Мой новый ад

      Ее крик заставил нас бежать вниз по лестнице, сломя голову. Когда мы увидели ее вдалеке, мы остановились в дверях, не заходя в ванную. Кейден отвесил ей звонкую, крепкую пощечину, он держал ее за горло и всматривался в ее лицо этим жестоким, почти животным взглядом. — Я что, непонятно выразился?! — крик Кейдена разносится по стенам ванной и отражается гулким эхо, а она начинает рыдать и снова умоляет его. — Прости, прошу, прости. — Я эту херню уже слышал, Лея, хватит, — он трясет ее еще сильнее, а она начинает кричать еще громче, — ты, блять, издеваешься надо мной? — Прости, Кейден… умоляю… — она смотрит на него с таким страхом, что ее тело трясется. — Ты мне что предлагаешь? Насильно кормить тебя таблетками? — Я буду пить их, буду, Кейден, не надо, — она смотрит на него перепуганными стеклянными глазами, а он лишь снова с силой заезжает ей по лицу. — Ты должна пить эти ебаные таблетки! В чем дело, твою мать? Тебе аборты по кайфу? Или семью захотела, может? Не будет у тебя никакой семьи, ты здесь не за этим, дура.       Когда я вижу его таким, мне становится до жути страшно. Тот Кейден, что вчера был со мной, был не тем же самым Кейденом, что стоял сейчас перед Леей и колотил ее. Эвер хватает меня за руку и пытается увести меня, а я не могу оторвать взгляд. В голове роится куча вопросов. Что значит, не для этого она здесь. А для чего тогда? — Фрэнсис, пойдем. — Ты это видишь? Почему он так с ней? — у меня в голове не укладывается, почему он настолько с ней жесток. Он ведь не был таким. Или, все-таки, был? Я плохо его знал? Черт, да конечно я плохо его знал. То, что между нами вчера произошло, еще не значит, что я его узнал. — Эта дура сама напросилась, Фрэнсис, прошу, пойдем, ты же опять сейчас нарвешься, а отдуваться буду я. — Как ты можешь так говорить? Он же избивает ее. — И какая нам разница? Пойдем же, — он тащит меня за руку, а я вижу лишь то, как Кейден с силой заталкивает ей в рот таблетки, после чего, размахиваясь, обрушивает на нее очередной удар. Там с грохотом что-то падает и разбивается вдребезги. Я вновь слышу ее болезненный крик, но уже не вижу ничего, потому что Эвер настойчиво пытается увести меня оттуда.       Мы ушли на улицу, но меня всё еще колотит от ужаса. Его злобный крик на грани бешенства до сих пор стоит в моих ушах. Неужели он может быть таким? Мне страшно об этом думать. — Он постоянно их избивает, — Эвер оглядывается назад, — они не слушаются. Или ведут себя не так, как надо. Причина есть всегда. Он не делает это без причины. Если он ее колотит, значит, причина есть, ясно тебе? — Какая может быть причина, чтобы так ее избивать? — Ты слышал его. Что не понятно? — Я тоже могу отхватить так? — Запросто. Ты же у нас любишь лезть, куда не просят.       За ужином мы собрались за столом в полном составе. У Марлин были перевязаны запястья и пластырь на лбу. У Леи перебинтована шея, разбитая губа немного распухла, она наклеила пластырь на подбородок и сидела, даже не поднимая глаз от тарелки. Они обе выглядели просто ужасно. Я всё таращился на них и не мог притронуться к еде. Я осматривал разодранные руки Леи, синюшное горло Марлин и чувствовал, как тошнота поднимается изнутри. — Аппетит пропал, Фрэн? — когда он спрашивает, меня, будто, током бьет. — А, нет, нет, всё в порядке, Кейден.       Я смотрю в его холодные глаза и вспоминаю то, что он сказал мне вчера. Про то… ну, про то, что трахнет меня. Он это серьезно? Это ведь была просто шутка, так? Знаешь, сколько я здесь жил, столько я, пожалуй, и ходил с этим жутким чувством страха внутри. Атмосфера в их доме была буквально пропитана каким-то молчаливым ужасом, молчаливой болью. Когда ты понимаешь, что что-то не так, но все, как один, пытаются убедить тебя в обратном. Все делают вид, будто всё в порядке, сквозь зубы терпят боль и продолжают улыбаться так, словно ничего не случилось. И чем больше я здесь был, тем больше ощущал это. В их взглядах за столом, в их лицах, в их привычке держаться, когда Кейден рядом, в их притворных болезненных улыбках, в их забинтованных ранах. Этим страхом было пропитано здесь всё, а они как-будто продолжали этого не замечать. — Лея? — я обращаюсь к ней, но внутри чувствую лишь страх. — Что? — Ты выглядишь как-то… — я хочу убедиться в том, что она сейчас с улыбкой мне скажет, что всё хорошо, — ты в порядке? — Да, Фрэн, всё нормально. Просто упала, ничего такого, — она натянуто мне улыбается жуткой испуганной улыбкой и снова смотрит лишь к себе в тарелку. — Дорогая, ты должна побольше пить, — Амелия пододвигает стакан с соком к ней ближе, — тебе необходимы витамины.       