Мой новый ад

«Семья Монтгомери». Двумя годами ранее.       Семья Монтгомери — была второй семьей, которая меня усыновила. Когда мне сказали, что меня снова забирают, я был в ужасе. Опять? Я ведь только что пережил весь этот ад, буквально год прошел с тех пор, как меня изъяли из семьи Найтингейл, а теперь я снова паковал вещи, чтобы уехать в свой новый ад. Словом, уезжал я с ужасом и недоверием. После первого усыновления моя вера в хорошее резко пошатнулась. И когда я сел в их машину, я уже им не доверял, хоть они и не производили плохого впечатления. Они жили в Миннеаполисе, у них была своя ферма между Уйаомингом и Форест-Лейк. Она называлась «Санрайз ривер», потому что пролегала вдоль реки Санрайз. От нее до центра города было сорок минут езды на машине. Моего еще раз нового отца звали Алан Монтгомери, он был местным проповедником и у него был свой небольшой приход. Он одевался очень строго, только черные и белые тона, и всегда зализывал волосы назад каким-то дешевым гелем для волос. Мою новую мать звали Роуз Монтгомери, и она была миссионеркой, а занималась она тем, что ходила по домам, раздавала буклеты и книги католического содержания. Она говорила, что цель ее жизни — это донести до людей слово Божье. Когда я это услышал, я сразу понял, куда я попал. Я попал к чертовым религиозникам. — А дети у вас есть, помимо меня? — я спрашиваю, а сам смотрю в окно машины на бескрайние поля с сухой травой. Мы явно ехали в какую-то глушь. — Да, у нас много детишек. — Да? И сколько? — У тебя будет еще два братика и две сестренки, — Алан говорит это так нежно, с добротой. Мне даже на секунду становится тепло от его тона, — они все такие хорошие ребята. — Мгм, — я киваю головой. Да уж. Все они такие хорошие ребята. Я уже не верю ни единому их слову. Про Винсента мне тоже говорили, что мы с ним обязательно поладим, и что в итоге? — а что у вас за ферма? Там есть животные? — О, да, у нас очень много животных, — Роуз завелась, акцент у нее был такой смешной, немного провинциальный, — у нас целое поголовье скота, свиньи, кролики, домашняя птица, даже есть курчавые гуси, такие красивые. Мы их для разведения держим. Работы на ферме много, уж поверь, дорогой. Рук всегда не хватает. — Я понял.        Когда мы приехали, нас тут же встретили остальные их дети. Они все подбегали ко мне, обнимали меня за плечи и представлялись. Я и половины имен не запомнил, скверная у меня на них была память, ничего не могу с собой поделать. Но честно тебе сказать? Мне понравились они все, все эти дети. Они были такими вежливыми, такими учтивыми и услужливыми, такими дружелюбными, что поначалу меня это даже обескуражило. — Меня зовут Лили, а это Элис. — Привет, мы очень рады, что ты станешь членом нашей семьи, — она заботливо меня обнимает. Так заботливо, что я даже не совсем понимаю, чем я заслужил такое отношение с их стороны. Я ведь еще им даже имени своего не сказал. — Привет, я Эрик, а это Джим, — он протягивает мне хрупкую, тонкую руку и вяло ее жмет. — Меня зовут Фрэнсис. — Фрэнсис, давай мы покажем тебе нашу ферму. — Нет, нет, сначала я хочу показать ему наших кроликов! — Лили канючит тонким голоском. — Давай сначала покажем гусей! Они такие смешные! — Эли хлопает в ладоши. — Я с радостью посмотрю с вами всё, — а я стою с чемоданчиком в руках и лишь нежно улыбаюсь им.       Боже, эти дети были прекрасны. Честно тебе говорю, я в самом деле так подумал. По дороге из «Последней надежды» мы заехали на какую-то городскую ярмарку и накупили там сена для скота и тыкв к столу. Взрослые принялись разгружать фургон, дети подключились следом. Я решил, что я и должен помочь. Мы вместе разгрузили целый фургон, а затем мои новые родители принялись показывать мне свой дом.       Своей собственной комнаты у меня не было. Да и дом у них оказался весьма скромным по меркам Миннеаполиса. Он был вроде большим, но место как будто распределено было не совсем целесообразно. Я, конечно, говорить им об этом не стал. Я ж не совсем невежа какой. В общем, взрослые спали на втором этаже, а дети ютились в комнате на первом. У нас была одна общая комната. Большая, просторная, с пятью кроватями, поставленными в ряд, как в каком-нибудь детском лагере или хосписе. Здесь, к слову сказать, не было больше ничего кроме кроватей и пары тумбочек. Не было ни игрушек, ни чего бы, что говорило о том, что это именно детская комната. По началу меня это смутило и снова заставило думать о том, что и с этими наверняка что-то не так. — А тут у нас кухня, мы собираемся здесь всей семьей, — Эрик включает свет, и я прохожу вперед.       Здесь всё было очень скромно. Минимум мебели, минимум какого-то декора, картин и всяких прочих безделушек, которыми обычно были набиты дома всех прочих нормальных людей. Блеклые зеленые стены казались безжизненными, а тусклый свет мертвым. Мне не понравилась атмосфера в доме. Она навевала чувство какого-то холода и безысходности.       Зато мне понравилась ферма и все эти животные. Их действительно была целая тьма. Кого тут только не было, я в жизни столько животных не видел. Да и сама ферма была просто огромной. На мгновение я даже подумал, как они вдвоем вообще справляются с таким хозяйством.       