Мой новый ад

      Я стою в дверях, стараясь не сильно выделяться и не привлекать к себе лишнего внимания. Смотрю на всех этих людей, что вновь пришли в наш дом и пристально изучаю их лица. На этот раз ничего не пройдет мимо моего взгляда. Кто-то из них в прошлый раз стал причиной того, что кричала Марлин. И в этот раз я обязан был держать ухо востро, чтобы снова ничего не прощелкать. На этих банкетах творилось что-то странное, говорю тебе, как на духу. Я задницей это чувствовал, но Марлин и все остальные продолжали убеждать меня в том, что всё нормально, и что если я буду так много думать, у меня разовьется мигрень. Какого черта они просто не хотели признать правду? — На что пялишься? — голос Эвера за моей спиной заставляет меня дернуться от страха. — Черт, не хрен так подкрадываться! — Что ты тут делаешь? — он становится рядом и таращится в основной зал. Толпы хорошо разодетых людей сидят за столом, гремят бокалами и что-то шумно обсуждают. — Хочу убедиться. — В чем, Фрэнсис? — Слушай, заткнись лучше и проваливай отсюда, — я лишь злобно взглянул на него и всё, некогда мне было с ним воевать из-за того, что он такой бестолковый говнюк, который мои просьбы с первого раза не понимал. — А у меня есть идейка получше, — он игриво толкает меня локтем в бок и говорит вполголоса, — как на счет стащить у взрослых кое-что покрепче и где-нибудь уединиться, м? — Что? — я перевожу на него взгляд и тут же вспоминаю тот наш вечер под столом, когда Эвер украл у взрослых бутылку бренди. Тот вечер осел в моей памяти каким-то новым блаженным воспоминанием, которое ассоциировалось у меня теперь лишь с каким-то запредельным удовольствием, и это удовольствие не было нам доступно в любое другое время. Алкоголь и впрямь притягивал нас, словно мотыльков на свет. И было в этом свете нечто особенное. — Что-что, стащим, говорю, у них что-нибудь. С тобой или без тебя, я это сделаю, но… — он снова толкает меня в бок и хитро улыбается, — вместе же веселее, так?       Но как же моя цель? Необходимо было проследить за этими богатыми говнюками. Нужно было продержаться до полуночи и посмотреть, какого черта они там делали. Я смотрел на них, на их сальные улыбки и раскрасневшиеся лица, я смотрел на Эвера, в его большие блестящие глаза, заставляющие меня поступить неправильно. И я решил поступить неправильно. — Ладно, но в полночь мы должны за ними проследить, понял? — Ну и за чем ты там следить собрался? — он ухмыляется так, будто то, что я делаю, бред какой-то, будто я тут какой-то херней страдаю. Словно я играю в детские игры, а он мне предлагает забавы для взрослых. — В полночь, понял? Мы должны вернуться к ним в полночь. — Да нормально всё будет, пойдем, — он берет меня за запястье и тащит вдоль кухни, а я послушно иду за ним следом, мельком оглядываясь назад, на всех этих людей, на их лица, на их взгляды. Клянусь Богом, с ними со всеми что-то было не так.       На сей раз Эвер стащил из бара, даже не глядя, потому что мы услышали шаги вдоль по коридору, и времени выбирать не было. Мы спрятались у террасы, прижавшись к стене и заткнулись, не издавая ни звука. Амелия зашла на кухню за закусками из гребешков, забрала поднос и ушла. А мы решили, что остаться на закрытой террасе, в общем-то, было неплохой идеей. Мы взглянули на бутылку. На золотистой этикетке красовалась надпись: «Текила». Не знаю, что такое текила, но пошла она хуже, чем бренди. — Не делай такие большие глотки, иначе тебя вырубит, как в тот раз, дурачок, — Эвер забирает у меня бутылку и делает небольшой глоток, — эта штука куда крепче. — Что значит крепче? — Вставляет сильнее, понял? — он ехидно улыбается мне и смеется над тем, что я ни черта не понимаю.       Нет, серьезно. Тебя может это удивит, но как-то так вышло, что алкоголь обошел мою жизнь стороной. Будто он был в жизни других людей, но в мою даже и не заглядывал, а потому я и не знал о его существовании до сего момента. В «Последней надежде» никакого алкоголя не было, да и с чего бы ему там взяться, там ведь кругом были дети. А те семьи, что меня усыновляли, не употребляли его даже по праздникам. Отчего-то мне «везло» попадать в туда, где люди были помешаны на Боге или на себе, но никак не на алкоголе. Пожалуй, алкоголь я видел лишь по телеку, и то тогда он не вызывал во мне никакого интереса. Но стоило мне его попробовать, и всё словно менялось. — Давно ты таскаешь у них алкоголь? — Пару лет, наверное, — он пожимает плечами, — а может и больше. Как ты заметил, это одна из немногих радостей здесь.       