторял, что я здоров и со мной всё в порядке, уж я-то знаю, а она гладила меня по волосам, нежно улыбалась и не переставала говорить о том, что боится за нас и не хочет, чтобы в этом доме случилась еще одна трагедия. Я подумал, что она имеет в виду недавнюю смерть Самуэля, но я не стал уточнять, чтобы не давить на больное. Я просто глотал ее коктейли и был ей благодарен, ведь она была, пожалуй, единственной здесь, кто не вызывал во мне тревоги.       После завтрака мы с Эвером пошли в конюшню, он давно хотел научить меня кататься на лошадях, а я всё еще их боялся до усёру. Как только мы вошли внутрь, в нос ударил запах навоза и сухой травы. Они стояли в своих стойлах, ржали и лязгали копытами. Я сразу вспомнил ту поездку на лошади с Кейденом, вспомнил, каким тогда он был заботливым со мной, каким он был нормальным, как по родному прижимал меня к себе. Сегодня он был совсем не таким. — Раз ты теперь часть этой семьи, ты должен знать всё о лошадях, потому что это всё однажды достанется нам, и мы обязаны будем продолжить это дело, слышишь меня? — он окликает меня, пока я таращусь на одну из лошадей. Глубина огромных, круглых, угольных глаз уставилась на меня и, казалось, смотрела в самую мою душу. Меня до черта пугал ее взгляд. Она смотрела на меня так, будто вот-вот готова была меня сожрать. Отчего-то мне казалось, что они все хотят меня сожрать. Жуткие животные. — Она ведь может убить, да? Чисто теоретически? — Не убьет, если ты не будешь делать чего-то, что ей может не понравиться, — он подходит к ней ближе и кладет свою маленькую бледную руку ей на нос, — ее зовут Тиффани, и она пережила моего деда. Скверный был ублюдок. Ты моя красавица, ты молодчина Тиф, пережила этого старого козла.       Он нежно касается губами ее носа и выглядит в этот момент так мило, что я невольно улыбаюсь, глядя на него. — Чем тебе так не нравился твой дед? — Да постоянно шпынял меня и только указывал, что я должен делать. Эвер то должен, Эвер это должен, «тебе уже целых шесть лет, Эвер, в твоем возрасте я был ответственнее, Эвер!», черт, душнее типа было не сыскать во всей Миннесоте, уверяю тебя. Мы все вздохнули с облегчением, когда он кони двинул. — Жестоко. — Эвер! — где-то за спиной раздается голос Кейдена и моё тело, словно бьет током. — Да? — он тут же спешит обратить на него всё своё внимание. — До вечера меня не будет, — он отдает ему маленькую коробку, завернутую в полиэтиленовый пакет, — избавься от этого. — Хорошо, конечно, — он кивает и опускает свой взгляд.        Когда он покидает территорию поместья, я медленно перевожу взгляд на маленькую коробку в руках Эвера. А он, недолго думая, берет ее подмышку, берет небольшую лопату, пару резиновых перчаток и говорит, чтобы я шел за ним. Мы отходим на довольно приличное расстояние от конюшни, а я так и не понимаю, что происходит. — Что мы делаем? — Зароем это поглубже, и дело с концом, — он останавливается, — здесь, это место прекрасно подойдет.       Мы останавливаемся неподалеку от электрического забора, чуть поодаль от конюшни и еще дальше от поместья, небольшой пригорок с зеленеющей на нем травой. Он ставит коробку на рыхлую траву и принимается копать землю небольшой лопатой, что взял с собой. — Ты мне скажешь, что там? — я сижу на корточках и смотрю на коробку перед собой. — Вообще, это не твоё дело, Фрэнсис. — Прекрати меня так звать и скажи мне, что там. — Я же тебе говорил, я буду звать тебя так, как мне нравится. — Скажи мне, что в чертовой коробке, — я уже игнорирую тот факт, что этот ублюдок снова зовет меня полным именем, всё моё внимание приковано к проклятой коробке. — Такой неженке, как ты, лучше не знать, — он скалится мне хитрой улыбкой и продолжает рыть землю. — Эвер, я теряю терпение. Я сейчас сам открою. — Я тебе тогда шею сверну. — Ты ведь это не серьезно, — я усмехаюсь. Что он мог мне сделать? Этот говнюк был почти на полголовы ниже меня. — Еще как серьезно. — Тогда… — я тянусь к коробке и хитро ему улыбаюсь, — проверим?       Он запускает в меня лопату, но промахивается, она пролетает прямиком мимо моего уха и приземляется за спиной, упираясь в землю. Я в шоке смотрю на нее, на него, в его глазах вспыхивает знакомый огонь. Он улыбается мне надменной своей улыбкой, начинает меня провоцировать. — Ну же, Фрэнсис, что ты сделаешь? — Ты спятил?! Она мне чуть в лицо не прилетела, ты, сукин сын! — Так на то и был расчет, — он смотрит на меня этим провокационным взглядом и снова скалится, — ну, чего так завелся, Фрэнсис? — Прекрати меня так звать, мать твою! — мне крышу сносит всякий раз, когда меня так зовут, а он понимал это и будто упивался этим фактом.       