Мой новый ад

«Семья Каннингем». Годом ранее.       Когда я отпраздновал свой очередной день рождения, Верджил сказал, что за мной приехала моя новая семья. Новая семья — теперь это словосочетание не вызывало во мне ничего, кроме страха. Какой будет на этот раз моя новая семья? Они будут использовать меня или избивать до полусмерти? Насколько мне повезет в этот раз?       Моей еще одной новой семьей оказалась семья Каннингем. Мать — Элизабет Каннингем, на вид ей около тридцати пяти. Она держит свою цветочную лавку недалеко от парка Сильвер Лейк. От нее всегда пахнет цветами, она говорит, что это запах гиацинта и маттиолы. Я не знаю, что это за цветы, и уж тем более не знаю, как они выглядят, но мне нравится их запах. Моего нового отца зовут Уильям Каннингем, он выглядит чуть старше Элизабет. Он работает в похоронном бюро недалеко от дома. Наш новый дом находится в Рочестере, на пересечении Сёркл Драйв и Валлиай Роуд, буквально в нескольких районах от «Последней надежды». Место довольно безлюдное, мне оно показалось приятным поначалу. Лишь поначалу. — Ну, заходи, малец, теперь это твой новый дом, — Уильям подталкивает меня вперед.       А я стою перед домом и оглядываю его со всех сторон. Небольшое одноэтажное здание, каких было сотни по всей Миннесоте. Выглядит не очень ухоженным, с обветшалой краской и местами разбитым фасадом. Маленький дворик кажется мрачным, на дереве перед домом висит качель, сделанная из резиновой покрышки. Рядом валяется покрытый слоем мха садовый гном с синим колпаком. Других детей здесь нет. Я оглядываюсь в поиске того, чем бы я мог себя занять, когда они оба будут на работе. Но никаких развлечений для детей в их доме тоже не было. Может, они просто еще не успели их купить? — Давай. Чего ты стесняешься. Чувствуй себя как дома, — он снова толкает меня вперед, кладет пакеты с продуктами на небольшой столик и забирает у меня куртку. — Ты, наверное, голоден, Фрэнсис? — Элизабет мило, но как-то осторожно улыбается мне и открывает верхний шкафчик, извлекает оттуда банку консервированного супа и разогревает в микроволновке. Запах куриной приправы из супа буквально заполняет кухню, а у меня урчит в животе. — Пойдем, Фрэнсис, — Уильям тянет ко мне руку, берет меня за запястье, — пойдем, я покажу, где ты будешь спать, дружок.       Тогда меня еще не раздражало, когда меня звали полным именем. Но со временем оно стало ассоциироваться с не очень хорошим периодом моей жизни. — Гляди, тут даже телевизор есть. Ты смотришь телевизор? — Да, в «Последней надежде» был телевизор, — я киваю. — Какие программы ты любишь, Фрэнсис? — он кладет свои руки мне на плечи. — Ну, я люблю смотреть про путешествия. А еще дискавери. У вас есть дискавери? — Я уж не знаю, держи, посмотри сам, дружок, — он вручает мне пульт от телика, а сам удаляется вниз. А я пытаюсь освоиться в своей новой комнате.       Она выглядит так, словно в этом доме никогда не было детей. Даже «Последняя надежда» выглядела не так мрачно, хотя была тем еще местом. Я подхожу к небольшому окну, смотрю на улицу. Слева от дома расположен супермаркет, справа пустынная дорога, уходящая вниз по улице. Напротив дома еще один, судя по табличке у входа он выставлен на продажу. Серое небо кажется пасмурным, вот-вот пойдет дождь. В комнате не было ничего, кроме постели, довольно широкой для меня одного, тумбочки с маленьким светильником в виде сатурна, небольшого шкафчика для вещей и телевизора, стоящего на крохотной тумбе. На стене висела картина с изображением серых котят. Вещей у меня с собой никаких не было, поэтому раскладывать тоже ничего не пришлось. Я сидел на постели и щелкал по каналам, и было мне как-то тоскливо. Я покинул «Последнюю надежду», едва оправившись после семьи Монтгомери. Я даже толком и не успел восстановиться, а уже был вынужден привыкать к новой жизни здесь. К совсем другой жизни. И к совсем другому дому. И я не понимал еще, как мне себя здесь чувствовать.       На ужин мы собрались в кухне. Крохотная зеленая кухня с небольшим обеденным столиком посередине. Передо мной стояла тарелка консервированного супа с маленькими макарошками в виде букв. Элизабет положила себе в тарелку пареные овощи и куриную ножку. Уильям посмотрел в ее тарелку с каким-то недовольством и неторопливо закурил. — Лиз, прекращай, сколько раз я уже говорил тебе про это. — Прости, Уилл. Я голодна. — Ты должна заняться собой. Посмотри на кого ты стала похожа, — он оглядывает ее пренебрежительным взглядом и снова затягивается, я следую его примеру и тоже поднимаю на нее глаза. Осматриваю ее лицо, тело, ее прическу.       