Мой новый ад

Сиротский приют «Последняя надежда».       Отец привел меня на порог приюта «Последняя надежда», когда мне было всего пять лет. Он привел меня туда за руку и сказал: — Прости, Фрэнсис. Прости меня. — Папа, за что? — а я задирал голову высоко вверх, чтобы посмотреть в его лицо. Оно казалось очень мрачным и очень отстраненным. Ему будто было очень печально, но я в том возрасте не понимал, почему. Мне даже показалось, что он плакал, а может это просто так блестело его лицо от дождя, я не был уверен.       А потом он отпустил мою руку, сказал, чтобы я стоял здесь и никуда не уходил. Я не понимал, что происходит. Это не было не похоже ни на одну из тех игр, в которые мы обычно играли с папой. Я не хотел его отпускать, а потом снова вцепился в его большущую, сильную руку мертвой хваткой. — Фрэнсис, отпусти меня, прошу. Я ненадолго отойду, а ты подождешь меня здесь, договорились? — Куда ты уходишь? — Я скоро вернусь, Фрэнсис. — Но, куда ты уходишь? — я смотрел в его испуганное, встревоженное лицо и мне становилось страшно. Он не был сейчас похож на человека, который был готов вернуться. — Я должен, Фрэнсис. Пожалуйста, прости меня, — он садится на корточки и крепко меня обнимает. Я чувствую запах дешевого дезодоранта из супермаркета, запах автомобиля и сигарет, а еще я чувствую, как дрожит его тело, как сильно бьется его сердце. Ему страшно. Почему ему страшно? — Куда ты уходишь, папа? — Прости, милый, — он еще сильнее прижимает к себе мою голову, всхлипывает, а затем отцепляет мою руку от себя. Звонит в звонок, что находится высоко у двери, а затем просто уходит.       Он уходит. А я остаюсь. Я пытаюсь бежать за ним, но он закрывает прямо передо мной высокие витиеватые ворота, а я цепляюсь за них руками, смотрю ему в след и только кричу: — Вернись, папа! Умоляю, вернись! — я цепляюсь за эти решетки и кричу заплаканным голосом, — пожалуйста! Вернись, я без тебя умру, папа! Папа!       Я всё кричал и кричал, а его силуэт в блеклом пальто всё больше растворялся среди тумана, пока не исчез вовсе, а я не переставал кричать. Мне было так страшно, просто кошмар. Меня только что оставил самый дорогой для меня человек, самый близкий и самый любимый мой человек. Я стоял один под дождем, по моему лицу текли слезы, а я не переставал его звать, хотя его давно уже не было в поле моего зрения. — Папа… умоляю, вернись. — Что ты здесь делаешь, малыш? — чей-то взрослый мужской голос берет меня за плечо, а я вздрагиваю от испуга, — откуда ты здесь? — Мой папа… — я начинаю рыдать, как сумасшедший и не могу никак успокоиться. У меня больше нет отца, у меня больше нет семьи, у меня больше нет дома. Когда я думаю об этом, то начинаю рыдать еще сильнее. Мне хочется лечь и умереть от этой боли, настолько она была сильной на тот момент. — О Боже, пойдем со мной, давай же, — он берет меня за руку и ведет по ступенькам вверх, внутрь этого огромного высокого здания.       Лишь потом я узнаю, что это детский дом. Мой отец отдал меня в детский дом, а я даже не знал, что за причина сподвигнула его на такой шаг. Они задавали мне кучу вопросов, на которые я не знал ответов, вроде тех, где я жил, где находится мой дом, была бы у меня мама. А я не знал нашего адреса, понятно ведь, я маленький совсем был, я к тому времени имя-то своё едва запомнил. Меня звали Фрэнсис Фойер. Имя Фрэнсис мне дал отец, и означает оно буквально: «свободный». Забавно, но свободным я никогда в своей жизни не был. Ни единого дня.       