Мой новый ад

       За завтраком я таращился на Марлин, а она не поднимала глаз ни на кого, лишь ковырялась вилкой в своей тарелке, но ничего так и не положила себе в рот. Видно было, что она была крайне подавлена, но никому ничего не сказала. А я вспоминал, как ее трахал тот старый ублюдок и ощущал такое кошмарное чувство вины, что буквально начинал себя ненавидеть за это. Мы ведь должны были хоть что-то сделать, ведь должны были, так? — Фрэн, в чем дело? — Кейден окликает меня, а я с испугом перевожу на него взгляд. — Ни в чем… всё в порядке, — я киваю ему головой, смотрю в свою тарелку на поджаристый бекон, а проклятый вопрос продолжает вертеться у меня на языке, — вообще нет, не в порядке.       Когда я говорю это, то чувствую, как Эвер толкает меня ногой под столом в своей излюбленной манере. Пошел в жопу, Эвер, я сейчас спрошу это, и ты мне не помешаешь. — Я беспокоюсь о Марлин, — я перевожу на нее взгляд, а она смотрит на меня с таким испугом, что мне становится страшно от того, что я вообще это спросил. — А что с ней не так? — Кейден отпивает из маленькой чашечки, переводит на нее взгляд. — Не так? Э… — я смотрю в ее бледное, изможденное лицо и не знаю, как мне сказать это, — она… э… она выглядит очень болезненно уже давно. Я переживаю. — У Марлин слабое здоровье, ты же знаешь, Фрэн, — Амелия вклинивается в разговор, нежно касается моего плеча и пододвигает ко мне стакан с апельсиновым соком, — пей больше, Фрэн, а то ты тоже как-то бледноват, дорогой. — Марлин? С тобой что-то происходит? — Кейден спрашивает это так, что она вновь со страхом поднимает на него свои глаза, а потом с ужасом мотает головой. — Н-нет, отец, всё хорошо. Я в порядке. Не понимаю, почему Фрэн вообще заговорил об этом.       Она смотрит на меня раздраженным взглядом, а я понимаю, что, похоже, зря вообще это начал. Не надо было. Отчего-то все они не хотели об этом говорить, что беременная чьим-то ребенком Лея, что изнасилованная этим старым ублюдком Марлин. Почему они не хотели говорить об этом? Мы бы им помогли, разве нет? А может, я был слишком самонадеян, и на деле хрен бы им смог чем помочь? Чем я вообще мог помочь? Так или иначе, на контакт девчонки идти отказывались наотрез, а я решил, что пока не буду донимать их тупыми вопросами, от которых им было лишь больнее.       После завтрака Кейден вылавливает меня во дворе. Я как раз сидел с Брэмом, и хотел было спросить у него про тот случай, о котором упоминал Эвер, ну про тот, с членом и стариками, но тут как раз появился Кейден и окликнул меня. Ну что? Да, я такой кретин решил всё-таки спросить у Брэма про это, у меня всё никак не выходила эта информация из головы. Я понимал, что ему бы это не понравилось, но черт, это любопытство было сильнее меня. — В город хочешь? — Что? — от удивления я вскакиваю, — конечно, хочу! — Прыгай в машину.       Я так обрадовался поездке в город, что ушам своим не сразу поверил. Я находился в семье Ле Грасс уже третью неделю и за всё это время я так ни разу и не выбрался за пределы поместья. Иногда это немного угнетало, а потом появлялся Эвер с бутылкой краденого алкоголя за пазухой, и всё вроде как становилось нормально. Эвер был прав, алкоголь делал тебя счастливым. С ним всё казалось не таким важным, как обычно. — А куда мы едем? — я залезаю в машину на заднее сидение. — В Миннеаполис, — он заводит мотор, — садись вперед. — Можно? — я радостно вылезаю и пересаживаюсь на пассажирское сидение рядом с Кейденом, — круто!       