У Элизабет светлые, почти кремовые волосы, как у меня. Она заплетает их в небрежный пучок. Мутные голубые глаза кажутся печальными. На ней маленький желтый фартук, под ним дамская кофта бежевого цвета. Она выглядела, как обычная женщина ее возраста, не хорошо и не плохо. Она выглядела нормально, честно. Не понимаю, почему Уилл так придирался к ней. — Ты прекрасно выглядишь, Элизабет, — я решаю подбодрить ее немного, ведь отчего-то мне становится грустно, глядя в ее печальные глаза. — А ты не лезь, Фрэнсис. Твою оценку никто не спрашивал. — Прости, я просто не понимаю… Она ведь, правда, хорошо выглядит. — Ты что, поспорить со мной решил? Фрэнсис? — он смотрит на меня со злостью, с какой-то не понятной для меня злостью, такой, что вена на его лице вздувается, а мне становится страшно до жути. — Н-нет, прости. — Так бы сразу, — он берет свою вилку и накалывает на нее куриную ножку, что лежит в тарелке у Элизабет, после чего кладет ее в свою, — прекрати столько жрать, я серьезно. Черт тебя дери, мне противно на тебя смотреть, Лиз.       В ответ она ничего ему не отвечает, лишь берет вилку в руки, молча накалывает маленькие брокколи и запускает себе в рот. Она больше не смотрит на него. Ее глаза устремлены весь остаток ужина вниз, а мне становится так жутко не по себе от всего этого, что и я тоже больше не произношу ни слова. Мало ли, что еще могло его разозлить.       После ужина я помогаю ей с уборкой стола и мытьем посуды. Мне хочется спросить у нее про то, что произошло, но мне как-то страшно поднимать эту тему, мало ли ее это обидит. Она моет тарелку, протягивает мне, я вытираю и кладу в шкафчик, стоя на стуле. Уильям сидит в зале перед теликом, смотрит что-то вроде реслинга, изредка там мелькает реклама пива. — Ты такой хороший мальчик, Фрэнсис, — она печально мне улыбается и гладит по голове. — Ты правда в порядке? — я всё-таки спрашиваю. — Уилл иногда бывает вспыльчив. Лучше его не злить, — она оглядывается себе за спину, из зала доносится недовольный возглас Уилла, — тебе нужно принять ванную, Фрэнсис, пойдем я всё покажу, хорошо? — Да, — я киваю и иду за ней наверх.       Она включает горячую воду, добавляет банановую пену и показывает, где лежат полотенца. Аромат банана разносится по всей ванной. — Сейчас я принесу тебе сменную одежду, милый, раздевайся пока.       Я снимаю свою одежду, аккуратно складываю ее на стиральной машинке, заглядываю в зеркало, смотрю в своё отражение. Светлые кремовые волосы уже заметно отросли. Я убираю длинную челку себе за ухо, смотрю в свое бледное лицо, на свои разноцветные глаза, слышу шаги по коридору. Должно быть, это Элизабет, но когда я гляжу на отражение, там появляется вовсе не она. Когда я вижу Уилла, мое сердце подскакивает, как сумасшедшее. — Что уставился? Это единственная уборная на весь дом. — О, я могу пока выйти. — Да что ты? Нет уж, стой здесь, — он хватает меня за плечо и возвращает обратно, начинает расстегивать свою брюки, — да я по-быстрому, ты так не волнуйся, дружок.       Он подходит к унитазу, поднимает стульчак, а я спешу отвернуться, пока он делает свои дела. Ну и неловко же мне было, просто кошмар. Я сидел на бортике, ждал, пока наберется вода, ждал, пока Элизабет принесет мне чистую одежду, и эти секунды тянулись, казалось бы, вечность. — Ну и всё, делов-то! — он натягивает брюки и приближается ко мне, а я всё еще жду появления Элизабет, — ты красивый мальчик, Фрэнсис, знаешь, да? — Я не знаю, — я пожимаю плечами, от него пахнет перегаром и запахом курицы. — Красивый, — он хватает меня за ягодицу так, что я вздрагиваю, слегка сжимает, а я начинаю чувствовать, как от страха дрожит мое тело, — очень красивый, Фрэнсис. — Милый, возьми это, — Элизабет заходит внутрь, а потом застывает в дверях, когда сталкивается с Уиллом взглядом, — о, прости. — Ты что, опять? Я тебя учил, что когда заходить в гребаную комнату, нужно стучаться. Ты что, совсем необучаемая, Лиз? Или ты бесишь меня специально? — он встает перед ней, а она вновь опускает глаза, — хочешь, чтобы я тебя проучил или что? Или тебе объяснить всё еще раз? А, Лиз?       Он хватает ее за подбородок и заставляет смотреть в свои глаза, полные какой-то жуткой злобы. У меня сердце в пятки уходит, когда он кричит на нее. Я боюсь за нее, ужасно боюсь. А он берет ее за руку и выволакивает из ванной. Я не вижу, что происходит дальше, но слышу грохот в коридоре. До чего мне страшно за нее.       