Матери своей я не помнил, потому что всегда жил лишь с отцом. Они принялись писать какие-то бумаги, спрашивали у меня про здоровье, про аллергии, я даже не знал, что это такое. Спрашивали, сколько мне лет. Я ответил, что пять. Мне исполнилось пять совсем недавно, буквально несколько дней назад. На мой день рождения папа испек большой торт, а потом отвел меня в Бургер Кинг, мы заказали чизбургеры, а еще нам подарили игрушку в честь дня рождения, маленький бластер хэви дьюти. А потом эти люди раздели меня, осмотрели, переодели в сухую одежду, дали мне новую обувь, постельное белье, показали мою новую комнату. — Жить будешь в общей комнате, вместе со всеми, Фрэнсис. Обязательно с кем-нибудь подружись, хорошо? — он склоняется ко мне ближе, заглядывает в мои глаза, — меня зовут Верджил, если будут какие-то вопросы или проблемы, сразу беги ко мне, договорились? — А когда я смогу вернуться к папе? — Фрэнсис, боюсь, что твой папа уже не вернется. — Но почему? — Наверняка у твоего папы возникли какие-то проблемы, поэтому ему пришлось так поступить. Иногда у взрослых такое случается. Ты сам всё поймешь, когда станешь чуть старше. — Обещаешь? — Обещаю, Фрэнсис, — он заботливо мне улыбается и хлопает меня по плечу, — ну, пойдем, познакомимся с ребятами.       Как только я их увидел, я сразу понял — мы не поладим. Совсем. И мы не поладили. Меня так пугали все эти дети. До этого момента я жил только с отцом, вдвоем. У нас был небольшой домик в Сент-Клауд, недалеко от реки Миссисипи. А здесь была огромная комната, под завязку наполненная детьми. Я когда их всех увидел, мне стало страшно. Знаешь, я из своего детства в принципе не помню ничего, кроме страха, постоянного, непрекращающегося страха. — Ребята, это Фрэнсис, теперь он живет с нами. Примем его в нашу семью? — Верджил спрашивает это по-детски игриво, а они хором отвечают ему: — Примем!       Всё это было сплошь показухой. Они меня не приняли с самого начала, с первой секунды, как только увидели. А я стоял у ноги Верджила, держал его за руку и не хотел отпускать. Он нежно подтолкнул меня вперед и указал на спальное место. — Вон там, это твоя новая постель, Фрэнсис.       При Верджиле они вели себя, как обычные дети, коих тысячи, но стоило ему уйти, и начинался ад. Они обступили меня вокруг, глазели на меня, а я не знал, куда себя деть. Я прижимал к себе чистое постельное белье и опускал взгляд. — Эй! Откуда ты такой взялся? — один из них подошел ко мне слишком близко, почти вплотную, — а? Откуда будешь? — Я… я из Сент-Клауда. — Тебя родители кинули? — Отец оставил меня, — когда я произношу это вслух, мне хочется плакать, безудержно, безутешно. — Почему он тебя кинул? Эй? Отвечай, что мнешься? — второй подходит ко мне еще ближе и тычет мне пальцем в грудь, а я поднимаю на него испуганные глаза. — Я не знаю, почему он это сделал… — Что с твоими глазами? — он хватает меня за подбородок, а мне становится еще страшнее, — эй, поглядите на это. — Что за чудовище? — слышится откуда-то сзади. — Вы посмотрите на это чудовище, — кто-то толкает меня в спину. — Пожалуйста, не надо… — я еще крепче сжимаю постельное белье в своих руках. — Ты что, заразный? Почему у тебя разные глаза? Ты вообще в зеркало себя видел? — Это не болезнь… просто особенность, — а я смотрю на них, огромными перепуганными глазами и оправдываюсь, сам даже не понимая, почему.       Этой ночью я так и не уснул. Полночи я прорыдал из-за того, что теперь моя новая жизнь была похожа на дерьмо. А вторую половину ночи просто боялся уснуть из-за того, где оказался. Я переживал из-за всего. Из-за этих детей, которые стали моими новыми соседями, из-за моего нового дома, который больше напоминал ад, из-за моей новой жизни, которая больше не была похожа на мою прежнюю. Я просто не знал, как мне жить дальше. И чем больше я об этом думал, тем больше злился на своего отца. За что он меня бросил? Почему он оставил меня в подобном месте? Он хотел, чтобы я страдал или у него просто не было выбора? Почему он это сделал?       Утро начинается с того, что мой завтрак оказывается у меня на коленях. Со всех сторон я слышу детский смех и голос с задних столов: — Чудовище! — Дьявольское отродье!       