Мой новый ад

      Он тянет ко мне свою массивную волосатую руку, сжимает мой подбородок и приближается к моему лицу, близко, так близко, что я отсюда чувствую его алкогольное дыхание, пахнущее бренди. Он склизко улыбается, его хмельные глаза блестят в свете электрических ночников. У меня сердце начинает противно ёкать от прикосновения его горячих рук, а он опускает свою руку на мою шею, она скользит по моим ключицам, пытаясь ощупать меня как можно сильнее. Я стою, как пришибленный, смотрю в его голодные глаза, и мне хочется бежать, но мои ноги словно приросли к земле. Откуда-то изнутри, будто, поднимается этот старый страх, мой родной прежний страх, который я уже чувствовал десятки, сотни раз до этого, и он меня парализует. Он парализует меня всякий чертов раз, и всякий раз я понимаю, что скорее всего уже никогда от него не избавлюсь. Он словно стал частью меня. — У тебя такие интересные глаза, пойдем со мной? — К-куда? — а я смотрю в его пьяное лицо и понять не могу, какого хрена ему от меня надо.       Он — один из тех, кто пришел на банкет. Да, очередной банкет. Они уже накидались бренди и начали вести себя, как кретины. А я попался одному из таких кретинов на глаза, вот и вся история. — Пойдем же, тебе понравится, — он сально мне улыбается, а меня почему-то берут большие сомнения. — Я не… — Пойдем же, — он крепко сжимает моё запястье и ведет меня по направлению к левому крылу, в которое нам запрещено было заходить. — Прошу, дядь, мне туда нельзя, Кейден мне потом шею свернет, — я оглядываюсь по сторонам, в поисках хоть кого-нибудь, но натыкаюсь лишь на других таких же гостей, которые продолжают пить, звенеть бокалами да хохотать, как умалишенные. — Ничего, Кейден всё поймет, доверься мне, малыш, — он еще крепче сжимает моё запястье, а моя паника начинает нарастать с каждым новым шагом. Я продолжаю глядеть по сторонам, но не нахожу взглядом ни Эвера, ни Кейдена, ни кого-то другого из тех, кто бы мог мне помочь. — Пожалуйста, не стоит, правда, — я пытаюсь освободить руку, но у меня не получается, он раза в четыре больше меня, я тебе клянусь, даже не преувеличил ни разу, — отпусти меня, дядь, умоляю. У нас будут проблемы. — Ну что ты, какие проблемы. Тебе так понравится, не представляешь себе. — Карл, мать твою, куда ты его ведешь? — голос Кейдена разносится за моей спиной, и я облегченно вздыхаю. — О, Кейден, да вот хотел немного с ним… — Он мой, — Кейден перебивает его, не дав договорить, а я так и не успеваю узнать, для чего он хотел меня забрать.       Он берет меня за руку и нежно обнимает, кладет свою руку на мою голову и заботливо прижимает к своей груди, а я так благодарен ему, что обнимаю его за талию и утыкаюсь в него носом. — Найди себе кого-нибудь другого, — он подмигивает этому стремному мужику, а тот явно не очень доволен происходящим, но ничего не выговаривает ему. Лишь раздраженно зажигает сигарету и проходит мимо. Кейден недолго провожает его взглядом, а затем смотрит в мое лицо, — что он сделал? — Ничего, просто… хотел меня куда-то увести, — я поднимаю голову и гляжу в его лицо, — Кейден, куда он хотел меня отвести? — Старый ублюдок всё перепутал, — он проводит пальцами по моей щеке, слегка улыбается мне нежной улыбкой, — беги, и не попадайся им на глаза. И мне тоже.       