Миннеаполис. Этот город отдавался в моей памяти пугающими отголосками. Я сразу вспомнил о семье Монтгомери, об этом ублюдке Алане, обо всех тех детях, обо всем том кошмаре, что нам довелось там пережить, об ампутированных пальцах и голоде, о холоде и состоянии полного изнеможения. Я мысленно сравнивал все эти семьи между собой и понимал, что во всех них творился свой ад. Я пока не понимал, в чем состоял ад семьи Ле Грасс и был он вообще, но то ощущение, тонкое, почти на грани интуиции, не покидало меня и по сей день. В них было нечто странное, было в них во всех, во всех детях, в Амелии, в Кейдене. Мне это не казалось, я в этом почти уверен. — О чем задумался? — В Миннеаполисе жили эти ублюдки… — я запинаюсь и пытаюсь поправить себя, — о, прости… эти… люди. — Мне насрать, как ты их называешь, — он вынимает сигарету из пачки, прикуривает, вторую, не спрашивая, протягивает мне. — О, спасибо, — я касаюсь его пальцев, забираю, он чиркает зажигалкой, я глубоко затягиваюсь. Никотиновая эйфория проникает в мои легкие, — я жил у них на ферме «Санрайз ривер», недалеко от Форест-Лейк. Это был какой-то ад. Я даже не знаю, что теперь с остальными детьми стало, как они там… ведь я лишил их дома, так? — Их раскидали обратно по приютам. По крайней мере, так сказал ваш этот… как его, — он щелкает пальцами, пытаясь вспомнить. — Верджил. — Ага. Кого-то из них даже усыновили уже. — Кейден, слушай, а… — я не знаю, как у него спросить. Слова Эвера до сих пор не выходят у меня из головы, — ты знал обо всём, что я сделал? Ну, прежде, чем принять меня в вашу семью? — И что же такого ты сделал? — он глядит на меня с улыбкой. — Ну, с Уиллом, Винсентом и Аланом… это всё… — я смотрю на него с опаской, а он легко затягивается и смотрит на дорогу. — Я знаю всё о том, что происходило в твоих прежних семьях. Абсолютно всё, всё, что они с тобой делали, твои ожоги, отрезанные пальцы, сломанные руки и ребра. Знаю все твои секретики, знаю о том, как ты их резал, знаю о твоих непонятных вспышках ярости, но мне насрать. Здесь ты начинаешь свою новую жизнь. — Правда? — Правда.       Я с облегчением выдыхаю и облокачиваюсь о спинку, табачный дым выходит из меня клубами, а мои руки, наконец, перестают дрожать. Честно тебе сказать? Я не знал, что он в курсе всего этого. Я боялся тогда встречи с ними в приюте, потому что думал, что Верджил им всё растрепал, но когда они просто усыновили меня, я решил, что он ничего им не сказал про мое прошлое и про то, что я делал. А Эверу я просто не поверил. Почему-то я никогда ему не верил. Решил, что он просто пытается меня так разговорить, а вышло так, что Кейден с самого начала всё знал. Знал всё, как только увидел меня в «Последней надежде», и, несмотря на это, всё равно решил меня принять. Я едва не расплакался от этого осознания, правда тебе говорю. — Не представляешь, как я тебе благодарен, за правду, за всё, — я смотрю на него слезящимися глазами, а мне хочется броситься ему на шею.       Кейден совсем не похож на всех моих предыдущих отцов, ни внешне, ни по поведению, ни в целом. И я впервые задумался над тем, что то, каким я себе всегда представлял отца, отличалось от того, каким он по итогу был. Он больше был похож на моего старшего брата, чем на моего отца. На такого старшего брата, которому я хоть и боялся, но мог задавать всякие неловкие вопросы, курить втихаря ото всех, да и просто быть рядом, не ощущая огромную пропасть между нами. Я улыбнулся этой мысли. — Что тебя так развеселило? — Знаешь, ты… ты лучший отец, что у меня был. — Это потому, что я тебе курить разрешаю? — он затягивается и ухмыляется. — Нет, хах… не только поэтому. Просто, других я всегда боялся, постоянно ожидал от них какой-то подставы. Нет, я и тебя боюсь, просто это