Под громкие крики и смех я покидаю столовую и иду в уборную оттирать свои новые штаны, которые еще вчера были чистыми. Встречающиеся мне по дороге старшие дети смотрят на меня с ухмылками, а я шаркаю по полу, опустив голову. Я чувствовал себя просто ужасно. Весь завтрак я просидел в уборной, выскабливая кашу из своих штанов. — Новенький? — он моет руки и глядит на то, как я оттираю куском мыла пятна от каши. — Да. — Двинь им один раз, да и дело с концом, — он ухмыляется, когда говорит это, а я поднимаю на него глаза. Он один из старших детей, на вид лет двенадцать, а может и все четырнадцать. — Тебе легко говорить, их много, а я один. — И что? Просто не нужно бояться отхватить. Нужно думать о том, как бы врезать побольнее, чтобы у них бошки поотваливались.       Я не воспринял его слова всерьез. Куда мне там было до драк? Мне было пять лет, я был абсолютно один, и меня вчера бросил мой отец. А их был здесь целый приют, и все были агрессивные, как свора голодных собак.       Дни в «Последней надежде» тянулись словно в аду. Один дерьмовый день сменял другой, и казалось, будто этому нет конца и края. Со мной никто не общался из тех, с кем я жил, а потому я всё никак не мог никуда себя деть. Я шнырял по «Последней надежде», и нигде мне не было места. Я оказался потерян. Буквально. — Можно я побуду здесь? — я заглядываю краем глаза в кабинет к Верджилу, а он с улыбкой машет мне рукой. — Ну, конечно, заходи, Фрэнсис. Чего ты нос повесил? — Мне здесь плохо. Когда это кончится? — Фрэнсис, теперь это твой новый дом, — он говорит это с тоской, поджимая губы. — Когда я смогу выбраться отсюда? — Либо когда станешь совершеннолетним, либо когда тебя усыновит какая-нибудь семья. — Меня может забрать какая-то семья? — я удивляюсь. Не знал до этого, что такое возможно, — как это так? Любая семья? — Ну, не любая, а только та, которая будет попадать под наши критерии. Мы ведь не можем отдать вас в руки монстров, правильно?       Конечно, Верджил, всё правильно, не можете. Однако я почему-то только в руки таких и попадал. — И как попасть в такую семью? — Мы разместим твоё фото на нашем сайте. Ты красивый мальчик, Фрэнсис. Уверен, ты очень быстро найдешь новый дом, — он говорит это с нежной улыбкой, а мне почему-то становится тепло, наверное, потому, что он вселил в меня надежду. — И когда это будет? Мне здесь не нравится, Верджил, — я опускаю голову, и мне снова хочется плакать от бессилия. — Фрэнсис, первое время всегда плохо, я понимаю тебя, но ты привыкнешь. Со временем станет легче, — он обходит свой стол, садится напротив меня и берет меня за руки, — только что ты потерял свою семью и свой дом, это сложно, но это пройдет. Я обещаю тебе, слышишь? — Мгм, — я киваю головой. Почему-то я ему верю, он ведь был взрослым. Вряд ли бы он стал мне врать, правильно?       В общем, с тех пор, я зачастил наведываться к Верджилу. Из всех, кто здесь был, он казался мне единственным, на чью помощь я мог рассчитывать. Он всегда мог утешить и сказать нужное слово. Если что-то случалось, я сразу бежал к нему, а он гладил меня по голове и говорил, что всё образуется. Обязательно образуется. Иначе и быть не может. А я верил ему. Всегда ему верил. — Я не хочу, чтобы ты спал со мной рядом, — он стоит и смотрит на меня исподлобья, — забирай свои вещи и проваливай в другой угол. — Но Верджил мне сказал, что я… — Верджил, Верджил… не надоело за ним таскаться? Че, папочку себе нашел, чудовище? — он толкает меня в грудь, а я отшатываюсь назад и едва не падаю. — Это моё место, прекрати, прошу… — Просит. Смотрите, он меня просит, слыхали? — он звонко смеется, а остальные подхватывают, — попроси меня получше, давай. Может, я и послушаю. — Тим, пожалуйста, — я смотрю на него испуганными глазами, мои руки дрожат, а я снова слышу этот чертов смех отовсюду. — Давай, поскули еще немного.       