Я не понял, что значит фраза «и мне тоже», но переспрашивать не стал, мало ли что. Я поспешил свалить из чертового левого крыла и больше не приближаться к нему ни на шаг. Я шел мимо всех этих людей в надежде убраться отсюда подальше, через пьяные танцы и раскрасневшиеся лица, сквозь грохот музыки и шум бокалов, сквозь шлейф дорогих духов, горячих тел и аромата закусок я пробирался к выходу, наружу, к свежему воздуху, к тишине, к свободе от этой давящей атмосферы. Не успеваю я открыть дверь на выход, как кто-то сзади хватает меня за плечо. В страхе я оборачиваюсь и натыкаюсь взглядом на холодные серые глаза Эвера. Я выдыхаю с облегчением, таким, будто уже выбрался отсюда. — Эй, Фрэнсис, гляди, что я стащил? — он игриво показывает мне бутылку бурбона, что держит у себя за пазухой. — Кретин тупой, не называй меня так! — я толкаю его в плечо, — и не хрен меня так пугать! У меня чуть сердце не остановилось, идиот! — Что такое? Нервишки шалят? Может, это тебе поможет? — он снова показывает мне бутылку с золотой жидкостью. — Черт с тобой, пойдем отсюда, — я хватаю его за руку и веду наружу. — Пойдем в конюшню. В это время там никого нет, м? — Пойдем куда угодно, лишь бы подальше отсюда.       Мы решили забраться в конюшню. Залезли в пустующий загон, заваленный сеном, откупорили бутылку, и в нос ударил сладковатый запах бурбона с легкими нотками карамели и дуба. Право первого глотка Эвер любезно передал мне. Однако как только я сделал глоток, у меня чуть глаза из орбит не повылазили, настолько ядреной была эта штука. В горле пекло, как в жерле, а я кашлял и не мог вдохнуть. — Это крепче, чем всё, что мы пили раньше, Фрэнсис, полегче, — он смеется и толкает меня в плечо, а я даже не могу возразить этому кретину ничего, так как моё горло горело. — Ты какого хера не предупредил, что эта штука меня убьет, говнюк? — Хотел посмотреть на выражение твоего лица. Дорогого стоит, — он забирает у меня бутылку и делает маленький глоток, морщась и с шумом выдыхая, — всё-таки надо было брать розовое вино. — Зачем ты это делаешь? — Что делаю? — не понимает, смотрит на меня, а его лицо начинает медленно краснеть от выпитого алкоголя. — Пьешь… зачем ты постоянно пьешь? — Давай я отвечу тебе на этот вопрос через пару глотков, идет? — он хмельно улыбается мне. Было видно, что он накатил еще до того, как вытащить меня из дома, — лучше скажи мне, что ты делал с тем мужиком? — Что значит «что делал»? Этот ублюдок меня потащил в левое крыло, даже не спрашивая. Может, ты мне скажешь, чего он от меня хотел? Ты вроде в курсе всего этого, — я забираю у него бутылку и, выдыхая, делаю маленький глоток. — Думаешь, тебя успокоит мой ответ? — Ты будешь сегодня игнорировать все мои вопросы? — я протягиваю ему бутылку, а он улыбается мне и, морщась, делает очередной глоток. Его глаза начинают задорно блестеть. — Думаю… я думаю знаешь что? Думаю… — он смотрит на меня, делает паузу, а потом начинает смеяться пьяным глупым смехом. — Что смешного, кретин!? — Я думаю, что он… он засунул бы тебе в рот свой член и мучил тебя до тех пор, пока бы не кончил, ха-ха-ха… — Что? — а я таращусь на него и не понимаю, он шутит так или что вообще, — ты идиот, это не смешно, я ведь серьезно спрашиваю. — А я серьезно тебе отвечаю, — он снова хохочет и делает еще один маленький глоток. — Ты бредишь, Эвер. — Неа… спроси у Брэма… у этого старого ублюдка свои заскоки, понимаешь?       Я так и не поверил ему, если честно. Но на всякий случай решил, что спрошу у Брэма, правда ли это. С другой стороны, как-то странно было бы подходить к нему с вопросом вроде: «Эй, Брэм, а, правда, что тебе в рот член совали?». Черт. Короче, знаешь что? Я этому пьяному идиоту не поверил. Он столько выпил за вечер, что мог сказать всё, что угодно, лишь бы его это развеселило. В этом был весь чертов Эвер. От скуки мог ляпнуть всё, что угодно. — Ну ты и придурок, Боже мой, — я делаю крошечный глоток и откидываюсь на спину, валюсь в стог сена словно в мягкую