Остаток вечера я сижу в ванной, боясь даже нос высунуть в коридор. Я всё думаю об этой ситуации и не понимаю, почему она вообще с ним живет. Почему позволяет ему с собой так обращаться? И что будет со мной, если он обращается так даже с ней? Спустя еще час я слышу стук в дверь, робкий, тихий. А потом она заходит внутрь. Ее щека заклеена пластырем, макияж потек из-за слез. Она выключает воду и протягивает мне полотенце. — Возьми, Фрэнсис. — Элизабет? Что он с тобой сделал? — Всё нормально, милый. Я просто оступилась, — она протягивает мне полотенце, а я не могу отвести испуганного взгляда от ее покорёженного лица. — Тебе больно? — Нет, милый, что ты, всё хорошо, правда, — она улыбается мне натянутой улыбкой, а мне становится жутко видеть ее такой. — Пойдем спать, Фрэнсис. Завтра нужно определить тебя в школу.       В школу меня повез Уилл, сказал, что Лиз опять всё напутает, и в итоге я пропущу один день, а это недопустимо, вроде как. Говорит, она всегда всё путает, и вообще, она ужасно неуклюжая. Говорит, что непонятно, как она в принципе дожила до сознательного возраста со своей-то невнимательностью. — Если бы не я, она уже давно бы спалила дом и не смогла из него выбраться. — Мне она нравится. — Это так только по началу, поживи с ней немного и поймешь, что эта женщина всё всегда делает назло, — он докуривает сигарету, выкидывает бычок в форточку, а затем кладет свою горячую руку на мою ногу, я аж пугаюсь от неожиданности, смотрю в его глаза, пытаюсь понять, чего он хочет. А он ведет ее выше, его пальцы скользят почти между моих ног, он крепче сжимает мое бедро, а потом говорит: — мы с тобой обязательно подружимся, да, Фрэнсис? — Д-да, конечно, — я киваю, а сам замираю от ужаса. — Давай, вылезай, что застыл? — он открывает дверь с моей стороны, наклоняясь ко мне так близко, что я снова чувствую запах его тела, — сегодня твой первый день в новой школе, смотри, чтоб от тебя там проблем не было, понял меня? — Да, никаких проблем.       Отныне я вообще смертельно боялся доставлять ему хоть какие-то проблемы. Его могло вывести из себя всё, что угодно — плохо заправленная постель, немытая посуда, слишком громко работающая стиральная машинка, слишком громкие звуки, слишком тихие звуки, слишком соленый ужин, недостаточно соленый ужин, слишком горячий, слишком холодный. Он мог прицепиться абсолютно ко всему, и повод он всегда придумывал буквально из воздуха. Жить с ним было страшно, чертовски страшно. Я даже не могу описать тебе, насколько.       Всякий раз, просыпаясь с утра, я оглядывался по сторонам, нет ли его нигде, с опаской шел в ванную и всегда закрывал дверь на засов, мало ли что. Он постоянно меня трогал, постоянно лапал. Трогал мои бедра, когда забирал из школы, мог шлепнуть, когда я мылся. Щупал меня, где не надо и постоянно приговаривал, какой я красивый мальчик. Меня просто выворачивало от этого наизнанку. Я до смерти его боялся. Боялся одного лишь его присутствия. Кроме того он постоянно бил Элизабет, постоянно был чем-то недоволен, ей прилетало по любому поводу. Она вечно ходила вся в бинтах. Это угнетало.       А потом он вышел на работу в свое похоронное бюро, и мы стали видеть его гораздо реже. Элизабет с утра до вечера находилась в цветочном магазине. Время, которое я проводил в школе, было, пожалуй, самым спокойным в моей жизни. Я с удовольствием шел в школу и с ужасом ехал домой. И всякий раз, возвращаясь домой, старался быть как можно незаметнее, тише, чтобы он ненароком не услышал. Приводить в дом друзей было запрещено, да и задерживаться где-то кроме школы тоже, а потому друзей у меня особо и не было, хотя я делал успехи в учебе. Учителя говорили, что я умный не по годам и что у меня талант к пению, и вообще, если буду стараться, то добьюсь больших высот. В общем, школа мне очень нравилась. Да и Элизабет гордилась мной, когда узнавала о моих успехах.       Я завожу будильник на 07:00, завтра будет особый день. В школе состоится ярмарка в честь Дня благодарения, а это значит, что будет распродажа всяких безделушек, вроде комиксов, сувениров с супергероями и значков. В столовой будут давать индейку и пунш. А еще состоится небольшой концерт, на котором я буду выступать. Да, у меня будет свой номер. Я впервые буду выступать на сцене. На настоящей сцене, понимаешь? И меня будут слушать реальные люди. Боже, когда я думаю об этом, становится так волнительно. Я так жду этот день, представить себе не можешь. Элизабет сказала, что обязательно придет послушать меня. Для меня это так важно. Очень важно.       Из-за всех этих мыслей я уснуть до ночи не могу, но потом все-таки засыпаю. А просыпаюсь от того, что кто-то крепко держит меня за плечо и пытается прижаться сзади. Первым делом я узнаю запах. Запах похоронного бюро и перегара. Запах Уилла. И лишь потом вижу его озверевшие глаза. Он лежит в моей постели за моей спиной, крепко держит меня своими огромными руками и трется об меня. Мне становится так страшно, что я тут же начинаю кричать. — Эй, потише! Заткнись! Перебудишь весь дом! — он с силой зажимает мой рот и продолжает тереться об меня, пыхтя мне на ухо и дыша этим гнилостным запахом. — Ммф, — всё, что я могу, это просто неразборчиво мычать и умирать со страху. Мне так страшно. Настолько страшно, что меня трясет от этого ужаса, а он продолжает елозить и тереться об меня своим склизким членом, но дальше не заходит. — Тебе нравится, Фрэнсис? — он дышит мне на ухо и еще сильнее прижимается к моей спине, — какой ты красивый, такой красивый.       