На ужин мы собрались за одним столом. Его мы готовили все вместе, и под «все вместе» я имею в виду только детей. Лили хорошенько промывала овощи, Элис нарезала их мелкими кубиками, Эрик накрывал на стол, а Джим следил, чтобы ничего с плиты не убежало. Я стоял у мойки и помогал, чем только мог. На сегодня мы наготовили постную картофельную галету, ячневую кашу с тыквой и клюквой, а на десерт медовые кексы. Странно, но из мяса здесь не было ничего. Так было только сегодня, или они в принципе не ели мяса? После жизни в семье Найтингейл я довольно быстро привык к присутствию мяса на столе. — Эй, Джим, а мясо здесь едят? — я грызу маленькую морковку и смотрю, как он помешивает кашу длинной деревянной ложкой. — Нет, наш Бог такое не приветствует. — Что значит, ваш Бог такое не приветствует? — я не совсем понимаю, что это еще значит.       Сказать тебе по правде, о религии я не слышал вплоть до того, как приехал в семью Монтгомери. Здесь я впервые услышал о Боге, о религии, о вере. И знаешь, что я скажу тебе? Всё это выглядело как минимум непонятно, и как максимум безумно. — Вообще никогда не едите? Или хотя бы по праздникам можно? — Совсем не едим. Алан говорит, что это грех, и что если мы будем есть мясо, то мы все попадем в ад. — Разве за поедание мяса отправляют туда? — Алан говорит, что да.       Когда мы собрались за одним столом, они все взялись за руки. Джим взял мою руку с одной стороны, а Лили с другой, а затем они склонили свои головы и опустили глаза. И тут я совсем не понял, что происходит. Я держал их за руки, смотрел на них и не мог взять в толк, почему мы не едим? Сейчас же всё остынет. — Преклони голову, Фрэнсис, — Лили шепчет мне тихонько, — и закрой глаза, сейчас матушка будет читать молитву. — Ладно, — я слушаюсь. Закрываю глаза и опускаю голову, после чего слышу голос Роуз. — Благослови, Господи Боже, нас и эти дары, которые по благости Твоей вкушать будем, и даруй, чтобы все люди имели хлеб насущный. Просим Тебя через Христа, Господа нашего. Аминь.       Она заканчивает, а я не понимаю, уже можно открывать глаза или еще нет? Чувствую, как Лили слегка толкает меня в плечо. Я поворачиваюсь к ней и приступаю к еде. — О, по-моему, у нас получилось очень вкусно, — я отмечаю нашу неплохую работу, и вправду вышло здорово. — Фрэнсис, не разговаривай за столом, — Роуз недовольно смотрит на меня. — Прости, Роуз, — я затыкаюсь и накалываю на вилку картофельную галету.        Ужинать в полной тишине было странно и как-то неловко. Отовсюду слышно было лишь чавканье, хруст овощей, громкое тиканье часов, да лязг вилок. Я мельком оглядывал свою новую семью, и знаешь, что я увидел? Дети не смотрели на родителей. Вообще. Во время еды их взгляды были устремлены куда угодно, но не на Алана и Роуз, они будто боялись на них смотреть. Кстати говоря, мы все были почти одного возраста. Лили и Элис было по четырнадцать, а Джиму и Эрику по пятнадцать, как и мне. После того, как мы закончили есть, они все снова взялись за руки и Роуз начала читать еще одну молитву. Ничего себе, как много молитв за один ужин. — Благодарим Тебя, Боже, за все Твои благодеяния. Через Христа, Господа нашего. Аминь. — Спасибо за ужин, — я забираю грязную посуду и отношу в мойку.       После ужина убирали со стола тоже дети. Мы мыли посуду, драили пригоревший от картофельной галеты противень, кастрюли и кухонные приборы. Родители не готовили и не убирали за собой. Мне это показалось до жути странным. В семье Найтингейл мы с Сарой всегда убирались вместе. — Эй, Эрик? А почему взрослые не убирают за собой? — я спросил, потому что меня это возмутило, честно тебе скажу. Так ведь неправильно делать. — Взрослые дали нам пищу, остальное за нами. Так Роуз говорит. — Ну, ясно.       Остаток вечера мы все вместе убираем кухню. Представить не могу, если бы у них был один ребенок. Он бы тоже один всё это делал? Кошмар какой-то. Теперь я начинаю понимать, почему они так обрадовались моему появлению. Я был теми самыми лишними руками, которых им так не хватало на ферме. И я пока не знал, порадовала меня эта мысль или напротив, расстроила.       Разбудили нас так рано, что еще солнце едва встало. Даже местный петух еще не закричал, а мы уже были на ногах. Жуть просто. Я вообще не выспался, в том числе и из-за того, что все эти переезды были для меня тем еще стрессом. — Элис, чего нас так рано подняли? Еще нет и пяти утра. — Потому что работы много, Фрэнсис. Поднимайся, пока Алан не пришел. Мы должны быть готовы. — Готовы к чему? — я тру сонные глаза, спать хочу просто до жути. — Готовы к работе. Вставай же, — она помогает мне подняться, и пока я одеваюсь, она заправляет мою постель, ровненько, чтобы не осталось не единой складки. Я так не умел.       На завтрак мы тоже собрались за общим столом, Роуз снова прочитала молитву и мы ели всё то, что не смогли доесть вчера на ужин, и пили крепкий чай без сахара. А потом нам выдали резиновые сапоги, холщовые халаты и лопаты. Мы с ребятами получили по лопате, а Элис и Лили по два пустых ведра. Я вообще сейчас не понял, что произошло. Я стоял, обутый в резиновые сапоги и не понимал, а что, собственно, я должен делать. — Иди, Фрэнсис, ребята тебе всё покажут. И поторопитесь, работы очень много в этом сезоне, — Роуз хлопает меня по плечу и выставляет нас всех за дверь.       