Я чувствую, как сзади меня кто-то с силой толкает в спину. Я лечу вперед, не успев выставить перед собой руки. Я пытаюсь встать с пола, но кто-то ногой прижимает мою голову. Слышу проклятый смех, детские голоса. Тим наклоняется к моему уху и снова спрашивает: — Ты уберешься отсюда? Спрашиваю по-хорошему. — Хорошо. — Не слышу. — Я уйду! — Ну так проваливай! — он толкает меня в бок, я подбираю свое постельное белье и выхожу из комнаты под гул голосов. Я понятия не имею, где я буду спать, но по привычке иду только к Верджилу. — Верджил? Могу я войти? — Конечно, Фрэнсис, заходи. Что с твоим лицом? — Остальные дети не хотят, чтобы я спал с ними в общей комнате. Что мне делать? — О, Фрэнсис. Я переговорю с ними, а ты пока останься здесь, хорошо? — Хорошо, — я киваю, шмыгая носом, — спасибо.       Когда я вернулся обратно в общую комнату, меня никто не трогал, не толкал в спину, не прикасался ко мне. Однако они не переставали оскорблять меня и постоянно кричать мне в след: — Подстилка Верджила! — Так и будешь под него постоянно стелиться? — Он тебе не поможет, чудовище! — он шипит мне на ухо, а мне хочется снова отсюда сбежать. — Посмотрите, кажется, он думает, что он лучше нас. — Сраная подстилка!       Я стелю своё постельное белье обратно, пытаясь не обращать внимания на них на всех, но у меня это не получается. От обиды слезы текут по моим щекам сами собой. Я даже не понимаю, как это остановить, мне просто хочется рыдать без конца, до того мне плохо. — Не забудь его потом в задницу поцеловать, чудовище!       Всю эту ночь я не спал. Да и следующую тоже. Дни были наполнены лишь этими бесконечными оскорблениями, тычками и издёвками. Я перестал есть и спать, я лежал целыми днями и хотел испариться отсюда. А когда становилось совсем плохо, я снова шел к Верджилу. — Умоляю, Верджил, я не могу там находиться. Мне очень плохо, мне больше некуда пойти, — я смотрю на него слезящимися глазами и могу лишь представить, как жалко выгляжу, а он глядит на меня с сожалением, подходит ближе и обнимает меня крепче. — О, Фрэнсис, Боже, ну что мне с тобой делать…       Верджил говорит, что я не могу остаться у него в кабинете, а потому пока что он может поселить меня на второй этаж к старшим детям. Мне страшно, но иного выхода нет. Я забираю свои вещи, и мы вместе идем туда, а мое сердце привычно замирает от страха. На первом этаже в правом блоке содержались дети от года до пяти. Во втором блоке от пяти до десяти. На втором этаже старшие дети от десяти и выше. Верджил говорит, что старших детей почти никто не усыновляет и шансов тем больше, чем младше твой возраст. — Ну, заходи, — он пропускает меня вперед, а я не хочу идти первым. Я просто стою, и пялюсь на него,— ну чего ты, Фрэнсис. Давай же, это не страшно.       Я иду вперед и опускаю глаза, будто я провинился лишь тем, что просто существую. Старшие дети принимают меня с большим равнодушием, чем младшие. Казалось, им плевать на мое присутствие. С одной стороны я даже выдохнул. Равнодушие это лучше, чем то, что было до этого. Я осторожно прохожу вперед с бельем в руках и занимаю свободную постель. Мой новый сосед смотрит на меня оценивающе, но ничего мне не говорит. — Ребят, Фрэнсис прибыл совсем недавно и пока еще не совсем адаптировался к тому, как у нас тут всё устроено. Давайте вы не будете создавать друг другу проблем, договорились? — Да, Верджил, — голоса старших детей доносятся из противоположного конца комнаты. — Нормально с ним всё будет, Верджил. — Уж я надеюсь.       