Я поднимаю голову вверх, и ночные звезды плывут перед моими глазами. Ветер, пахнущий ароматом полевых цветов, колышет волосы. Где-то вдалеке слышатся голоса и звон бокалов. Выпитый алкоголь растворяется во мне буквально за пару минут. Я вновь ощущаю, как это удовольствие заполняет мою голову, как тепло разливается по телу, я смотрю на свои руки, а они становятся легкими, словно вата. Эвер смотрит на меня блестящими глазами, я чувствую, как он берет меня за руку, переплетая свои пальцы вместе с моими, делает еще глоток и заглядывает в мое лицо с улыбкой. — Тебе уже лучше? — Гораздо, — я киваю, а смех вырывается из меня сам собой. — Таким ты мне нравишься больше, Фрэнсис. — Не беси меня, Эвер, — я открываю рот, а мой язык начинает заплетаться. — Мне правда очень нравится твоё имя. Почему я не могу звать тебя им? — Потому что все, кто меня так зовет, обращаются со мной, как с дерьмом. И вообще, это гнусная привычка. Нужно быть полным козлом, чтобы звать другого человека полным именем. — Это ты полный козел, раз запрещаешь мне это делать. И вообще, — он делает еще глоток и вновь смотрит в моё лицо этим жгучим взглядом, — как ты меня остановишь, Фрэнсис?       Я вспоминаю, чем кончилась наша последняя потасовка. Мы так и не поговорили. Вид чертового окровавленного эмбриона просто выбил из меня все мысли. После того случая я и думать то ни о чем другом не мог. Два дня к ряду я ходил за ним следом и спрашивал, какого черта. Какого черта в коробке лежит гребаный эмбрион, и какого черта мы вообще его закапываем? И как он вообще оказался в этой коробке? Ни на один вопрос Эвер не дал мне ответа. Лишь сказал: «А что здесь такого? Никогда не закапывал мертвых хомяков? Это почти то же самое». Что, мать твою? Мертвые хомяки? Ты из ума выжил? Я заорал на него и покрутил у виска, а он посмотрел на меня, как на отсталого, и такой типа: «Да сам ты спятил, всё ведь нормально». Мне захотелось врезать ему, но потом я вспомнил, что этому говнюку только по кайфу это будет, и воздержался. В общем, я решил, что ответы могу получить только слежкой. Слежкой за всеми и за всем, что происходит в этом чертовом доме. А тут однозначно что-то происходит. — Фрэнсис, — он тычет мне указательным пальцем в лоб и звонко смеется, — ты такой милый, когда пьяный, Фрэнсис. — Что с тобой не так? — О чем это ты? — он двигается ближе ко мне, садится напротив. — О твоём этом… — я даже не знаю, какое слово сюда подобрать, в голову лезут лишь воспоминания о том, как он лежал подо мной, стонал и глядел на меня этими умоляющими глазами, — это... то, что было тогда, когда мы зарыли коробку. — А что было? — он строит невинное лицо и делает вид, будто ничего такого и не было вовсе. — Ты серьезно? — Почему ты постоянно всему удивляешься? Я-то думал, ты много где бывал и много чего видел, и тебя такие вещи не должны удивлять. Разве нет? — Окей, такое я видел впервые, — я тычу ему пальцем в грудь, — а теперь объясни, какого хрена это было? И что, черт возьми, с тобой не так? — Это сложно объяснить, — он делает еще глоток, отдает бутылку мне, — это началось год назад. Я залез в бар и стащил у отца какую-то бутылку алкоголя, ну знаешь, как обычно. А это оказалась бутылка какого-то охренительного дорогущего алкоголя, который предназначался в подарок кому-то из друзей или вроде того. Он когда увидел, он озверел просто. Он не бил меня, ничего такого, он просто орал, как сумасшедший, а потом схватил меня за горло и едва не задушил. Он держал меня мертвой хваткой, смотрел в моё лицо, так близко, так… — когда он вспоминает это, то облизывает свои губы и снова делает глоток обжигающего алкоголя, — мне крышу так и снесло. Всё, что я мог, это лежать под ним, цепляться за