Мы выходим на улицу, а там холодно, как зимой, хотя на улице позднее лето. Очень зябко, сыро и вокруг мокрая трава. Я оглядываюсь на остальных, держу в руках лопату и не понимаю. — Это зачем? — Пойдем в поле, Фрэнсис, нужно выкопать оставшийся картофель. Нас теперь больше, а значит нужно заполнить подвал. — Копать картофель? Я даже лопату в руках держать не умею. — Мы тебя всему научим, в этом нет ничего сложного, пойдем, — Эрик дружелюбно подталкивает меня вперед, и мы идем к картофельному полю.       По размеру оно было скорее похоже на футбольное поле, настолько оно было огромным. Когда я спросил, как много мы должны перекопать, Элис мне сказала, что всё. В каком смысле всё? — Элис? В каком смысле всё? Оно же громадное. — Поэтому нужно быстрее взяться за работу. Смотри, держишь одну руку ниже, а другую чуть выше, — Элис показывает мне, как держать лопату и как выкапывать землю, — вот так, вынимаешь лопату и набок скидываешь землю, попробуй.       В общем, копать научился я сразу. Я всё всегда схватывал очень быстро, поэтому никаких проблем с раскопкой картофеля у меня вообще не возникло, знаешь ли. Мы работали сообща, мы с Джимом и Эриком копали, а девчонки собирали картофель в ведра и скидывали на постеленную нами ранее полиэтиленовую пленку. А затем мы менялись, я с Эриком и Джимом собирали картофель в ведра и носили их в подвал дома, а девчонки брали лопаты и принимались копать землю. Однако через буквально пару часов такой работы у меня ужасно заныли руки и спина. Моя рука после того перелома, когда Винсент скинул меня с лестницы всё еще давала о себе знать. С тех пор прошло не больше года. — Фрэнсис, чего стоишь? За работу. Мы должны успеть перекопать половину к обеду. — Да ладно?! — я буквально начинаю ныть, когда слышу это, — как до обеда? Сейчас же всего… сколько сейчас, еще даже восьми утра нет, а у меня уже руки отваливаются. Вы шутите? — Фрэнсис, пожалуйста, Алан нас всех накажет, если мы будем отлынивать. — Почему это необходимо сделать так быстро? Бога ради, это же издевательство! — Не говори так про Бога, Фрэнсис, иначе Алан тебя накажет, — Элис не унимается, — бери лопату, мы должны поспешить. — Это необходимо сделать до заморозков. Погода в этих краях непредсказуемая, так Роуз говорит, — добавляет Лили. — А почему они сами не копают? — я не понимаю этого. — Родителям некогда, Фрэнсис. — И чем же они таким важным занимаются? — я принимаюсь копать, лишь бы Элис опять не бухтела мне под руку. — Они молятся за нас. За всех нас. — Молятся? — я спрашиваю, кривя лицо, — может, махнемся с ними работой, как считаете? Я бы мог и помолиться вместо того, чтобы копать. — Ты не знаешь ни одной молитвы, Фрэнсис. Ты должен выучить их все. — Их много что ли? — я копаю землю и скидываю ее в сторону, а Элис стоит у моих ног и собирает картофель, а затем кладет его в ведро. — Много. Утренние и вечерние, перед едой и после, молитвы от болезней, на удачу, молитвы о помощи и много других. Тебе нужно всё выучить, иначе Роуз будет ругаться. — Зачем это? Я и без молитв раньше обходился. — Поэтому твоя жизнь такая, а не другая. — Хм… — я думаю над ее словами.       Думаешь, мне поэтому так не везет с семьями, да и вообще по жизни? Потому что я молитв никаких не знаю и вообще в Бога не верю? Ты тоже думаешь, что он меня просто наказывает за это? Я не знал, что думать на этот счет, если честно. Бог только появился в моей жизни, и я пока не знал, как к нему относиться. Но на всякий случай спросил: — Элис, ты научишь меня? Молитве о помощи. — Конечно, Фрэнсис.       В общем говоря, мы копали до самого обеда. Я рук своих не чувствовал, они просто горели от адской боли, я весь устал, вспотел, проголодался, у меня болело всё, ноги, руки, спина ужасно ныла, а единственное чего я хотел, это просто лечь и проспать двадцать часов. Это был кошмар. Сущий ужас. Работать ТАК дети просто не должны. Я злился на своих новых родителей. Так злился на них, я просто описать тебе не мог. Я ощущал какое-то жуткое чувство несправедливости. Такое, будто тебя где-то обманули. Я хотел высказать им всё, пока шел вместе с остальными с этого картофельного поля. Но когда я пришел, я лишь спросил: — Разве дети должны так работать? — Что ты сказал? — Я спросил, разве дети… — Я говорю, как ты вообще посмел это спросить? — похоже, Алан просто в бешенстве, он смотрит на меня как на назойливую муху и рычит, — в этом доме вас кормят, вам дают одежду и еду, чистые постели, вы должны быть благодарны. Мы приютили вас в свой дом, всех вас, и вы должны это уважать! — Я понимаю, но это слишком тяжело… — Разбалованный маленький негодник, ты не понимаешь, о чем говоришь! — он хватает меня за плечо и всматривается в мои глаза раздраженным взглядом, — как ты смеешь перечить отцу?!       