Он оставляет меня в очередной раз, а я задерживаю дыхание, кладу постельное белье на кровать и сажусь. Оглядываю всех осторожным взглядом, мне так неловко, просто ужас. Они осматривают меня, переглядываются, снова задают всё тот же пресловутый вопрос: — Почему у тебя глаза разные? — Просто такая особенность, — я пожимаю плечами, — я не больной. — Почему тебя запихнули к нам? Ты же малолетка. — Я…э… у меня там проблемы были… с младшими детьми. — Да? Ты проблемный что ли? — один из них садится ко мне на постель, заглядывает в мое лицо. — Н-нет, я не понимаю, почему так случилось, — я говорю и раздираю свои пальцы, стараюсь не смотреть в их лица. — Будешь нам проблемы создавать? — О, нет, конечно, нет, — я мотаю головой и смотрю в его черные глаза, которые кажутся почти звериными. — Ладно, смотри тут… — он оглядывает меня с головы до ног, снова останавливает взгляд на моих глазах, а потом ложится на свою постель.       Они приняли меня хоть и холодно, но не так, как младшие. Я здесь был самым маленьким. Остальные были куда взрослее меня. Может, в силу этой разницы они не стали надо мной издеваться? — Эй? — мой сосед окликает меня, когда мы готовимся ко сну, — кто тебя кинул? — Папа… оставил меня у приюта. — Хреново. А меня мать вышвырнула из окна. У нее началась белая горячка. Знаешь, что это такое? — Нет, — я мотаю головой, но мне становится его жалко. Как родная мать могла с ним так поступить? Это же совсем ужасно. Почему в мире вообще существовали такие вещи? — Это когда от пьянства крышу сносит. Бухать она любила. Бухала похлеще моего отца, а он, между прочим, в два раза больше нее был. — Мне так жаль. — Меня Эван зовут.       Эван. Это тот самый Эван, про которого я говорил тебе еще в самом начале, когда мы с тобой только познакомились, помнишь? Это тот Эван, с которым мы станем неразлучны на следующие несколько лет, пока меня не усыновит семья Ле Грасс. Наверное, только благодаря Эвану я вообще здесь выжил. Эвану и Верджилу, хоть Верджил, конечно, тот еще козел, но в глубине души я всё равно был ему благодарен.       Эван был старше меня на два года и провел здесь уже почти три года. У его родителей был алкоголизм, а однажды его мать обварила ему ноги в кипятке. Ненамеренно, просто хотела сварить ужин, но была так пьяна, что случайно опрокинула на него почти полную кастрюлю кипятка. Теперь Эвен старается не показывать свои ноги, да и в целом не любит об этом вспоминать. Я его понимал. Я бы такое тоже не захотел бы вспоминать.       Словом, мы с ним так сдружились, что я уже и не представлял себе «Последнюю надежду» без Эвана. Каждое утро я просыпался, видя его лицо, и засыпал, глядя в его глаза. Я был так благодарен судьбе, что она вообще свела нас, пусть и так печально. И нет, я не скажу, что моя жизнь в «Последней надежде» стала лучше. Всё оставалось по-прежнему, я продолжал быть для других дьявольским отродьем, они продолжали кричать мне вслед все эти ужасные и обидные прозвища, а я старался не обращать на это внимание, как только мог, но всё равно это постоянно давило. Я будто вынужден был тащить за собой слишком тяжелый груз для своих лет. Но изменилось лишь то, что теперь у меня был тот, к кому я мог прийти, когда мне было плохо. А плохо мне было почти всегда. Я не отлипал от Эвана практически ни на шаг. — Ты помнишь свою мать, Фрэнсис? — Нет, у отца даже не было ее фото. Он сказал, что она бросила нас сразу после рождения. Говорила ему, что не хотела меня. — Как думаешь, почему он тебя оставил? — Я не знаю, но помню, что он плакал, и что ему было очень жаль. Мне казалось тогда, что он сделал это не специально. Будто у него была какая-то причина. Мне хочется верить, что была.       