не тот страх, что был раньше, — я глубоко затягиваюсь и швыряю бычок в открытое окно. Летний ветер развевает мои светлые волосы, а я чувствую запах полевых цветов и бензина, запах какой-то безграничной свободы. — Всё еще боишься меня? Серьезно? — Честно тебе сказать? Меня пугает твое отношение к другим детям, — я осторожно смотрю в его сторону, добавляю: — я боюсь, что в какой-то момент оно и по отношению ко мне станет таким же. — И какое же оно, интересно? Моё к ним отношение. — Ну, такое… как это сказать, будто если бы они в одночасье испарились все, для тебя бы ничего не поменялось, — я пожимаю плечами. — Это что выходит, ты хочешь сказать, что я дерьмовый отец? — О, нет… нет, просто, я бы не хотел, что бы ты и меня так же игнорировал. — Я вас беру не для того, чтобы воспитывать, Фрэн, и не для того, чтобы быть хорошим папочкой. — Да? А для чего же? — Вы даете кое-что мне, я даю кое-что вам. Такой вот обмен. — Что ты имеешь в виду? — я не совсем его понимаю, — что такого могу дать тебе я? — О, больше, чем ты думаешь, — он швыряет окурок в открытое окно, а затем прикасается к моему подбородку, глядит на меня с улыбкой, — не забивай свою голову.       Я видел, как я его раздражал своими вопросами. И чем больше я их задавал, тем холоднее становился его взгляд. По-моему, Кейден не любил когда ему задавали хоть какие-то вопросы, поэтому и я не стал. Я отвернулся в окно и смотрел на пролетающие мимо одноэтажные домики с красными крышами, придорожные закусочные и мелкие магазинчики с уцененными товарами. Солнце сегодня было таким ярким, что слепило глаза, я щурился, глядя на дорогу, всё равно изредка на него поглядывая. — Кейден, а зачем мы едем в Миннеаполис? — Мне нужны лошади. Мы едем их смотреть. — Эвер сказал, что ваша семья уже более ста лет занимается разведением лошадей. Это правда? — Всё так. — А что если Эвер не захочет этим заниматься, ну или выберет что-то другое? — Мне насрать, чего он захочет, он будет заниматься этим. Слишком много в это вложено, чтобы просто забросить. — Это… сурово, — я киваю головой. — Думаешь, меня спрашивали? Дед Эвера не слушал никого. А я, между прочим, петь хотел. — О, ты поешь? — я аж вскакиваю от удивления. — Нет, блять, я занимаюсь гребаными лошадьми, Фрэн, — он кидает на меня такой раздраженный, ледяной взгляд, что мне становится не по себе. — О, прости… Я просто тоже всегда мечтал петь. Сара выучила меня игре на гитаре, она преподавала музыку в начальных классах. Моя первая приемная мать. Прекрасная была женщина. Паршиво, что всё так вышло. Я снова вспоминаю Сару, и мне становится стыдно перед ней. Всякий раз, когда я вспоминал ее, мне хотелось провалиться сквозь землю. Она так много мне дала, а я забрал у нее единственного сына. Может, я и правда дьявольское отродье? Нормальный бы так не поступил. Черт. Зачем я снова об этом вспоминаю? И ведь, когда она пришла ко мне тогда в больницу, в ее глазах будто и не было ко мне ни капли злости, она словно даже после всего этого продолжала относиться ко мне, как к человеку. В ее взгляде было лишь глубокое сожаление и всё. В ней не было ни вины, ни злости, лишь печаль и боль, которую нельзя было ничем унять. Боже, что я наделал. — Давай, Фрэн. — А… что? — Спой мне, говорю. Верджил говорил что-то про твой голос. — Ты, правда, хочешь послушать? — Иначе бы я не просил, верно? — он достает сигарету, прикуривает, с ожиданием смотрит на меня. — Ну, ладно.       Я облокачиваюсь о спинку кресла, закрываю глаза, открываю рот, и мягкая, нежная мелодия льется, как ручеек. Последний раз я пел лишь для Терри, для моего первого приемного отца, тогда, на крыльце дома. С тех пор рта я больше не открывал, да и после того, как Винсент разбил мою гитару, я понял, что с музыкой покончено, настолько я тогда был в отчаянии.       