Я вообще не понимаю, чего он так взъелся, а он еще крепче хватает меня за плечо и ведет в нашу спальню. У меня сердце к чертям замирает. Остальных он зовет посмотреть. Так и говорит: — Посмотрите, что бывает, если не слушаться отца. Вы, может, и так это знаете, но напомнить никогда не бывает лишним. — Алан, прости, я был не прав, Алан, — я пытаюсь его вразумить, но было видно, что если ему пришло что-то в голову, он это так просто уже не оставит. — Ты должен усвоить урок, Фрэнсис.       Когда он привел меня в спальню, он бросил меня на постель, пока все остальные столпились у входа. Я смотрел на то, что он будет делать, а меня начинало поколачивать от страха. Ну что на этот раз? Почему мне постоянно прилетает ни за что? Он роется в небольшом шкафу, а затем извлекает оттуда розгу из молодых побегов, а я вижу это и не понимаю, как реагировать. Это больно? Он сейчас сделает мне больно? — Отныне ты не будешь мне перечить, понял, Фрэнсис? Слова отца в этом доме — закон. Ясно тебе? — он хватает меня за холщовый халат и снимает его с меня, переворачивает на живот, а меня начинает трясти от страха.       Спустя мгновение, рассекая воздух, мне на спину обрушивается удар розги. Черт! Это настолько больно, твою мать. Я готов был обоссаться от этой боли, настолько она была острой. Каждый его удар отдавался дрожью у меня в ногах, а я лишь кряхтел, рыдал и ничего вообще не мог сделать. Остальные просто стояли поодаль и смотрели за отцовским наказанием. А я лишь считал секунды до того, когда это закончится. Он ударил меня семь раз. Семь чертовых раз, но каждый из них был болезненнее предыдущего. — Теперь ты не будешь мне перечить? — Да, отец. Прости меня. Я был глуп… я был не прав, — я причитаю, лишь бы он отстал уже от меня. — Сегодня я буду милостив и ограничусь только тобой. Но запомни, в следующий раз из-за тебя будут наказаны все. Ты должен стараться и не подводить своих братьев и сестер.       Когда он закончил, я так и остался лежать на постели, с кровоточащими ранами и адской болью. Остальные тут же подошли ко мне, Лили принесла бинты и вату, Элис принесла чистую воду и сменную одежду. Они ухаживали за мной, заботливо протирали мои раны, забинтовывали, даже одели меня. А я всё еще не мог поверить, неужели я оказался в новом аду? — Эй, Элис, Алан сказал, что принял вас всех в семью. Выходит, вы не их родные дети? — Алан и Роуз всех нас забрали из приюта, кого-то раньше, кого-то позже. Своих детей у них нет. Алан считает, что ей Бог не дает детей. Поэтому Роуз стала миссионеркой. Она думает, что чем больше людей привлечет, тем больше у нее будет шансов родить своего ребенка. — Чертовы религиозники. — Не говори так, Фрэнсис, особенно при них. Они тебя снова побьют. — Он правду говорил? — О чем? — О том, что если я накосячу, то отхватят все? — Да, они говорят, что это самый быстрый способ воспитать нас в вере. — Но ведь это не честно, — я смотрю на них на всех, на их бледные, уставшие и изможденные лица, и лишь сейчас понимаю, где я оказался.       Мы все оказались в рабстве у этих людей. Детское рабство, так это называлось. Мне стало их так жалко, просто кошмар. Они убивали свое здоровье и свою жизнь на их ферме и ничего не могли с этим поделать. А я лишь стал частью всего этого. Я смотрел в их печальные лица, и мне так не хотелось их подводить. Мы должны выстоять все вместе, так? — Пойдем, Фрэнсис, мы должны поесть и продолжить работу. — Какую работу? Мы перекопали чертово поле, о какой еще работе речь?! — Не кричи, прошу, Алан может услышать, — Лили подносит руку к моему рту. — Это что, шутка? Я с места сдвинуться не могу, какая работа?       К моему сожалению, это была не шутка. После скудного обеда из сырого, постного риса и чая без сахара мы отправились убирать загоны для скота. Мы разделили территории. Элис убирала у коз, Лили у кроликов и кур, Эрику достался свинарник, а мне птичник с курчавыми гусями и цесарками. Загоны были просто громадными, тут работы было далеко не на один день, а Роуз нам сказала, чтобы мы управились до ужина, а сама уехала по своим миссионерским делам. В смысле до ужина? Здесь целая клининговая команда не управится за такое короткое время.       В общем говоря, я работал на износ. У меня и близко сил столько не было, сколько я уже потратил, а эти чертовы птицы всё гадили и гадили, как проклятые. На меня вдруг накатило чувство такой безысходности, что мне в какой-то момент просто захотелось опустить руки. Они физически уже просто не поднимались, а я стоял с этими граблями и щеткой и пытался вычистить птичье дерьмо. Это был один из самых паршивых дней в моей жизни, клянусь тебе. Я так в жизни своей не пахал. А пахал я сегодня как проклятый.       К ужину мы каким-то божьим чудом справились с уборкой. Судя по остальным детям, они пахали так уже давно и смогли в какой-то мере адаптироваться. А я смотрел на всё это и не представлял, справлюсь ли с этим я. — Фрэнсис, помоги на кухне. Мы должны ужин приготовить. — Почему опять мы?! — моему возмущению просто предела нет, — Алан весь день в своей церкви торчит, а Роуз шатается не понятно где. Почему мы должны всё делать? Это нечестно, мать вашу! Вы же понимаете всё!       