его руки и стонать. До того момента я и понятия не имел о том, что люди вообще способны получать такое удовольствие. Он тоже тогда ни хрена не понял, смотрел на меня, как ты, и не догонял. — Вы самая странная семья, которую я видел, — я забираю у него бутылку и делаю глоток. Моё тело меня почти не слушается. Я облокачиваюсь о стену и задираю голову вверх, вокруг всё плывёт в каком-то тумане, а он садится со мной рядом и поворачивает голову ко мне. — Сделаешь это еще разок, Фрэнсис? — Черт, ты спятил? — А что такого? Я ведь не прошу подтирать мне задницу, я просто хочу… — он берет мою руку и прикасается ею к своей шее, — хочу, чтобы ты меня… совсем немного… — Эвер! — я отталкиваю его руку, перед моими глазами по-прежнему всё плывет, на своих пальцах я до сих пор ощущаю теплоту его кожи. — Хочешь, я сделаю что-нибудь взамен? — В смысле? — я не совсем понимаю. Точнее, понимаю, просто не верю, что он говорит это всерьез, — что ты имеешь в виду? — Ну, смотря, что тебе нравится, — он протягивает руку к моему лицу, касается кончиками пальцев моей щеки, моих губ, — так что?       А я просто таращусь на него и слова из себя выдавить не могу. Он смотрит на меня этим горячим взглядом, а я не могу отвести от него глаз. Легкая, хмельная улыбка кажется еще нежнее, чем прежде. Стальные глаза сверкают в свете холодной луны, а я чувствую, как начинает колотиться моё сердце. Что мне могло быть от него нужно? Я медленно поднимаю почти онемевшие руки и беру его за лицо, приближаюсь к нему еще ближе, шепчу едва слышно: — Мне нужна правда. — Спрашивай. — Тот зародыш, которого мы зарыли, чей он? — Леи, ты совсем глупый? Мог бы и сам догадаться, — он усмехается. — Я знаю, что Леи, ты дурачок, я имею в виду, кто его отец? Кто с ней это сделал? — А я-то почём знаю? Это мог сделать кто угодно из тех, кто сейчас набивает своё брюхо в банкетном зале. — То есть как? — я совсем ничего не понимаю. — Вот так. Они приходят сюда и берут всё, что им вздумается. Думаешь, почему я тебя тогда позвал с собой? — он опускает глаза с какой-то печалью, — я не хочу, чтобы они тебя трогали. — Что было бы, если бы они нас нашли тогда? Да и сейчас. — Ничего хорошего. Еще какие-то вопросы будут? — А… — у меня голова идет кругом, в том числе и из-за выпитого алкоголя, — да… как умерли предыдущие дети, что здесь были? — По-разному, — он праздно пожимает плечами, — Гвен таблеток наглоталась, Эшли просто пропала, я и по сей день не знаю, где она. Марк и Сэм умерли, потому что чем-то болели. Так отец сказал, да и Амелия подтвердила. — Черт… ты так спокойно говоришь об этом. — А как еще мне об этом говорить? Марк с Эшли были полными говнюками, а к Сэму и Гвен я даже привыкнуть не успел, чего мне о них страдать-то? — Думаешь, родители говорят правду? — Мне плевать, если честно. Их нет, и никакая правда их уже не вернет. Узнай я правду или нет, ничего не изменится, Фрэнсис, — он улыбается мне пьяной улыбкой, тянет ко мне свою руку, касается моих волос, — еще какие-то вопросы? — Только шок… — я смотрю сквозь него и всё еще пытаюсь осознать сказанное. — Эй, — он приближается к моему лицу, — с тобой всё будет хорошо. Я это чувствую. Ты нравишься отцу… даже слишком. Он так смотрит на тебя и… — он говорит это как-то ревностно с некоторой долей раздражения. — Что? — Просто не спорь с ним и всё будет хорошо, — он широко мне улыбается, прикасается к моей руке и подносит ее к своей шее, — сделай это.       Я сажусь на него сверху, а он кладет свои руки на мои бедра, смотрит на меня этим провокационным взглядом снизу вверх. Мне хочется врезать ему по морде в этот момент, до чего меня бесит его этот взгляд. — Кончай меня лапать! — Не заводись так, Фрэнсис. — Мне кажется, будто я творю какое-то дерьмо. — Не думай об этом, ладно? — он гладит мои запястья и смотрит на меня с нежностью. Его прикосновения отдаются во всем моем теле приятным теплом, — сделай это.       