пропасть, а всё вокруг начинает летать, голова становится такой легкой-легкой, что я уже и забываю про этого старого извращенца, — ты уже высосал треть бутылки, давай, отвечай на мой вопрос. — На какой из них? Ты меня уже завалил своими вопросами. Они у тебя хоть когда-нибудь закончатся? — Какого хрена ты постоянно пьешь? Не из-за скуки ведь, так? — Нет, не из-за скуки. Было бы мне скучно, я бы придумал, что повеселее, — он ложится со мной рядом и поворачивает ко мне голову, его лицо больше не выглядит веселым, — я бываю счастлив только тогда, когда бываю пьян. — Отчего ты так несчастен? У тебя есть всё. — У меня нет отца, — он смотрит в мои глаза печальным взглядом. — Но Кейден ведь... — Не существует в моей жизни, — он перебивает меня, натягивая на себя печальную улыбку, и делая еще глоток, — будут еще тупые вопросы, которые испортят мне настроение? — Нет, прости… — я забираю у него бутылку и прикасаюсь губами к влажному стеклянному горлышку. В моей памяти всплывает тот поцелуй, и мне становится так стыдно, мать твою, так стыдно, я просто не знаю, куда себя деть. Я не должен был этого делать. Я не должен забирать Кейдена у Эвера. — Нет уж, теперь моя очередь, — он забирает бутылку, касаясь моих пальцев, делает маленький глоток, морщится, его лицо краснеет еще больше, а глаза загораются огнем. Он прикасается к моей шее и нежно проводит по ней пальцем, — откуда у тебя эти ожоги? — Черт, ну зачем ты это спрашиваешь, — я тут же вспоминаю Винсента и их компашку, тот день, когда меня толпой забивали на заброшенной стройке. — Расскажи мне. Я хочу узнать тебя ближе, — он двигается ко мне и заглядывает в мое лицо, ожидая ответ. — Парень из моей первой приемной семьи меня не принял. Ему казалось, что я забираю его семью. Он меня возненавидел, как только увидел. Эти ожоги оставил он. И не только их. — Что еще он делал? — он глядит на меня с интересом. — Он постоянно меня избивал, постоянно дергал, я только и делал, что прятал синяки по всему телу от Сары. Не хотел ее расстраивать, она такой хорошей была. — Кто такая эта Сара? — Его мать… моя приемная мать. Мы с ней сразу поладили, я таскался за ней всюду, а она души во мне не чаяла, она научила меня всему, петь, играть на гитаре, она дала мне всё, о чем я мечтал. Винсент ревновал кошмарно и в конце концов решил проучить меня. Мягко говоря. — Но тебя вернули. Почему тебя вернули? Только поэтому? — он не отрывает от меня взгляда, по глазам вижу, что он понимает куда больше, чем я ему говорю. — А… нет… не совсем… — я всё еще сомневаюсь, говорить ему про то, что стало с Винсентом, или нет, кем он меня посчитает, если я скажу ему правду? Черт, знаешь, Эвер хоть и был тем еще козлом, но я не хотел терять дружбу с ним, если это вообще можно было назвать дружбой. — Что там произошло? Почему они от тебя отказались? — Я… Эвер, я не… — я отворачиваюсь от него, прикусываю губу, а он касается моей руки и добавляет: — Я приму тебя любым. Скажи мне правду. — Эвер… — я смотрю в его эти теплые, серые глаза, которые уже успели стать мне родными и мне становится так паршиво. Почему он готов был принимать меня любым? Почему меня? Он не принимал никого. На остальных детей он даже не смотрел, но почему… — почему? — Я хочу узнать тебя ближе, я ведь говорил. — Я зарезал этого выродка. Я скормил Винсенту пол аптечки, что нашел в доме, засыпал в его газировку, а когда он не мог сопротивляться, выколол ему глаза шариковой ручкой. — Ты убил его? — Убил, — я повторяю тихо и отворачиваюсь. — Подожди, ты говорил, что последнему приемному отцу ты скормил таблетки, а потом заехал по голове каким-то кубком. — Он был не