Я кричал им, а по моим щекам катились эти слезы от усталости. Я так устал, Господи, я смертельно устал. Какой к чертям ужин? Мы и так работали весь день как заведенные с самого проклятого рассвета! Почему они с нами так поступали? — Фрэнсис, прошу, мы должны, иначе Алан накажет нас всех. — Я не могу. Я на ногах едва стою, Элис. Бога ради, просто оставьте меня в покое, — я сажусь на пол, а у меня всё ноет от усталости. Мы проработали двенадцать часов. Двенадцать часов! Это, просто не лезет ни в какие ворота, мать вашу! — Фрэнсис, пожалуйста, мы должны, все вместе, отдохнем после ужина, давай же.       Я помогаю им с ужином только потому, что боюсь, что из-за моего нежелания накажут нас всех. Если бы не это, я бы просто лег и уснул на хрен прямо на этом полу. Я уж не знаю, где я вообще нахожу в себе силы, но мы заканчиваем с ужином к их приходу. А они приходят, как ни в чем не бывало, садятся за стол и смотрят на нас так, будто всё в порядке. Будто тут всё вообще так и должно быть. Мне хочется заорать им в лицо: «Почему мы должны работать за вас, ублюдки!?», но вместо этого я лишь говорю: — Помолимся? — и протягиваю руки Элис и Джиму, сидящим по разные стороны от меня. Как же я устал. — Благослови, Господи Боже, нас и эти дары, которые по благости Твоей вкушать будем, и даруй, чтобы все люди имели хлеб насущный. Просим Тебя через Христа, Господа нашего. Аминь.       Я налетаю на постный томатный суп с чечевицей и баклажанами и буквально заливаю его в себя, почти не глотая. До чего я голоден, твою мать, это просто не описать. Когда заканчиваю с чечевичным супом, то перехожу к тыквенным блинчикам с творогом. Порции такие маленькие, что я едва наедаюсь. Нас кормили очень маленькими порциями. Всего, вроде как, было много, но порции были откровенно крошечными. То, как мы уставали, и то, как мы ели, было абсолютно несоразмерным. Это было заметно по телам детей. Они все были чрезмерно худыми, почти тощими. У них у всех буквально кости просвечивались, видно было, что они недоедали, но возникать и жаловаться они не начинали, потому что знали, что им за это будет. Всем им.       После Алан говорит, чтобы мы тут прибрались. Черт. Я когда слышу это, у меня зубы от злости начинают скрипеть. Этот ублюдок весь день ни хрена не делал, а теперь даже гребаную тарелку за собой убрать не может. Я помогаю с посудой, а меня просто колотит от возмущения. Мне жалко всех этих детей. Жалко всех нас. Мы не заслужили такого. Никто из нас.       Я и не помню, как я уснул, а всё потому, что я толком и не засыпал. Я просто коснулся подушки и улетел в глубокий сон. Такой глубокий, какого у меня не было еще за всю мою жизнь. А с утра, едва начался рассвет, меня снова разбудила Элис. Я когда увидел ее лицо, я был в ужасе. Неужели снова? Неужели ночь кончилась так быстро, а теперь всё начнется по новой? Я поверить в это не мог. — Что, снова? Мы же перекопали вчера всё, что на этот раз? — У нас очень много работы на ферме, Фрэнсис. Нужно накормить животных и закончить с загонами. Животным уход требуется каждый день. Вставай. — Боже, просто дай мне умереть! — Фрэнсис, прекращай так говорить, иначе все получим, ты же знаешь.       Утро началось с готовки завтрака. Сегодня мы сделали печеную тыкву с пряностями и чесночный хлеб. И, как всегда, чай без сахара. И почему здесь всё было без сахара? После завтрака отправились в загоны, убирать всё по новой. Мы снова решили разделиться. Элис и Лили кормили животных, таскали им воду, сено и овес, а мы с Джимом и Эриком взялись за щетки и приводили их в порядок. Тело после вчерашнего горело просто до безумия. Я едва разогнулся сегодня, когда вставал. Я думал, что сломаюсь пополам. Благо, мы закончили с чертовым картофельным полем и сегодня уже ничего не копали. Зато прибавилась тонна другой работы по дому. Нужно было выдраить все полы в доме, перемыть все окна, перестирать всё, приготовить обед и ужин. Мы поделили дом на области, и каждый из нас занимался своей. Мне досталась родительская спальня и туалет наверху. Девчонкам кухня, а Джиму и Эрику наша комната, ванная внизу и гостиная.       Словом, пока эти ублюдки где-то шныряли, мы выдраили весь дом целиком, вычистили все загоны, накормили животных и приготовили чертов обед. А они снова пришли, огляделись и уселись жрать, даже не сказав нам ни слова. Они словно не замечали того, как мы здесь убиваемся. Сколько своих сил тратим на всё это. И ведь ладно, если бы они хотя бы раз нас поблагодарили, но этого не было. Никогда. Они замечали лишь то, что было не сделано, на сделанное не обращали и малейшего внимания. Это было обидно. От этого было чертовски больно и обидно. Я начал едва выносить их вид, лишь бы не сказать им всё, что я думал.       Так, в конце концов, прошла осень и наступили морозы. Работы меньше не стало, но теперь ее стало сложнее выполнять из-за холода. Мы ничего больше не копали, потому что Алан сказал, что сезон урожая прошел и сеять мы начнем лишь по прошествии холодов. Но это не значило, что никакой другой работы у нас не будет. Мы всё так же драили дом, загоны для скота, готовили обеды, ужины и всю эту хрень по расписанию. На себя у нас не было времени вообще. Ни минуты. От рассвета до захода солнца мы работали как проклятые, лишь с небольшими перерывами на прием пищи. Моя жизнь превратилась в ад во второй раз. Я даже думать больше ни о чем другом не мог, кроме работы и усталости.       