Амелии было будто насрать. Она, как и все, просто делала вид, что не замечает ничего. Делала вид, будто всё в порядке. Она тоже боялась его? Я всматривался в ее лицо, внимательно, на ее тело, в ее руки, и знаешь что? Знаешь, что я увидел? Старые синяки. На руках, на ее горле. Очень старые и едва заметные, но всё еще немного желтые с мелкими красными вкраплениями. Он и ее бьет? Она поэтому старается ничего не замечать? Я перевожу взгляд на Брэма и Брамса, которые ведут себя за столом тише воды. На шее Брамса такие же синие вмятины, что и на шее Леи, но едва заметные, как у Амелии. А у Брэма старые синяки на запястьях и много маленьких едва заметных порезов. У них у всех они были. Я перевожу взгляд на Эвера, но он сидит в белой рубашке с высоким воротником и длинным рукавом, поэтому я не могу ничего разглядеть, однако я почти уверен, на его теле будут те же синяки. — Фрэн? Если ты наелся, то проваливай на хрен из-за стола. Кончай на них таращиться, — Кейден смотрит на меня с каким-то раздражением. — Прости, извини, — я стараюсь убраться оттуда как можно скорее.       Я возвращаюсь в нашу с Эвером спальню и жду его. Этот говнюк должен мне ответить на мои чертовы вопросы. Но когда он приходит, то начинает заводить свою старую шарманку. — Ну, началось! Почему тебе просто спокойно не живется, Фрэнсис? У тебя есть всё, делай, что хочешь, а ты всё лезешь, куда не надо. — Кончай меня так звать, задрал! И ответь мне, черт тебя дери! — На что? Они получают от него, потому что заслуживают этого. Какого хрена тебе еще сказать? — Тебя он тоже избивает? — Меня? — он спрашивает и задумывается, молчит, долго молчит, а потом говорит: — слушай, отстань от меня, а. — Покажи мне своё тело. — Ч-что? — он смотрит на меня как на придурка, — ты что, спятил что ли? — Эвер, пожалуйста, — я подхожу к нему ближе и кладу свои руки на его плечи. — Что на тебя нашло? Зачем это еще? — он продолжает вести себя, как козел, но в его взгляде я вижу заинтересованность. — Ну, пожалуйста, совсем немного, м? — В каком смысле? — он поднимает на меня свои глаза, а его эта тупая козлиная манера сходит на нет. Он с каким-то ожиданием смотрит в мое лицо и не понимает. А я просто хочу убедиться в том, что с ним Кейден делает всё то же самое, что и с остальными. — Я лишь гляну, ладно? — я прикасаюсь к его пуговицам, медленно расстегиваю, он недоуменно смотрит в мое лицо, но не останавливает меня.       Одна, вторая, третья. Он смотрит на меня, как завороженный. Я аккуратно касаюсь его воротника и нежно снимаю с него рубашку. Его тонкая шея покрыта синими, почти черными синяками. Но это наверняка осталось после того, как мы немного заигрались. На хрупком, бледном теле красуются старые шрамы, мелкие ссадины, которые давно зажили, но след от которых остался и по сей день. Я прикасаюсь к его тонким, выступающим ключицам, а он едва заметно вздрагивает, не отрывает от меня своих глаз. Таких же серых, холодных глаз, как у Кейдена. Невольно я вспоминаю вчерашнее утро, привкус его губ, теплоту его взгляда, и мне становится не по себе. Я провожу кончиками пальцев по его зажившим ранам, и внутри меня поднимается какая-то жалость, чувство ужасного, глубокого сожаления. Мне хочется его пожалеть. Хочется прижать к себе и пообещать, что всё будет хорошо. Но где-то глубоко внутри, я понимаю, что хорошо уже вряд ли будет. А потому я нежно обнимаю его, прижимаю его тощее, хрупкое тело к себе и лишь шепчу ему на ухо: — Я