Он залезает на мою постель, двигается ко мне ближе и мечтательно закидывает руки себе под голову. — Как думаешь, какими будут наши новые семьи? — Думаешь, они у нас будут? — Ну, конечно, люди сюда за этим и приходят. За детьми. А знаешь что? — он поворачивается и смотрит на меня радостными голубыми глазами. — Что? — Мне кажется, что моя новая семья будет хорошей. Просто… — он вспоминает что-то и делает паузу, — просто в моей родной семье было так много плохого, что однажды просто должно случиться что-то хорошее, понимаешь? И я чувствую, что скоро оно случится. — Да? — я улыбаюсь, глядя на него, — было бы здорово, Эван.       А потом в один из дней так и случилось. Он пришел ко мне с улыбкой и блестящими от радости глазами и просто ошарашил меня этой новостью: — Фрэнсис, меня забирают. Новая семья. — Как забирают? — а я смотрел на него и не понимал, радоваться мне или нет. С одной стороны я был за него рад, ведь теперь у него будет новый дом и любящие родители, но с другой… выходит, что я вновь останусь один? Так получается? — Я уезжаю сегодня. Через час, проводишь меня? — Ну конечно, — я обнимаю его и рыдаю у него на плече. Мне так больно его отпускать, ты себе не представляешь. Я вцепился в него своими пальцами и не хотел их разжимать больше никогда, а он гладил меня по спине и лишь говорил: — Скоро и за тобой приедут, я чувствую это, Фрэнсис. — Я умру без тебя. Эван, честно умру. Я не представляю, что я буду делать. — Ты справишься. Обязательно справишься.       Я не справился. После его отъезда моя жизнь снова превратилась в ад. На старое место Эвана поселили какого-то переростка, который постоянно меня дергал. Я не понимал, чего он от меня хотел, но при любом удобном случае он цеплялся ко мне, по поводу и без. А в одну из ночей он вообще пробрался ко мне в постель и запустил руку мне в штаны. Я проснулся от того, что он навалился на меня всем телом. — Ч-что ты делаешь? Слезь, умоляю. — Так ты не девчонка? — он смотрит на меня удивленно, — а я думал, девчонка. — Нет же! Пожалуйста, прекрати! — Так ты гомик получается. Выглядишь как девчонка, а на деле не девчонка. — Нет, прошу, хватит. — Я тебе сейчас задам, гомик мелкий, — он хватает меня за волосы и выволакивает из постели. Я цепляюсь за его жирные руки и пытаюсь освободиться, но он крупнее меня раза в три, не меньше. — Пожалуйста, Билли, отпусти, прошу тебя. — Эй, у нас тут гомик появился! — он начинает орать, как припадочный, а остальные начинают ерзать в своих кроватях, скрипеть балками и просыпаться. — Жирный, че ты вопишь!? — раздается с задних рядов. — Гомика поймал, надо его проучить! — Билли, прошу, я не такой…       Он швыряет меня в пол, а затем сует мне под нос свои ноги. Тычет меня одной из них в плечо. Говорит, чтобы я просил прощение. За что, черт возьми? — За что? Я не понимаю. Я не делал ничего… — За то, что я прикоснулся к тебе. — Но ведь это ты прикоснулся, а не я. Я тебя не трогал! — Ты че, тупой, проси прощения, я сказал! — он снова пинает меня в плечо.       Даже и не знаю, зачем я искал логику в его словах. Ему ведь просто нужно было до меня докопаться, а повод был не столь важен. — Целуй мои ноги, гомик. — Нет. — Че ты сказал? Тебе двинуть что ли? Я ведь тебе двину, челюсть не соберешь, гомик. — Я не буду этого делать. — Сука, поглядите какой наглый, — он замахивается ногой и заезжает мне прямо в живот. От боли я сворачиваюсь пополам, прикрываю руками живот и сжимаю зубы до скрежета. Я пытаюсь хватать ртом кислород, но боль такая сильная, что я не могу даже просто вдохнуть.       Когда мне удается вздохнуть, из меня вырывается такой оглушительный болезненный крик, что у меня у самого уши глохнут. Из-за крика Билли отходит назад, оглядывается на входную дверь, остальные продолжают ворочаться в своих постелях, а я продолжаю орать, словно резанный. Эта боль заволакивает собой всё, и я проваливаюсь в густую черную тьму.       