Когда я схватил его за горло, дело уже было далеко не в коробке. Теперь мне просто хотелось выбить из него всё дерьмо, чтоб он заткнулся раз и навсегда, чтобы не смел даже думать о том, чтобы назвать меня так хотя бы еще раз. Моё тело словно горело от этой злости. Я сжимал его тонкую шею до хруста в костяшках, а он цеплялся своими пальцами за мои руки и широко скалился мне в лицо. Мои пальцы сдавливали его горло, а он, как и в прошлый раз, лишь смотрел в мои глаза, сдавленно смеялся и улыбался этой побежденной улыбкой, от которой становилось как-то жутко. — Я убью тебя, клянусь Богом, убью тебя, если назовешь меня так еще раз, — я валю его на землю и забираюсь сверху, мои руки до сих пор сжимают его глотку. — Сделай это, — он словно наслаждается этим, не отрывает от меня горящих глаз, а я еще сильнее сдавливаю его горло.       Его глаза наполняются слезами, эта безумная улыбка не сходит с его лица, он продолжает сдавленно говорить мне что-то, но я уже не разбираю, что именно. Я ослабляю хватку, чтобы понять, что именно он говорит, а в ответ слышу лишь горькую мольбу сквозь зубы: — Не останавливайся, прошу, — его тело извивается подо мной, он пытается выдохнуть, но вместо этого из него выходит лишь нежный, продолжительный стон, по его щекам текут слезы, а он крепко держит мои руки на своем горле. — Эвер? — я пытаюсь убрать от него руки, а он вцепился в меня мертвой хваткой и продолжает с силой их сжимать. Я не понимаю его поведение. Я не понимаю его реакцию. Она начинает меня пугать, а я начинаю кричать ему в лицо: — что, блять, с тобой не так?! — Умоляю, не отпускай меня, Фрэнсис, — его стальные холодные глаза закатываются куда-то вверх, а он снова протяжно стонет, открывая рот, после чего отпускает мои руки. Я сижу на нем, с шоком смотрю в его лицо, а он обнимает меня, крепко прижимает к себе и дышит мне на ухо этим тяжелым дыханием, которое буквально обжигает мою кожу. — Эвер? — я пытаюсь встать, но он не дает мне, лишь сильнее обнимает меня обеими руками. — Спасибо… спасибо. — Ты кайфуешь от этого, — я подымаю голову и с недоумением смотрю в его лицо, — тебе это нравится. Когда тебе больно делают, да? — Хах… — он улыбается мне, прикусывая губу, смотрит на меня каким-то влюбленным, жгучим взглядом, а мне становится чертовски не по себе. В его взгляде я видел только удовольствие, чистое, головокружительное, сладкое, и некоторую долю благодарности. Его глаза впервые смотрели на меня с благодарностью и каким-то необъяснимым для меня трепетом. Сказать тебе честно? Мне понравился этот взгляд. На меня смотрел другой Эвер, не тот, с которым мы прожили последние несколько дней вместе. Этот Эвер был другим. Я всё еще сижу на нем и таращусь в его лицо. Этот ублюдок меня просто шокировал. Я даже не знал теперь, как на это реагировать. Меня ошеломляла его частая смена настроений, я за ней почти не поспевал. Он продолжал лежать подо мной, держать меня за руки и таращиться на меня этим нежным взглядом, а до меня всё-таки начало доходить. — Ты поэтому меня постоянно провоцируешь, говнюк? — я тычу ему пальцем в грудь, — чтобы я злился и причинял тебе боль. Тебе в кайф это. Так ведь? — Ты очарователен, Фрэнсис. — Ты больной на всю голову, ублюдок! — я слезаю с него, а он тянет ко мне руку. — Ну, чего ты так завелся? Всё ведь было здорово, так? — Нет! Что у тебя в башке творится, твою мать? — У всех нас свои тараканы, чего так нервничать-то? — Давай уже показывай, что было в долбанной коробке, — я стараюсь съехать с темы, потому что и сам до конца не понимаю, как мне на него реагировать. — Ладно, как хочешь, — он встает и берет ее в руки, снимает слой полиэтилена, — надеюсь, ты неплотно поел. — Что это значит?        Он неторопливо убирает полиэтилен в сторону, заглядывает в мои глаза, а затем касается пальцами картонной коробки. Я сажусь напротив и задерживаю дыхание от любопытства. То, что было мгновение назад, отходит на второй план. А он берется за картонную крышку, снова смотрит на меня с этим огнем в стальных глазах и медленно открывает. Я заглядываю внутрь и чувствую, как тошнота толчками пытается выбраться из меня наружу. Я зажимаю свой рот двумя руками, но не могу отвести взгляда от содержимого. На дне картонной коробки лежит крошечный красный, склизкий сгусток, похожий на эмбрион. Сдерживать свой завтрак внутри удается недолго.