А потом настали такие дикие холода в наших краях, что мы в буквальном смысле отмораживали себе руки, работая на улице. Но мы не могли отказаться. Просто не могли. — Покажи мне, — она смотрит на мою ногу, поворачивает ее в одну сторону, в другую. — Ну что там? Я не чувствую ступню, — я смотрю вниз, пытаюсь пошевелить правой ногой, но у меня не получается. — Совсем ничего не чувствуешь, Фрэнсис? — Совсем, как выглядит? — Она посинела… — она протирает ее горячей водой, — мне кажется, тебе нужно к врачу, Фрэнсис. Я скажу Алану, ладно? — Думаешь, этот говнюк что-то сделает? — Должен, ведь так ты работать не сможешь.       Странно, но Алан отвез меня в больницу, к сожалению не сразу, ведь когда мы туда приехали, и доктор меня осмотрел, он неутешительно спустил очки, печально на меня посмотрел и сказал: — Придется ампутировать мизинец и безымянный палец. Мне жаль.       Я охренел, когда это услышал. Из-за этого долбанного ленивого ублюдка мне сейчас отрежут пальцы. Разве это было справедливо? Если бы он работал наравне с нами, мы бы не торчали часами на морозе, мы бы не мерзли так, меня бы сейчас не резали живьем. Я смотрю на доктора, на Алана, внутри у меня закипает обида и злость. От усталости и осознания того, что сейчас от меня оторвут кусок, я не сдерживаюсь и вываливаю ему всё, что я о нем думаю: — Ты, ублюдок! Это ты виноват! Из-за тебя я здесь! По твоей вине это происходит со мной! — я орал, пока голос себе не сорвал, — ты выставил нас на мороз! Нахрена ты завел такую ферму, если не хочешь на ней работать?! Ты, гребаный бездельник! Ты лишь прикрываешься Богом! Тебе удобно так жить! Мы не твои рабы! Оставь их всех в покое, кусок ты дерьма!       Я орал так, что у меня в глазах потемнело. Но я был честен, абсолютно. А когда я выругался, я лишь сидел и смотрел в его мрачное лицо, на его глаза, полные гнева и только мог представить, что он со мной сделает, когда мы вернемся домой. Что он сделает со всеми нами.       После ампутации я провел два дня в больнице, а потом меня отправили домой. Обратно на ферму Монтгомери, снова в этот чертов ад. Я передвигался на костылях и мало был чем полезен. Если честно, меня это даже немного обрадовало. Пара дней отдыха мне была жизненно необходима. Однако за остальных мне было обидно. Я всё еще боялся, что после того, как я проорался ему в лицо прямо в больнице, он наказал их всех. Однако, когда я спросил Лили об этом, она мне лишь ответила: — Всё еще впереди. Зачем ты это сделал? Зачем наговорил ему это всё? — Мне пальцы оттяпали по его вине, как я мог молчать? — Ты подставил нас всех, Фрэнсис, ты не должен был с ним так говорить. — Черт, прости… я просто… я был до того зол на него. Это ведь мое тело. Его резали у меня на глазах и всё из-за этого ленивого ублюдка. — Не делай так больше, прошу. Подумай о нас о всех. Ты здесь не один.       Мне так жалко их всех стало, ты себе не представляешь. Я смотрел в эти их тощие, изможденные лица и мне хотелось рыдать от одного их вида, настолько они хреново выглядели, а я осознавал, что я вообще бессилен. Я едва передвигался по дому и был для всех обузой, и в какой-то момент мне так стыдно от этого стало. А потом я и вовсе подумал, что так будет всегда. Каждый день нашей маленькой жизни, каждый день мы так и будем вставать в пять утра и пахать до самого заката, гробя себя с каждым днем всё больше и больше. Каждый день мы будем возить за ними дерьмо и прислуживать им. Ублюдкам, которые не дают нам взамен ничего. Да, знаю, что ты скажешь, они нам вроде как дом дают и еду. Но знаешь что? Хрен там был, мы спали непонятно где и съедали едва ли свой минимум, лишь бы не умереть с голоду, и чтобы этого было достаточно для того, чтобы продолжать работу. Они постоянно талдычили нам про Бога, дисциплину и честный труд, но в них самих не было ни первого, ни второго, ни третьего. И я умом понимал, что со всем этим необходимо что-то сделать, что дальше так продолжаться просто не может. Если мы не остановим это сейчас, то они нас угробят. Разве у нас были другие варианты? — Ложись на постель, Лили. — Папа, прости… Фрэнсис не хотел. — Зачем ты мне снова перечишь? Я сказал, ложись на постель, — Алан говорит это спокойным тоном. Он никогда не кричал, никогда не повышал голос. Он просто, молча, избивал их этими своими розгами и лишь повторял, что в этом доме его слово закон и что мы все должны слушаться его, ведь он глава семьи и с ним должны считаться. «Хрена ты такого сделал, чтобы мы с тобой считались?» — я подумал об этом, но не произнес этого вслух. Вместо этого, я сказал: — Это я во всем виноват, Алан, накажи только меня, не трогай ребят, правда. — Закрой свой рот, Фрэнсис. И до тебя очередь дойдет.       