Мелодия разносится по салону, смешиваясь с полевым ветром и запахом табака, вокруг меня лишь тьма, а я слышу только свой голос, протяжный, мягкий и немного хриплый. Песня из прошлого уносит меня в какое-то паршивое для меня время, и я вновь будто погружаюсь в те воспоминания, падаю в них с головой, не пытаясь зацепиться. Воспоминания наслаиваются одно на другое, я чувствую, как сижу в классе Сары, что в начальной школе Байрона, она учит меня, как правильно ставить голос, из коридора тянет лаковой краской, в соседнем кабинете в тот день делали ремонт. За окном поют птицы, на улице так солнечно, что весь класс залит ярким, теплым светом. В воздухе витают легкие нотки жареной картошки, что подавали в тот день на обед. Я слышал голос Сары, свой голос и ничего больше, всё будто в одночасье остановилось. Будто остановилось само время. Пение всегда погружало меня так глубоко.       Я открываю глаза, и эти воспоминания рассеиваются, словно дым. Перед собой я вижу лишь нежные, теплые глаза Кейдена и его любящую улыбку, которая обычно была другой, но сейчас я видел ее впервые. — У тебя шикарный голос, ты в курсе хоть? — Ну, да. — С этим нужно что-то придумать. — Я был бы счастлив.       Дорога от Уилерс Пойнт до Миннеаполиса занимала порядка пяти часов в один конец, однако, несмотря на это, время пролетело словно миг. По дороге мы заехали в придорожную закусочную «Скрэплс», я взял себе сэндвич со свиной вырезкой и банку колы, Кейден заказал черный кофе и лишь сидел, да потягивал сигарету. По-моему он никогда ничего не ел. Я вообще редко видел, чтобы он что-то ел или пил, кроме кофе. Это было странно, как по мне. А еще он очень часто уходил в себя. Когда он задумывался о чем-то, то приоткрывал рот, водил фильтром по своим губам и смотрел куда-то вдаль. В этот момент он смотрелся так притягательно, что я не мог отвести от него глаз. А потом, когда он приходил в себя, то резко облизывал свои губы, затягивался и говорил мне: — Чего уставился? — Ты будто куда-то ушел… куда-то далеко. За завтраками с тобой такое часто бывает. — Кончай болтать, давай жуй уже.       Когда мы приехали в Миннеаполис на какой-то конный завод, то первое, что мне бросилось в глаза, это импозантный хозяин дома в наглаженном пиджаке и свора детей, не похожих друг на друга, примерно нашего возраста. Все эти девчонки и мальчишки смотрели на то, как я держал Кейдена за руку, оценивающе меня оглядывали и перешептывались, а я ходил за ним хвостом и не отпускал его руку. Хозяин дома с зализанными волосами сначала угостил нас напитками, а затем повел к конюшням. Лошадей у него была просто тьма, и все разные — рыжие, белые, гнедые, вороные, я почти запомнил все цвета.       Кейден ходил, разглядывал лошадей, а у меня из головы не шли все эти дети. Клянусь тебе, они не были ни капли похожи на хозяина дома, да и эти их лица. Это были лица приютских детей, я их где угодно узнаю, ведь кроме них я в своей жизни толком ничего и не видел. В общем, этот парень, как и Кейден собирал этих детей по приютам и сгонял в свой дом? Это первое, что можно было подумать, глядя на их семью со стороны, если честно. — Эй, гляди, Кейден, как тебе эта? — я указываю на маленькую лошадку, похожую на пони. — Фрэн, закрой свой рот и не лезь мне под руку. — Прости, — я опускаю глаза. Иногда он был таким грубым, просто кошмар, мог нахамить на ровном месте, а потом даже не извиниться. Но я на него не злился, по большей части я сам его донимал глупыми вопросами, так что всё нормально. — Арабская чистокровная, — хозяин останавливается у одного из загонов, — прекрасный вариант для скачек, семьсот пятьдесят фунтов веса, пока маленький, но подрастет до шестидесяти пяти дюймов.       