рядом, Эвер, что бы ни случилось, хорошо? — Хорошо, — он обнимает меня в ответ и мне становится так тепло от этого прикосновения, что я прижимаю его еще крепче к себе. Я глажу его по бледной спине, покрытой старыми шрамами. Всё его тело в этих давно заживших ранах. Буквально всё. На плече, почти у самой шеи, я замечаю крупный укус от зубов. Мне становится страшно думать о том, что с ним было, и почему это произошло. Он ведь всё равно мне не скажет ни слова, да? — Это он с тобой сделал? Всё это. — Нет. — А кто? — Я сам… упал, так случилось. Я сам виноват. — Эвер, скажи мне правду, прошу, — я гляжу в его глаза, а они становятся такими печальными до безумия. — Это я виноват. Всё это моя вина. Каждая из этих ран — моя вина. Отец тут не причем. — И в чем же ты так виноват? — В том, что закатывал ему все эти истерики. Он их не любит. — Какие еще истерики? Из-за чего? — Из-за вас из-за всех, — он смотрит на меня и говорит с обидой. — О чем ты говоришь?       Я вижу, как слезятся его глаза, я вижу в его взгляде эту жгучую обиду, с которой он не может справиться. Я не понимаю, что именно происходит, но в какой-то момент по его лицу начинают течь слезы, а он утыкается носом в мою шею и начинает безудержно рыдать. Он впивается пальцами в мою спину и плачет, что есть сил. А меня это настолько обескураживает, что я не совсем даже понимаю, чем я могу помочь. Но я стараюсь обнять его и просто побыть рядом. Мне стало его так жаль, так ужасно жаль. Только сейчас, я, пожалуй, увидел, что он уже долгое время носит в себе эту огромную печаль. — Я люблю его больше жизни, а он видит кого угодно, кроме меня. Как можно с этим смириться? Скажи мне, — он смотрит на меня слезящимися глазами. — Ты о Кейдене? — А о ком, блять? До тебя он возился с Сэмом, теперь с тобой, с Леей, с Брамсом, да с кем угодно, но не со мной. Настанет ли вообще такое время, когда у него останусь только я? — Эвер, ну ты чего. Он ведь любит тебя… ты его сын, Боже, как может быть иначе? — Да срать ему на меня, а я не понимаю почему. Ясно? Я только и могу быть с ним через боль и никак иначе, потому что он просто меня не видит. Вот откуда всё это дерьмо! — он кричит мне в лицо, по его щекам текут слезы, — я сам на это напрашиваюсь, потому что только так я могу получить его внимание! Теперь тебе всё понятно, мать твою!? — Эвер, мне жаль. — Отъебись от меня, Фрэнсис! Оставь меня на хрен одного! Убирайся! — он со злостью выталкивает меня из комнаты, а у меня всё еще дрожат руки.       Мне жалко его, очень. Наверное, я слишком хорошо его понимаю. Уж кто как ни я знал, что это такое, быть брошенным. Однако я понял, откуда у него была эта непонятная для меня раннее тяга к мазохизму. Это было его единственной доступной формой общения с тем, кто ему нравился. По-другому он просто не умел. А его страсть к алкоголю? Оттуда же, выходит? Так он глушит свою обиду?       Весь вечер я слонялся по дому, вынюхивая ответы на свои вопросы, но никто из остальных детей ни черта мне так и не сказал. Девчонки забились в свою спальню и даже не пускали меня. Амелия молчала как рыба, да и, глядя на нее, я понял, что она так же, как и мы, боялась Кейдена и лишний раз старалась не лезть на рожон. Амелия не была для нас защитником или каким-то источником помощи, как я считал раньше. И, знаешь, это угнетало. До этого момента я думал, что в этом доме можно было рассчитывать хоть на чью-то помощь, а вышло, что нет. Эвер, да и все остальные говорили мне, что я должен адаптироваться, задавать поменьше вопросов и делать всё, что говорит Кейден. А у меня в голове всё никак не укладывалось — неужели я вновь оказался в той же ситуации, в которой оказывался уже не раз. Неужели, всю свою жизнь я так и буду адаптироваться и подчиняться? Хоть когда-нибудь настанет такой день, когда я смогу сам распоряжаться своей жизнью и своим телом? По своему усмотрению, а не по усмотрению кого-то другого. Хоть когда-нибудь я начну делать то, чего хочу только я, а не гребаные опекуны и старые извращенцы вроде Верджила?       Хоть когда-нибудь?