Я прикасаюсь к его шее и смыкаю на ней свои пальцы, а он шумно вздыхает и не отрывает от меня этого взгляда. Он цепляется за мои руки и надавливает еще сильнее, и я сдавливаю его шею до скрипа. Я вижу, как безумно расширяются его зрачки, его глаза становятся почти черными с отражением горящих вдалеке ламп. Его тонкая, хрупкая шея хрустит в моих руках и в этом ощущении, если подумать, было нечто притягательное. Я сдавливаю своими бедрами его ноги и еще крепче смыкаю свои пальцы на его глотке, а он открывает рот и издает этот протяжный, тонкий стон. Я не отвожу взгляда от его глаз, они привычно слезятся и смотрят лишь на меня. Этот взгляд. Снова этот взгляд, как и в тот раз. Он был настолько притягательным, что мне казалось, будто я готов сделать для него, что угодно в этот самый чертов момент. Ради этого взгляда. Я почти не чувствую своих ватных, онемевших рук, своего тела, лишь головокружение, странный жар внутри и единственное желание — выдавить из него всё. — Не останавливайся, — он кусает свои губы и снова стонет. Огромные серые глаза становятся кристальными от слез, они текут по его вискам и падают на пол крупными каплями, а я всё еще держу руки на его горле и не могу оторваться от его лица. Оно вызывает во мне странные ощущения, незнакомые ощущения, я будто… будто хотел его, черт. Я хочу попробовать его на вкус. Я спятил? Спустя мгновение его тело начинает извиваться подо мной, как и в тот раз, я прижимаюсь к нему еще сильнее, а он хрипло стонет, закатывая блестящие глаза. Когда я убираю руки с его горла, он вновь смотрит на меня таким же влюбленным, ласковым взглядом. Такой редкий взгляд. Он берет мои руки и подносит их к своим губам. — Я обожаю тебя, — он нежно прикасается к ним мягкими губами, а я всё еще ощущаю этот дикий жар во всем теле. — Ты сумасшедший ублюдок, — я падаю на него, кладу голову ему на грудь и обнимаю. Тело плывет от выпитого алкоголя. Его кожа пахнет текилой. — После того случая с отцом ты первый, с кем я это чувствую. — Мне надо порадоваться за тебя? — Не знаю, но я рад.       Ближе к полуночи мы всё-таки решаем выйти из своего убежища и посмотреть, что происходит в банкетном зале. Люди расползлись по всему дому, потому-то в зале мало кто остался. Остальных детей не было видно. На столе стояли недопитые бокалы с алкоголем. Мы пытались звать Брэма с Брамсом и девчонок, но никто не откликался на наш зов. — Наверняка они все в левом крыле. — Посмотрим? — Нам туда нельзя, дурачок. — Мы будем осторожны, — я говорю ему шепотом. — Ты нарвешься, я тебе обещаю. — Эвер, ты видел, что там происходит? — Нет, зачем оно мне? — Разве тебе не интересно? — Отец разозлится, а его лучше не злить. — Ну, разозлится, и что он тебе сделает? Побьет? Так тебе ж только по кайфу это. — Если он и наказывает меня, то не так, ты, недоумок, — он закатывает глаза, когда говорит об этом. — А как? — Просто делает вид, будто меня не существует. Не выношу этот чертов игнор.       Когда мы заходим в левое крыло, голоса становятся громче. Мы идем вдоль по коридору на звуки шума, смеха и пьяного гула, а мое сердце начинает биться сильнее с каждым новым шагом. И всё-таки, где все дети? — Слышишь что-нибудь? — Черт, Фрэнсис, мы должны свалить отсюда. У меня дерьмовое предчувствие. — Мы должны узнать, что там происходит. И кончай уже меня так звать, говнюк!       Мы пробираемся дальше по коридору, впереди большая дверь, за ней голоса, звон бутылок, смех, но не такой, когда весело, а такой, будто над тобой издеваются. Эвер хватает меня за руку и еще раз говорит, что нам нужно свалить отсюда, пока нас никто не заметил. Но я думаю, что мы зашли уже слишком далеко, чтобы поворачивать обратно. Я становлюсь у двери и прислушиваюсь. Мужские голоса, мужской смех, я отчетливо слышу голос Айрис, что она там делает? Никому из нас нельзя заходить в левое крыло, почему ее тогда пустили? Я прикладываю ухо к двери и слышу голос Брамса. Он недовольный, на грани плача. Мне становится страшно за него. А его зачем туда позвали? Он же младше нас всех. Эвер кладет мне руку на плечо и еще раз говорит, чтобы мы убирались отсюда, иначе отец накажет нас обоих, и тогда мы точно пожалеем. Но я его не слушаю, я касаюсь дверной ручки и слегка нажимаю, готовый открыть. Но когда я делаю это, за моей спиной раздается знакомый, холодный голос Кейдена.