Я скулю ему в руку и дергаюсь от ужаса, а он начинает делать это быстрее. Сильнее вдавливает мою голову в подушку, сильнее зажимает мой рот, мне практически нечем дышать, еще сильнее прижимается ко мне, а потом из него вырывается этот громкий, удовлетворенный стон, а по моим ногам течет что-то горячее. Я продолжаю скулить и рыдать, а он оставляет меня лежать на постели, а сам вытирается моей простыней, садится на мой подоконник и закуривает прямо у меня в комнате. — Было же не плохо, да? Фрэнсис? — он затягивается и выдыхает кольца дыма, а я всё еще рыдаю и не могу из себя выдавить ничего более, — скажи это. Тебе понравилось? — Нет… нет… нет… — я мотаю головой, слезы катятся по моим щекам, моя подушка промокла от слез, а я не перестаю повторять: — нет, нет, нет… нет… нет… НЕТ! — Это не правильный ответ, Фрэнсис. Давай попробуем еще раз, — он делает паузу, затягивается, — я тебя спрошу еще раз, а ты мне на сей раз дашь правильный ответ. И тогда, всё будет хорошо. Идет? — К-какой ответ? — я смотрю на него с ужасом, а его лицо в свете луны кажется еще более уродливым и жутким, чем прежде. — Правильный ответ. Мне нужен правильный ответ, Фрэнсис. Чтобы такого больше не повторялось, чтобы я так больше не делал, понимаешь? Мне не нравится делать это против твоей воли. Дай мне правильный ответ и всё закончится, договорились?       Я не понимаю, о чем он говорит. Не понимаю ни единого его гребаного слова. Мое тело все еще колотит, как бешеное, а по моим ногам всё еще течет эта гадость. Голова готова взорваться к чертям, я никак не могу унять эту дрожь во всем теле. А он снова задает тот же проклятый вопрос: — Тебе понравилось, Фрэнсис? Мне нужен правильный ответ. — Я не понимаю… — Скажи, что тебе понравилось и всё закончится, Фрэнсис. Ну? — он снова затягивается и смотрит на меня этими животными глазами, в которых не было ничего человеческого, — тебе понравилось, Фрэнсис? — Д-да, да… — Что «да»? — Мне понравилось, — я повторяю это, потому что верю ему, не знаю, почему я верю ему. Но он ведь хотел такой ответ? — Да, всё правильно, — он улыбается сальной улыбкой, — скажи это еще раз. И повтори мое имя. — Мне понравилось, Уилл, — я говорю это, а по моим щекам снова текут слезы. — Видишь, ничего сложного ведь нет? Ну, раз такое дело, — он затягивается в последний раз и тушит сигарету, — увидимся завтра ночью. — Ч-что? Что это значит? — я со страхом вскакиваю и поднимаю на него голову, а он собирается выходить, останавливается в дверном проеме и добавляет: — Да, кстати, ты теперь на домашнем обучении, дружок. — Нет! Завтра же… завтра концерт. Я ведь завтра выступаю… Уилл, прошу… — Выступишь завтра для меня. Это ведь не составит для тебя труда? — Умоляю, Уилл, не лишай меня этого, пожалуйста, — я буквально падаю ему в ноги, а ему просто насрать. Он ухмыляется и уходит, запирает за собой дверь, а я остаюсь лежать на этом гребаном полу, с этой дрянью на своих ногах и каким-то неописуемым ужасом внутри.       Остаток ночи я не мог уснуть. Было страшно, обидно, больно. Это был какой-то кошмар. Я до сих пор не верил, что всё это дерьмо происходит со мной. Со мной! Разве мне мало досталось от этой жизни? Почему со мной? Я жалел себя до самого утра, а потом прозвенел будильник, но внизу меня встретил Уилл и сказал, что ни в какую школу я не иду, что он перевел меня на домашнее обучение, и что учиться я теперь буду, не выходя отсюда. Меня это добило окончательно. Я любил школу, я чувствовал себя там спокойно, на своем месте, у меня было хобби, любимые учителя, приятели. Он забрал у меня всё. Сказал, что на улицу я теперь тоже буду выходить только с ним. Говорит, что так для меня будет безопаснее. А я смотрю в его лицо, и мне хочется кричать. Как же мне больно, твою мать. Когда он сказал мне, что всё закончится, он откровенно лгал. Ничего не закончилось. Всё только началось. Каждую ночь он приходил ко мне и терся об меня своим членом, а потом раз за разом спрашивал: — Тебе понравилось, Фрэнсис?       А мой ответ отныне всегда был один: — НЕТ! Нет! Нет! Нет! — я кричу со слезами и злостью. — Это не правильный ответ. Мы же уже репетировали, ты зачем меня так расстраиваешь, Фрэнсис? — он привычно сидит на моем подоконнике и курит, — скажи мне правильный ответ и я уйду. Договорились? — Ты всё лжешь. — Ты лжецом меня называешь? — он оставляет сигарету, подходит ко мне ближе и хватает меня за волосы, заставляет смотреть в свое лицо, — ты знаешь, что я могу с тобой за это сделать?       