последним, а вторым. Алана я тоже убил. — Вау! — он восклицает с восторгом, а его глаза начинают радостно блестеть, они бегают из стороны в сторону, он пытается что-то понять, а я лишь мысленно молю его о том, чтобы он больше не задавал мне никаких вопросов, — так, постой… — Ну, что еще? — я забираю у него бутылку и делаю большой глоток, глотку жгет так, что я начинаю кашлять. — А третья семья. Почему они от тебя отказалась? — О Боже… может, хватит уже? — Что с ними было не так? — Эвер… — я смотрю в его глаза, а мне становится ужасно тошно от груза пережитой вины. Но разве только я был в этом виноват? Во всем том, что произошло со мной? Я ведь не дьявольское отродье, по крайней мере, не такое, каким они все меня считали, так? — в семье Каннингем не было никаких таблеток, поэтому пришлось действовать без них. Когда я напал на Уилла, он меня едва не прикончил, он сломал мне ребра, я думал, мне конец. Я отгрыз ему губу, а потом нанес херову тучу ножевых.        Эвер смотрит на меня заворожено и молчит. Его стальные глаза блестят бешеным огнем. В его лице какой-то восторг. А после паузы он радостно восклицает: — Ого, черт! Да это же круто! — он трясет меня за плечи, моя голова идет кругом от выпитого алкоголя, — это невероятно! Каково это было? — Каково что? — я таращусь на его восторженное лицо и не понимаю его реакции. — Убивать этих ублюдков. Каково это? Ты чувствовал себя живым? Что ты чувствовал? — Эвер, я делал это в состоянии аффекта, я и половины сейчас не помню из того, что произошло. Это страшно. Это просто до жути страшно и всё. Я не ощущал ничего, кроме страха. — Эй, — он прикасается к моему подбородку, заглядывает в мое лицо, — ну ты чего? Я в восторге от того, что ты сделал. Правда, в диком восторге. Эти сукины дети заслужили это. — Эвер, я тебе по секрету это сказал, понял? Узнаю, что ты кому-то растрепал, я и тебе голову откручу. — Никому я ничего не скажу, — он забирает у меня бутылку, делает глоток, — отец, кстати, и так это знает, просто мне не хотел говорить. — Он сказал, что знает, что со мной происходило в предыдущих семьях и только. — Нет, он знает всё. — И не смотря на это, он забрал меня? — я удивленно смотрю на него, а он кивает. Почему он забрал меня? Я троих убил, зачем ему такой ребенок? — Его разве поймешь, — он пожимает плечами и отдает бутылку мне. Перед моими глазами уже всё настолько плывет, что я встать не могу. В теле такая легкость, что даже руки с трудом поднимаются. Эвер смотрит на меня теплыми глазами и улыбается хмельной улыбкой. — Спасибо, Фрэнсис. Спасибо, что доверился мне. — Кончай меня так звать, кретин, — я хочу поднять руку, чтобы врезать ему, но она отказывается слушаться. — Не горячись так, Фрэнсис, а то голова разболится, — он пододвигается ко мне ближе и кладет свою голову мне на грудь, ласково обнимает меня одной рукой, и мы лежим и ловим вертолеты.       Где-то вдалеке слышен звук приближающихся голосов. Они такие глухие, словно доносятся из-под земли, мужской смех, я точно слышу, что это он и тонкий женский голосок. Я пытаюсь поднять голову, но она настолько тяжелая, что у меня ничего не выходит. Кроме того, Эвер почти лежит на мне, говорит, чтобы я не двигался. Голоса становятся громче, они направляются сюда? Конечно, сюда, больше некуда. На секунду мне становится страшно от того, что нас кто-нибудь здесь заметит в таком состоянии, особенно Кейден, а потом мы дерьма не оберемся. — Эй, не шуми. Нас не должны видеть, — он шепчет мне на ухо и прикрывает рукой мой рот, — тсс. — Кто это? — Заткнись, и ни звука, Фрэнсис.       