Я смотрю этой лошади в глаза, а она фыркает и брыкает головой. Черт, от этих животных меня до сих пор бросает в дрожь. Мы идем к следующему загону, хозяин останавливается у него, как у музейного экспоната и принимается рассказывать. — Американский пейнтхорс, обладатель уникальной пегой масти, прекрасно подходит для разведения. Кроме того, при покупке данной лошади вполне возможен вариант с проведением ДНК-теста. Для того, чтобы исключить смешанные типы пегости. Прошу, дальше.       Я ни слова не понимаю из того, что они говорят, я лишь молчу и хожу за Кейденом и этим мужиком, а он останавливается у каждого загона и с воодушевлением рассказывает про своих лошадей. Видно, что он прямо горел своей работой. — Хафлингер, прекрасно подходит для фермерства, если тебя такое интересует, прошу, пройдемте дальше, — он ведет нас дальше и рукой указывает на следующую, — квотерхорс, рекордсмен на короткие дистанции. Благодаря мощной массе и сильным ногам ему нет равных. Отлично подойдет для скачек.       Короче говоря, мы обошли всю его конюшню и посмотрели всех лошадей. Каких там только не было, я и части названий даже не упомнил, а ведь Кейден говорил, что однажды нам с Эвером всё это перейдет, и мы должны будем продолжить его дело. Мне страшно об этом думать, если честно. Я приютский оборванец, который не видел в своей жизни ничего кроме нищеты, должен буду взять на себя ответственность за семейное дело с миллионным доходом. Черт, Кейден, ты серьезно? Мне нельзя было доверить ничего дороже банки газировки.       В общем, они сошлись на каком-то коне породы Миссурийский фокстроттер или как-то так, но мне больше всего понравился маленький пони и кудрявая лошадь. Ее будто на бигуди завили, она так смешно выглядела. Я хотел показать ее Кейдену, но он бы опять стал грубить мне, поэтому я не стал к нему лезть. Когда мы уезжали, хозяин дома, облизнувшись, потрепал меня по щеке и спросил про следующий банкет. Мне так не понравился его взгляд. Он смотрел на меня так же, как на своих лошадей, оценивающе, сверху вниз, с некоторой долей восторженности. А дети, что стояли позади него, на прощание мне помахали рукой. Такие милые ребята. — Эй, Кейден, а как же наш конь? Почему он там остался? — я дергаю его за пальцы. — Мы его в крайслер посадим или тебе на колени? Его доставят позже, Фрэн, садись уже, — он подталкивает меня в спину. — Ты видел этих детей? — я сажусь и оглядываюсь назад, они всё еще стоят у входа и глядят нам в след. — Что с ними не так? — Они ведь приемные все, так? Как и мы у вас. — Как ты это понял? — он смотрит на меня с недоумением. Казалось, он искренне удивлен. — Я всю жизнь прожил в приюте, я знаю эти лица. Они у всех нас одинаковые. — Так и есть, приемные. Рой набрал их всех еще пять лет назад. — Я думал, ваша семья такая единственная из таких, кто собирает нас со всей округи. — О, далеко не единственная.       На эти банкеты обычно собиралось очень много народу, и если предположить, то выходило, что у каждой такой семьи были дети вроде нас, которых они забрали из приютов, а таких семей была целая тьма. Выходит, что у каждой такой состоятельной семьи были приемные дети? Кейден ведь сказал, что они были далеко не единственными, значит, их было много? Значит, у всех тех, кто приходит к нам, есть приемные дети? Но зачем мы им? Я подумал об этом, но спросить напрямую, так и не решился.       