Мое тело трясет крупной дрожью, а я смотрю в его глаза, и боюсь даже слово лишнее сказать. Я боялся этого ублюдка просто до смерти. А он таращится на меня, еще сильнее сжимает свою руку и повторяет: — Скажи мне правильный ответ, Фрэнсис и я оставлю тебя в покое. Идет? — он ждет, но ждет недолго, — ну же? Или ты хочешь еще раз повторить? Я готов. — Мне понравилось! — я говорю это, лишь бы он свалил из моей комнаты. Мне сложно это говорить, ужасно сложно. Но я всё еще надеюсь и верю, что он просто уйдет отсюда и оставит меня одного. Я так хотел быть один. — Повтори это еще раз, Фрэнсис. И имя не забудь. — Мне понравилось, Уилл. — Вот, ну наконец-то, правильный ответ. Видишь, ничего сложного. До завтра, Фрэнсис, — он оставляет меня на постели, забирает свою сигарету и покидает мою комнату, а я снова остаток ночи рыдаю в подушку. Чувствую себя отвратительно, грязно, мне хочется окунуться в воду с головой. Хочется навсегда в нее окунуться и больше никогда не всплыть наружу. Мне хочется умереть. Сколько еще я буду так жить?       С утра меня будят громкие женские крики. Я вскакиваю с постели, подбегаю к двери, и замираю. Что будет, если я сейчас спущусь? Он накажет меня? Конечно, накажет. Он всегда наказывал меня, когда я пытался заступиться за Элизабет. Прилетало в итоге и ей, и мне. Он снова чем-то недоволен. Кричит на нее так, что стены трясутся. — Тупая ты сука! Ты не должна это есть! Посмотри на себя в зеркало, ты корова! — Прости, Уилл, умоляю, я больше не буду… прошу, — она слезно умоляет его, но на него мольбы не работали. — Посмотри на кого ты стала похожа! Мне уже противно тебя трахать, ты, сучка!       Я слышу грохот, и меня опять трясет. Кроме страха я в этом доме больше не чувствовал ничего другого. Он не перестает на нее кричать, обзывает ее по всякому, а потом снова слышатся шлепки и удары, снова этот грохот. Мне становится так страшно за нее, так страшно. Мне страшно от того, что он может убить ее, а я останусь с ним наедине. Что будет, если однажды такое случится? — У меня уже не стоит на тебя, ты, свинья! — он свирепеет с каждым новым ударом. — Уилл! Прошу, остановись, — я стою поодаль и всё-таки окликаю его. Мне страшно до жути, но за нее еще страшнее. У нее кровь на руках и на лице, разбитые руки, кусок стекла торчит из ее запястья. Я не рассчитываю его утихомирить, но пусть хотя бы просто отвлечет от нее свое внимание. — Фрэнсис? — он смотрит на меня недоуменно, — ты это что, решил за нее отдуваться? — Пожалуйста, не нужно, Уилл… — мой голос дрожит, руки трясутся, я пытаюсь медленно пятиться назад, а в моей голове такой страх, что я слышу собственный стук крови в ушах. — Ну раз решил за нее отдуваться, отдувайся до конца. Чего ты заднюю даешь, Фрэнсис? — он хватает меня за горло и рычит сквозь зубы: — никогда не смей лезть, когда мы разговариваем, понял меня? — Д-да, прости, прости меня, Уилл… — я киваю ему, смотрю со страхом в его глаза, — умоляю, прости. — Сиди наверху, мать твою. Выйдешь, когда я скажу, понял? — Да, да… я понял.       Весь этот день я просидел в своей комнате без еды и воды. Я лежал в своей постели и всё еще слышал, как Элизабет рыдает в комнате через стенку. Он запретил ей приближаться ко мне. Этой ночью он ко мне не приходил, но я всё равно уже по привычке не мог уснуть. До самого утра я не сомкнул глаз, в том числе и от голода. Я не ел с прошлого утра, живот невыносимо резало от боли, а я боялся выйти из комнаты. Я слышал, что он был дома, он ходил мимо моей комнаты на кухню. Я слышал звон посуды, слышал, как закипел чайник. Слышал голос Элизабет, которая просила его накормить меня. А потом снова грохот, ее плач, его смех. Во рту пересохло. Я есть хотел до жути. Я полазил по тумбочкам в поисках еды или хоть чего-то, но не нашел ни того, ни другого. Попытался уснуть, но из-за боли в животе не смог. А через час он появился в моих дверях с подносом в руках. На нем были сэндвичи с тунцом и газировка. Едва я почувствовал запах, как мой живот снова предательски заурчал. — Ты должно быть голоден, Фрэнсис. — Да, — я киваю, а сам отхожу от него подальше. Вжимаюсь в угол своей постели. Смотрю на него с опаской.       