Я слышу, как они заходят в конюшню, слышу шарканье шагов по полу, мужской голос, явно пьяный, у него в руках была бутылка алкоголя, судя по звукам. Когда он положил ее на пол, она покатилась и ударилась обо что-то. А затем я услышал шум расстегивающегося ремня брюк, после чего мужской голос приказал опуститься на колени. У меня сердце начало биться, как проклятое. Я смотрел в глаза Эвера, а он продолжал затыкать мне рот и шептал на ухо, чтобы я держал свой рот на замке.       Там кто-то из гостей, потому что мужской голос мне не знаком, и какая-то женщина или девушка, она не разговаривает, а потому я не могу понять, кто это. Я лежу, затаив дыхание, и слышу лишь то, как она сосет ему. Это продолжается долго, так долго, что у меня уже лицо вспотело от того, что рука Эвера закрывает мне рот. Я прикасаюсь к его пальцам и убираю с лица, а он одними губами снова шепчет мне: — Держи свой рот на замке, слышишь? — Да, — я шепчу в ответ. Звуки на заднем фоне продолжаются.       Я не отрываю глаз от Эвера, а он облизывает свои губы и улыбается мне, будто мы стали свидетелями чего-то непристойного. По сути ведь так и было. Мы сидели в последнем загоне, а где-то впереди какой-то мужик развлекался со своей девчонкой. Мы будто застали взрослых за каким-то грязным секретом, мы сидели, не издавая ни звука, боясь пошевелиться, мои ноги ужасно затекли от того, что Эвер почти лег на меня. Он улыбается мне пьяной улыбкой, а его лицо так близко к моему, что я чувствую запах марципана и дуба, запах бурбона, которым пропахла его кожа. Его глаза игриво блестят, он прикусывает свою губу и не отводит от меня взгляда, а потом шепчет мне едва слышно: — Черт, у меня сейчас встанет. — Эй, слезь с меня, — я шиплю сквозь зубы, — придурок.       Эти звуки прекращаются, и мы слышим какой-то грохот, будто кто-то уперся руками о дверцу стойла. С каждой секундой дверца стукается о деревянную балку всё быстрее, а эти чертовы звуки становятся шмякающими. Он трахает ее прямо в чертовой конюшне. Эта девчонка не говорит ни слова, лишь издает какие-то болезненные звуки всякий раз, когда дверца стукается о балку. Какого хера они пришли трахаться сюда? Им поместья было мало?       Эвер пытается слегка приподнять свою голову, чтобы глянуть, что там происходит, но я дергаю его на себя, прижимаю крепче, а он смеется мне на ухо тихим смехом. А потом эти шмякающие звуки прекращаются, и мы слышим мужской голос: — Марлин, перевернись на живот, золотко.       Черт, когда он называет ее имя, меня словно током пронзает. Это была Марлин? Наша Марлин? Почему она делала это? Почему он с ней делал это? Кто он? Почему они здесь? Я, когда услышал ее имя, я словно отрезвел. Этот ублюдок трахал нашу Марлин. Я смотрел на Эвера, а он лишь отрицательно кивал головой и снова заткнул мне рот. — Не смей, у нас будут проблемы, — он шепчет мне на ухо едва слышно. — Эвер, но там Марлин. — Забей, это не наше дело. Тут свои правила, пойми. Не дергайся. — Эвер, я не понимаю, — я смотрю в его глаза, слышу, как он ее трахает там и не понимаю, что мне делать. — Давай, открой ротик, золотко, — он говорит с придыханием, — вот так… а… — Боже, Эвер… мы должны были это остановить. — Заткнись. Мы всё сделали правильно. Сиди тихо, мать твою.       Я в шоке таращусь в его глаза, слышу, как уходит этот старый ублюдок, слышу, как колотится сердце Эвера, ощущаю своей кожей его горячие руки. Еще долго мы слышим плач Марлин, разносящийся по конюшне, и мне становится ее просто до безумия жалко. Этот выродок ее изнасиловал, а мы ни хрена с этим не сделали. Ничего. Почему мы должны были сидеть и бездействовать? Какие к черту правила здесь действовали? Я ни черта вообще не понимал. Снова.