Этот ублюдок просто обожал прилюдные наказания. И порой казалось, что он делает это не для того, чтобы нас воспитывать, а просто потому, что ему это нравилось до усрачки. Когда он, со свистом, опускает руку, сжимающую розги, Лили визгливо вскрикивает. Все остальные обязательно должны на это смотреть. Если кто-то отвернется, Лили получит один дополнительный удар в качестве бонуса. Поэтому мы все стояли и не отводили глаз, пока он безбожно лупил ее этими розгами, оставляя на ее спине кровавые подтеки. Боже, я чувствовал себя в этот момент просто паршиво. Она сейчас получала из-за того, что я вовремя не смог заткнуться. Но разве я мог просто заткнуться? Мне отрезали чертовы пальцы, как я мог молчать? — Ааа! — ее плач превращается в визг, она крепко сжимает перекладины постели, вжимается лицом в подушку и воет от боли. А у меня сердце на хрен колотится от ее крика. Черт. Прости Лили. Прости меня, Бога ради.       Когда на ее спине не осталось живого места, ее заменила Элис. Она сняла своё платье и схватилась за перекладины постели точно так же, как и Лили, так, будто делала это уже сотни раз. Она вжалась лицом в подушку и глубоко вдохнула, это было видно по тому, как поднялась ее спина. А Алан снова занес розги у себя над головой и со свистом опустил их на спину Элис. Я видел, как у нее от боли дергались ноги и так ненавидел себя. Что я за урод такой? Они были так добры ко мне, все эти дети. Всегда пытались лишь помочь, Элис даже научила меня той молитве, о помощи, а я их всех подвел. Черт. С каждым ударом мне становится всё хреновее. Причем я больше переживаю за них за всех, чем за себя. Я-то со всем справлюсь, и не такое дерьмо видел, но они этого не заслужили.       Когда от боли она обмочилась, мне захотелось убить этого ублюдка. Я взглянул на него лишь едва, взглянул, как он облизывает свои тонкие губы, как выдыхает с каждым ударом и, Богом клянусь тебе, я видел, как у него встал. Он получал от этого удовольствие. Дело было далеко не в наказании, я понял это, как только увидел его лицо сейчас. Грязный извращенец. Он должен быть мертв. Просто обязан. Иначе никак. Иначе нормальной жизни им всем просто не видать. Я должен это сделать. Не ради защиты себя. Ради защиты их всех. Ведь должен? — Твоя очередь, Фрэнсис, — он указывает на мокрый от мочи, окровавленный матрас и приглашает меня прилечь. А я смотрю в его глаза и мысленно даю себе обещание, что он больше никому из нас не испортит жизнь.       Я ложусь на постель, утыкаюсь носом в подушку и только жду, когда сухие тонкие ветки рассекут мою кожу. Он с придыханием поднимает руку и с силой лупит меня по нежной, бледной спине так, что боль отдается в моих пятках, словно я опустил их в горячее масло. Я стараюсь не издавать ни звука, не хочу, чтоб у этого ублюдка вставал на меня. Этого мне еще не хватало. Такого удовольствия я ему не доставлю. А он не перестает, лупит меня раз за разом, пятый, десятый, пятнадцатый. Это не слишком ли, Алан? Я не понимаю. У меня всё тело уже горит от боли, а он не перестает. Слезы текут по моему лицу, а я сжимаю зубы до скрипа, лишь бы не закричать. Он не услышит мой гребаный крик. Я слышу приближающийся свист розг и с силой зажмуриваюсь. Мокрые простыни липнут к моему телу. Я хочу подумать о чем-то хорошем, чтобы отвлечься от боли, но понимаю, что ничего хорошего в моей жизни никогда и не было, за исключением Сары, но даже ей я доставил такую огромную боль, что эти воспоминания о ней заставляют меня лишь чувствовать себя еще более виноватым. Черт, мне нужны другие воспоминания. Еще удар. Еще один. Да сколько можно, черт тебя дери, Алан? Я сжимаю подушку и пытаюсь от недоумения поднять на него голову и оглянуться за спину, но взамен получаю хлесткий, жгучий стеганый удар по лицу. Моя кожа лопается, как пленка, а я поначалу даже не понимаю этого. Осознание меня догоняет лишь тогда, когда я чувствую привкус крови на своих губах. От боли у меня горит голова, и я больше не могу ее терпеть. Я взвизгиваю, как собака и падаю к чертям в обморок.       Когда я проснулся посреди ночи, я был тверд в своем решении — ублюдок заплатит нам за всё. Если этого не сделаю я, то не сделает никто. Кто-то из нас должен был взять на себя это, и так как я делал уже это раньше, то решил, что должен сделать это снова. Всего раз. Последний раз. Алан будет последним. Я больше никого не убью, я обещаю тебе.       Тот способ, каким я убил Винсента, оказался рабочим, а потому я решил использовать его и впредь. Незачем было выдумывать что-то другое. Я встал в третьем часу ночи, пошел в ванную и выгреб оттуда все таблетки, которые увидел. Измельчил их донышком стакана, высыпал в небольшой кулек, который свернул из газеты и положил себе под подушку. На ужин мы приготовим кукурузные лепешки с зеленым луком. Точнее не только с зеленым луком. В некоторых из них будет кое-что для Алана. Никому из детей я, само собой, ничего не сказал про свой план. Потому что они бы все перепугались и начали бы меня отговаривать. Слишком уж они были напуганы, чтобы поступать Алану наперекор. Я понимал это, пожалуй, слишком хорошо, ведь я и сам когда-то также боялся. И, наверное, солгу, если скажу, что не боюсь сейчас. Я боюсь до черта, до ужаса, до дрожи в коленях боюсь этого ублюдка. Боюсь жить так и умереть так. Я так много чего боюсь, что это начинает походить на какую-то манию. Хоть когда-нибудь настанет такое время, когда я перестану бояться?       