Он закрывает за собой дверь, проходит вперед и кладет поднос на прикроватную тумбочку. Я поглядываю на еду, но не спешу к ней прикасаться. Я знаю, что он будет на меня кричать за это. Всё должно делаться лишь с его разрешения. — Сделай кое-что для папы, — он садится со мной рядом и тянет ко мне руку, а меня снова колотит от страха, — иди сюда, да ты не бойся, чего испугался так. Дай руку. — Зачем? — я прижимаю руки к себе, а он хватает одну из них и тянет меня на себя. — Сделаешь для меня кое-что и будешь есть. Договорились? — Что сделать? — Я тебе всё покажу, — он тянет руку к ремню на своих брюках, расстегивает и спускает до колен. Когда я вижу его член, я стараюсь тут же отвернуться, — эй, зажми его рукой. Ну же, Фрэнсис, не тормози. — Пожалуйста, не заставляй меня, — я говорю, а мой голос дрожит. — Ты что, не голодный? Так я унесу сейчас всё в таком случае. Давай же, — он дергает мою руку и кладет ее на свой член, затем крепко сжимает. Я чувствую его горячую склизкую кожу, и мне становится противно. А он начинает разбухать в моих руках всё больше и больше, — давай активнее, ну. И смотри на меня, Фрэнсис.       Я поднимаю на него взгляд, а он смотрит на меня сверху вниз, надменно, уверенно, смотрит на меня так, как смотрят обычно на дерьмо. Он облизывает свои мясистые губы, начинает учащенно дышать, а я еще активнее двигаю рукой. Чем быстрее это закончится, тем быстрее он уберется отсюда? Я не отвожу от него взгляда, еще крепче сжимаю его член и еще быстрее делаю это, а он начинает еще чаще дышать, а под конец, хватает меня за голову, а брызги его спермы летят на мое лицо. Я вытираю ее со своих губ и чувствую тошнотворные толчки внутри, готовый проблеваться в любой момент. Он опять вытирает свой член о мои простыни, надевает брюки и вновь спрашивает всё тот же долбаный вопрос: — Тебе понравилось, Фрэнсис? — Понравилось, Уилл, — отвечать что-то другое уже было бессмысленно, я понял это достаточно быстро. Если ты отвечал «нет», он мог мурыжить тебе мозги еще несколько часов к ряду. Или сделать еще что похуже. — Славный мальчик. Ты должен поесть, — он выходит из моей комнаты, закрывая за собой дверь, а я набрасываюсь на сэндвичи и глотаю их, почти не жуя.       Вскоре это вошло в привычку. Морить меня голодом, а потом заставлять делать всякое дерьмо. Он не кормил меня сутки, а потом приходил, ставил поднос с горячей едой на стол рядом со мной и заставлял «сделать для него кое-что». Иногда он приходил через полутора суток, иногда на следующие сутки. С таким рационом я скинул почти треть своего веса. Тонкие запястья, казалось, сломаются от одного неловкого движения, ключицы болезненно выпирали. Мне казалось, что я оказался в аду.       Спустя пару месяцев просто тереться об меня по ночам ему теперь казалось недостаточным. А потом и просто рук ему стало мало. В очередной раз он пришел ко мне лишь спустя два дня. Два дня я просидел без еды, а когда он зашел в мою комнату, то, как обычно, поставил поднос на тумбочку и приказал: — Возьми его в рот, Фрэнсис. — Ч-что? Но… — а я смотрю на него и просто поверить в это не могу, он никогда не заходил так далеко. Что нашло на него сейчас? — Ты меня не услышал? Или есть не хочешь? — Но… Уилл… пожалуйста… нельзя так, — по моим щекам текут слезы, я умоляюще смотрю в его глаза, а в них ни капли жалости, ее просто нет, — прошу. — Ну, не хочешь, как хочешь, — он забирает поднос, а мой желудок от боли просто невыносимо режет. — Я сделаю это, Уилл. Пожалуйста, не забирай. — И не отводи от меня взгляда, слышишь? — он расстегивает свои брюки, опускает их до пола, и подходит ко мне почти вплотную.       В голове крутится: «чем быстрее закончу, тем быстрее он уберется отсюда». Чем быстрее закончу, тем быстрее уберется. Быстрее. Быстрее. Быстрее уберется отсюда ко всем чертям. Я касаюсь его губами и чувствую тошноту. Чем быстрее закончу, тем быстрее уберется. Он заходит в меня по самую глотку, а мне хочется блевать. Тело содрогается от тошноты, а я лишь думаю о том, что чем быстрее это кончится, тем я быстрее останусь один.       Он хватает меня за волосы сзади и надавливает еще сильнее. Если бы мне было чем блевать, я бы давно сблевал. А так мой желудок лишь сокращается от этих спазмов, но из меня ничего не выходит. С каждым движением, он надавливает мне на затылок еще сильнее прежнего, а мне становится нечем дышать. Я цепляюсь за его бедра, а он на пару секунд вынимает его и снова заталкивает мне по самую глотку. Я едва успеваю хватать воздух. — Скажи, Фрэнсис, тебе нравится? — Мне нравится, Уилл, — я жадно хватаю воздух, а он держит мою голову и заставляет на себя смотреть. — Скажи: «Еще, папочка». Скажи, что хочешь еще. Ну же, Фрэнсис. — Еще, папочка. Я хочу еще, папочка, — я открываю рот, а он снова заталкивает его мне по самые гланды. — Скажи это еще раз, назови меня так еще, Фрэнсис.       Как же меня тошнит от того, как он зовет меня Фрэнсисом. Боже, я хочу заорать ему в лицо, чтобы он не смел никогда меня больше так звать. Хочу заорать, чтобы он не смел произносить мое имя. Я не хочу, чтобы он произносил мое имя своими грязными губами. Но вместо этого я говорю: — Я хочу еще, папочка, пожалуйста… — я так ненавижу себя за это. Так ненавижу. Господи, до боли ненавижу.       