Он закусывает сигарету между зубов, вторую протягивает мне. Я беру ее в рот, приближаюсь к нему так близко, что чувствую запах его кожи, он чиркает зажигалкой, а я сталкиваюсь с ним взглядом. Теплый, нежный взгляд, в котором горит огонь. Я вдыхаю никотин, смотрю в его глаза, и моя голова идет кругом. Мне хочется быстрее отсесть от него подальше и отвернуться в сторону, но сил на это у меня просто не хватает, и я продолжаю таращиться на него с открытым ртом. Всякий раз, когда я смотрел на него, во мне поднималось какое-то странное чувство. Мое сердце колотится, но не от никотина. Я пытаюсь подумать о чем-то другом, но перед моими глазами лишь его лицо.       Кейден прикасается пальцами к моей щеке, а меня будто током обжигает. Я ласкаюсь к его руке словно кот и нежно трусь об нее щекой. Какого черта я делаю, Боже. Он ласково мне улыбается и гладит мою шею, а я чувствую, как мне не хватает воздуха. Я прикасаюсь губами к кончикам его пальцев и снова хочу облизать их, но не делаю этого. Его глаза горят каким-то диким огнем, и я ощущаю, как он становится ближе, как медленно приближается ко мне. В ответ я тянусь к нему еще сильнее и не понимаю, как это выходит, но я снова прикасаюсь к его губам, как в тот раз, когда мы катались верхом.       Я не понимаю, зачем делаю это, но от одного его запаха мне крышу сносит. Я касаюсь пальцами его кожи, прижимаюсь к нему губами и чувствую дикий жар буквально везде. Чувствую его руки на своей шее, он тянет меня к себе, а я лишь следую за ним. Я перебираюсь на водительское сидение, к нему на колени, сильнее прижимаюсь к нему и еще крепче впиваюсь в его губы. Моё сердце стучит так, что я слышу стук крови в ушах, мне так страшно, просто до смерти, но я так хочу его, что не могу думать ни о чем другом.       Я обвиваю руками его лицо и облизываю его мягкие губы, пахнущие табаком и кофе, а он кладет свои руки на мои бедра и прижимает меня к себе еще сильнее. Я зашел слишком далеко? Слишком далеко, черт, зачем я это делаю? Я ведь не должен, он мой отец, твою мать. Он мой отец. Он еще сильнее заталкивает в меня свой язык, а я еще сильнее прижимаюсь к его телу, к горячему телу, пахнущему дорогим парфюмом, в моей голове нет ни хрена, кроме этого чертового возбуждения. Я скольжу руками по его шее, ключицам, ладонью ощущаю, как стучит его сердце, чувствую его тяжелое дыхание, как же он близко. У меня кружится голова, когда он так близко. Я закрываю глаза и лишь наслаждаюсь им, его прикосновениями, его кожей, его запахом. А мгновение спустя я ощущаю что-то горячее, липкое и влажное на своих губах. Я открываю глаза, и вижу, как всё буквально залито кровью, его кристально-белая рубашка в крови, по его губам течет кровь, она на моем лице, на моих губах, она везде. Я прикасаюсь пальцами к своему носу. Она моя. Чертова кровь из носа хлынула фонтаном. Я выскакиваю из машины, как ошпаренный и задираю голову кверху. Кейден облизывает свои окровавленные губы и смотрит на меня с улыбкой и шоком. — Ты мне весь салон обосрал, Фрэн. — О Боже, Кейден, прости… я не понимаю, как это получилось, — я пытаюсь зажать нос обеими руками, мой голос становится гнусавым. Я чувствую, как всё моё лицо покраснело, — прости… я слишком переволновался, прости…       Он сидит весь в крови, глядит на свои руки, на меня, на свою рубашку, снова на меня. В его глазах всё еще горит это возбуждение и странный блеск. Он смотрит на меня не то с раздражением, не то с угрозой. На секунду мне становится страшно от его взгляда. Я зажимаю нос и умоляюще смотрю на него. — Кейден? — Затыкай свой гребаный нос и ложись на капот.