Я смотрю, как он наворачивает мои кукурузные лепешки, которые я намеренно подал порционно, и мне хочется злорадно улыбнуться ему в лицо, и сказать, что всё кончено, что этот сучий выродок больше никогда не будет распоряжаться нашими жизнями. Хочется заорать ему это прямо в его гребаное лицо, но вместо этого я спрашиваю: — Как тебе лепешки, Алан? — Прекрасно. И, главное, постно, — он отвечает, бросая на меня беглый взгляд. — Мы старались, — я киваю ему и едва заметно улыбаюсь. Он жует, ничего не подозревая. Моя задача — вырубить его, а потом уже сделать всё остальное. Если он не вырубится, я с ним не справлюсь, как не справился бы с Винсентом. Да, это было гнусно и нечестно, вот так, со спины их глушить, а потом… делать всё прочее. Но пойми меня правильно, они были взрослыми ублюдками, а я был пятнадцатилетней жертвой. Ну какой у меня был выбор? Да, мне стыдно, совесть и всё такое, но если я не сделаю этого, я так и буду тратить свою жизнь на всякое дерьмо и удовлетворение чужих нужд. Черта с два!       Ночью я осторожно встаю с постели и иду в спальню Алана и Роуз. Хреновая новость состояла в том, что они спали вместе, в отличие от Винсента, а значит, я должен сделать это, не поднимая шума. Я прохожу в их спальню, половицы истошно скрипят под моими ногами. Чертовы деревянные полы. Я иду на цыпочках, а когда Роуз начинает шевелиться, в панике замираю. Как же она мешала всё-таки. Она поднимает свою голову и пытается повернуться, а я резко пригибаюсь, садясь на корточки. Я смотрю, как она начинает подниматься, стягивает с себя одеяло, а у меня сердце в пятки уходит. Она же меня сейчас заметит. Я оборачиваюсь и ищу взглядом, где я могу спрятаться в темноте. Я прижимаюсь к их постели со стороны Алана, почти у самых его висящих рук, стараясь их не задеть, а Роуз встает и медленно ковыляет в сторону уборной. Черт. У меня есть не более пяти минут, пока она не вернулась.       Я встаю на ноги, оглядываюсь вокруг в поиске того, чего-нибудь потяжелее. Первое, что мне попадается под руку, это стоящий на полке над тумбой небольшой кубок за второе место по танцам. Я хватаю его, крепко сжимаю его в своей руке, готовый ударить. В коридоре зажигается свет, Роуз зашла в уборную, времени остается всё меньше. Я перевожу на Алана взгляд и трачу в половину меньше времени, чем потратил на Винсента, прежде, чем проломить ему голову. Я размахиваюсь и с силой бью его им прямо в висок. Фигурка танцора плавно входит в мягкие ткани, а мое сердце бьется с бешеной скоростью. Стук крови в ушах становится почти оглушающим.       Не дожидаясь действия первого удара, я наношу второй, он коротко всхлипывает так, будто у него в глотке что-то застряло, открывает рот, как рыба и слова даже произнести не может, только издает эти жуткие булькающие звуки, пытается что-то сказать. На мгновение я прислушиваюсь к нему и слышу отдельные слова, которые он проговаривает короткими слогами: — Дья-во-льское отр-родье.       После этого из его рта начинает идти пена, и он больше не может выдавить из себя ни звука. За ним следует третий удар, четвертый, пятый, и чем больше я бью его, тем мутнее становится мое сознание и сильнее мои эмоции. Они будто снова берут надо мной верх, и я колочу его окровавленной статуэткой и не могу заставить себя остановиться. Я будто погружаюсь в какое-то странное, бесконтрольное состояние, я словно лишаюсь воли. Словно моя злость решает всё за меня, а я ей не сопротивляюсь. И всякий раз после этих вспышек я оказываюсь в больнице, перед полицейскими, перед медиками, перед людьми, задающими миллион разных вопросов, а я лишь вспоминаю раскуроченное лицо Алана и не могу понять, почему я опять зашел так далеко. Я не хотел бить его так много. Я хотел, чтобы он умер, но хотел, чтобы он умер быстро. Я не хотел так горячиться, честно тебе говорю. Это происходит словно само собой. А они мне говорят: — Ты нанёс ему пятьдесят два удара, ты осознавал, что делал? — Нет, я не хотел этого…. Я не понимаю, как это произошло. Я ничего не понимаю, — я рыдал, когда говорил об этом, рыдал безудержно, с сожалением и страхом, ощущая глубокое чувство вины. Да, прости, в этих слезах была доля лжи, я не спорю, но лишь доля, не больше, честно. Мне правда было жаль, может, и не в той мере, в какой я показал им, но всё же.       И возвращаясь назад, признаюсь тебе, я тогда солгал Эверу, когда рассказал ему эту историю. Я тогда сказал ему, что едва не убил его, своего приемного отца. Не стал ему признаваться в этом. Я и сам не знаю, почему. Не хотел, наверное, чтобы он видел меня таким. Не хотел, чтобы он видел меня дьявольским отродьем, коим я был для всех этих семей. Они все называли меня так. Почему они все называли меня так? Даже Верджил. Особенно он, а ведь я ему даже ничего плохого толком не сделал.       В конце концов, меня вернули в «Последнюю надежду» во второй раз. Я вернулся туда, словно в родной дом, который принимал меня, несмотря ни на что. Несмотря даже на то, какой монстр сидел внутри меня. В очередной раз «Последняя надежда» стала для меня и вправду последней надеждой на жизнь.