Под конец он начинает пыхтеть, как какой-то астматик и говорит мне: — Глотай! — он останавливается и надавливает мне на голову последний раз, я чувствую, как по моей глотке течет его горячая горькая сперма, и мое тело снова сокращается от чертовых рвотных позывов, — хороший мальчик, Фрэнсис. — Я могу поесть? — Нет, — он мотает головой, а я с ужасом смотрю на него. Что значит «нет»? Я же сделал всё, как он хотел, — сначала ответь на вопрос. Тебе понравилось? — Понравилось, Уилл. — Насколько сильно тебе понравилось? — он склоняется над моим лицом, — м? — Очень. Мне очень понравилось, Уилл, — я говорю это, а мне хочется убить его. Убить этого выродка. Заколоть его как свинью, чтобы он больше никогда не вздохнул. — Молодец, Фрэнсис. Ты молодец. Можешь поесть, дружок.       Чем дольше это продолжалось, тем мое желание убить его становилось всё сильнее. Я ночами не спал, лишь думал об этом. Сотни раз представлял то, как заколю этого ублюдка кухонным ножом, как он будет истекать кровью, а я потом спрошу: «Тебе понравилось, Уилл?». Он будет захлебываться в собственной крови, а я буду задавать один и тот же гребаный вопрос: «Скажи, насколько сильно тебе понравилось, Уилл?». Сукин сын. Больной выродок. Я зарежу эту мразь. Отомщу ему за Элизабет и за себя. За всё, что он с нами сделал. Он поплатится за это. Ответит за всё, выродок.       Так прошло почти полгода. Полгода бессонных ночей наполненных грязью, болью, его проклятым лицом и мерзким запахом похоронного бюро, которым провоняла его кожа. Отвратительно. Из дома он меня не выпускал с прошлогоднего Дня благодарения. Моя жизнь превратилась в ад. Я не видел больше ничего, кроме его члена и бетонных стен. А в одну из ночей, когда он уходил, он сказал: — Завтра ночью нас ждет кое-что особенное, Фрэнсис. — О чем ты говоришь? — я с ужасом смотрю на него, а он облизывает свои мерзкие губы и сально улыбается мне. — Я думаю, что уже пора, ты достаточно вырос.       У меня сердце в пятки уходит, когда он говорит про это. Я понимаю, о чем говорит. Он изнасилует меня завтра. Он решил зайти еще дальше. Последние полгода он ограничивался лишь моей глоткой, но теперь ему и этого стало мало? Когда он уходит, меня начинает трясти от ужаса. Мне кажется, если бы он сделал это прямо сейчас, я бы не был так напуган. Но жить с этим ожиданием еще сутки было невыносимо. Что я должен был сделать? Что будет, когда ему и этого станет мало? Что мне делать, Боже?       Еще полночи я таращился на часы и не мог уснуть. Завтра ночью. Завтра ночью начнется еще больший ад. Я не хочу этого. Я не могу этого допустить. Ведь так? Я слышу тиканье часов, времени остается все меньше. Я должен что-то сделать. Надо закончить всё это дерьмо прямо сейчас. Я подхожу к своей двери, прикладываю ухо, прислушиваюсь. В коридоре никого. Можно выйти? Я приоткрываю дверь и просовываю нос в щель, света нигде нет. Он спит? Хорошо бы, если спал. Я протискиваюсь через проем и иду к его спальне. Там темно. Элизабет лежит на краю постели, из-за лунного света, проникающего в спальню, видны посиневшие от синяков ноги. Это не может больше продолжаться. Она не должна так жить. И я не должен. Мы должны его остановить. Черт. Должны. Он сопит, закинув руки на свою грудь, спит с открытым ртом. Мне становится мерзко от одного его вида.       Я возвращаюсь на кухню и снова прокручиваю в своей голове то, что прокручивал уже ни раз. Как убиваю этого ублюдка, как режу его чертову глотку. Как мы становимся свободными. Я аккуратно открываю кухонный ящик со столовыми приборами и очень тихо извлекаю оттуда нож. Беру самый большой. Обратно не закрываю, чтобы не наводить шуму. На цыпочках возвращаюсь в его спальню. Очень медленно подхожу к нему, чувствую, как начинают дрожать мои руки. Они будто не слушаются. Всё тело колотится, как сумасшедшее. Я сделаю это. Я должен сделать это. Я больше не позволю этому выродку использовать меня. Я заношу над ним кухонный нож, его лезвие блестит в свете луны, а у меня перехватывает дыхание. Неужели это всё? Он начинает едва заметно двигаться во сне, а я замираю. Продолжаю держать над ним нож и не могу ни хрена сделать. Всё, чего я хочу, это опустить его и проткнуть его гребаную глотку, а мои руки просто отказались слушаться. — Давай, Фрэн, — я шепчу едва слышно, — умоляю. Мы должны.       Этот ублюдок двигается во сне, а я не дышу даже. Что-то сонно мямлит, а я всё еще стою над ним и держу проклятый нож, не в силах ударить его. Я чувствую, как горят мои руки. Я так хочу это сделать. Почему я этого не делаю? Всё то дерьмо, что он творил со мной, я должен отомстить ему. Должен. Ты должен, черт тебя дери! Сделай это, мать твою! Сейчас! Еще мгновение, и я вижу, как он открывает свои глаза, а по моему телу словно проносится волна тока. Я стою, как вкопанный и понимаю, либо сейчас, либо никогда. Он узнает мое лицо, едва открывает рот, чтобы еще раз произнести мое имя. Я не дам ему это сделать. Только не мое имя. Этот сукин сын его больше никогда не произнесет. — Аааа! — я кричу ему в лицо и засаживаю нож ему в глаз, вынимаю и снова втыкаю туда же, снова вынимаю и снова засаживаю. Снова и снова.       Я не могу остановиться. Я луплю его с такой скоростью, что кровь летит во все стороны, а он не умирает, он начинает махать своими огромными руками и заезжает одной из них мне прямо по голове. Я падаю, и вся комната идет кругом. Нож всё еще в моей руке. Я встаю и пытаюсь махать им в разные стороны, а затем чувствую еще один удар под ребра, такой сильный, что я не сразу могу вздохнуть. Я оглядываюсь на него и понимаю, что выбил ему глаза, и он тоже сейчас ориентируется лишь на ощупь. Он, как раненый кабан, мечется во все стороны, машет руками, матерится благим матом и разносит всё, до чего может дотянуться. — Мелкий выродок, я тебя убью, сука! Иди сюда! Иди, по-хорошему!       Я пячусь от него назад, оглядываюсь. Вижу, как Элизабет забилась в угол и закрыла руками голову. Я подхожу к нему сзади и, замахиваясь, наношу ему косой порез. Он взвизгивает и начинает метаться. Я отпрыгиваю и режу его руки, ноги, всё, что чего могу достать. Он по-прежнему ни черта не видит, лишь крушит всё вокруг. Разбитая мебель с грохотом летит на пол. Я наношу ему еще один удар спереди, а он хватает меня за волосы и прижимает к себе. — Гребаный маленький сукин сын! Я разорву тебя! — он орет мне в лицо и сдавливает еще сильнее, а мне становится совсем нечем дышать.       Я понимаю, что всё выходит совсем не так, как я представлял всё это в своей голове, и начинаю бояться, что всё кончено, только не в мою пользу. Он сдавливает мое тело двумя руками, прижимая к себе. Я чувствую липкую кровь на его теле, она скользит под моими руками. Я пытаюсь высвободить руку с ножом, но у меня ничего не выходит, слишком сильно он меня зажал. Неужели это всё? Всё кончится так? Я не могу допустить, чтобы всё кончилось так? — Тебе пиздец, маленький выродок!       Его лицо прямо перед моим, окровавленное и безумное. В свете луны его кровь кажется черной. Я не могу вздохнуть, он так сильно меня сжал. Я дергаюсь в разные стороны, а он давит лишь сильнее. В какой-то момент я слышу хруст собственных ребер, и эта адская боль пронзает меня буквально насквозь. Всё должно быть не так. Совсем не так. Но почему? Почему это происходит? — Фрэнсис, борись! — голос Элизабет кажется таким глухим, словно она находится где-то глубоко под землей.       У меня голова кружится. Так сильно кружится. А она всё кричит и кричит. Кричит, чтобы я не сдавался. Я открываю глаза и не придумываю ничего лучше, кроме как вцепиться зубами в его лицо. Так я и делаю. Я хватаю зубами его губу и с силой отгрызаю. От шока и боли, он отпускает меня, а я сжимаю в руке нож и заезжаю им в его глотку. Снова и снова. Больше я не остановлюсь. Только не сейчас. Я втыкаю в него нож раз за разом, и кричу ему в лицо: — Тебе нравится это, Уилл? Нравится? Скажи, насколько сильно тебе это нравится, ублюдок?! — я продолжаю его резать и орать, — давай, скажи мне, сукин сын! Тебе нравится это?! Нравится, я спрашиваю?!       Он давно умер, а я всё кричал и резал его. Опять и опять. Я был так зол на этого выродка. Я загонял в него нож и просто не мог остановиться. Его лицо уже превратилось в кашу, а я всё резал его и кричал. Я уж и не помню, что там было дальше, после той ночи. Помню полицейские огни, кучу народу в форме и медицинских халатах, звуки сирен и бесконечные вопросы. Я помню лицо Элизабет, оно показалось мне таким свободным. Теперь ты свободна, Элизабет. Теперь мы оба свободны. Я улыбался ей из машины скорой помощи, хоть и не понимал толком, что происходило вокруг. Но я знал одно — этот ад закончился.       У семьи Каннингем меня изъяли. Полицейские сказали, что на теле Уилла было обнаружено сто пятьдесят восемь ножевых ранений. Они вернули меня обратно в «Последнюю надежду» в третий раз, сломанного и травмированного. Я вернулся туда другим, не тем, что уходил от них той осенью. Теперь я был другим. Теперь я был Фрэном. Фрэном, который больше ни одному гребаному ублюдку не позволит ничего подобного.       Они поставили меня на учет, как какого-нибудь больного ублюдка с нестабильной психикой, а я после этого потерял всякую надежду на то, что другие семьи примут меня вновь.       До тех пор, пока на пороге «Последней надежды» не появилась семья Ле Грасс.