А утром я привычным маршрутом направляюсь в кабинет Верджила. Он был необходим мне сейчас, как воздух. Он увидел меня в дверях, широко улыбнулся, предложил мне чай с вафлями и спросил, как идет моя адаптация. — Плохо. Билли постоянно меня дергает. — О, Фрэнсис, ты постоянно находишь проблемы на свою голову. — Это не я их нахожу. Это они меня находят, — я грызу вафли и лишь хочу отвлечься от мыслей об этом переростке Билли, — Верджил, а у тебя есть семья? Жена там, дети… — О нет, я с этим не спешу. Но у меня дома есть пес, он бы тебе понравился. Тоже любит создавать всем проблемы. — А где ты живешь? — Недалеко от парка Пайн Ридж, если тебе это, конечно, о чем-то говорит. — И с кем ты живешь? — я потягиваю чай и смотрю на него. — А ты что, решил ко мне переехать? — Нет, но… иногда мне кажется, было бы здорово, если бы ты был моим отцом. — Фрэнсис, ты так говоришь, потому что тебе плохо. Но однажды за тобой приедут хорошие люди, они усыновят тебя, накупят тебе гору всяких игрушек и сладостей, и твоя жизнь наладится. — Откуда ты это знаешь всё? — Потому что я работаю здесь не первый год и много чего видел. — Правда-правда? — Правда, — он щелкает меня по носу, а я улыбаюсь ему.       Я знаю, что он не врал мне тогда, говоря это, просто не знал, что у меня всё так получится со всеми этими семьями.       Через полтора года привезли Эвана. Они вернули его обратно. Та семья, что забирала его. Назад он вернулся другим. Совсем другим. Не таким, каким я его помнил когда-то. Его лицо словно постарело за эти полтора года и выглядело очень серым. Он сильно исхудал, а его глаза померкли. Когда я его увидел, я его даже не сразу узнал, настолько он был другим. Первое время я боялся к нему подходить. А когда всё-таки подошел и обнял его, он расплакался у меня на плече, а затем добавил: — Я побывал в аду, Фрэнсис. — Эван? — я смотрю в его потухшие, перепуганные глаза, в которых стоят слезы, и не могу понять, что я чувствую, радость от того, что он здесь, или печаль от того, каким он вернулся, — Боже, я тебя не узнаю. Что они с тобой сделали? — Не надо было мне уезжать… Эти люди чудовища. — Пойдем со мной. Пойдем, я помогу тебе разложить вещи, — я беру у него сумку из рук и веду по коридору, приобняв за плечо. — Он приходил ко мне постоянно, — он говорит, а по его лицу текут слезы, — постоянно, раз за разом. Ему плевать было, что мне больно, он продолжал это делать. Он взял меня только для этого. Почему? Почему с нами так обращаются? Разве мы виноваты в том, что мы такие? — Ну конечно нет, Эван. Ты ни в чем не виноват, — я снова обнимаю его, а он рыдает, что есть сил. Я глажу его посиневшую от синяков спину, и мне становится его до безумия жалко. Неужели были такие семьи? Неужели мы и вправду могли попасть туда? В тот день в моей голове поселился такой огромный страх, что теперь я не мог от него уже избавиться. Я поверить не мог, что вообще были такие люди, которые брали детей, а потом измывались над ними. Разве это было возможно?       Эван превратился в блеклую тень и восстанавливался еще очень долго. Его синяки сошли сразу, а вот то, что видели его глаза, стереть уже было невозможно. После того, что с ним случилось, и я начал бояться попасть в новую семью, хотя до этого мечтал об этом. У меня постоянно роились в голове эти сомнения — а может не все семьи такие и мне повезет? Может, такое случается редко? Может, Эвану просто не повезло?       Так или иначе, когда мне исполнилось тринадцать, меня забрала семья Найтингейл. Сара и Терри Найтингейл из Байрона, ну ты помнишь их. До них я еще верил в то, что есть хорошие семьи. Эван провожал меня, говорил, чтобы я был осторожен и никому из них не доверял. Говорил мне, что они все поначалу хорошие, а потом запирают тебя под замок и творят с тобой ужасные вещи. Напугал он меня, конечно, знатно. Я всю дорогу до дома семьи Найтингейл не мог успокоиться. Но, в конце концов, он ни в чем не ошибался.       Меня вернули через полгода. Такого же сломанного и травмированного, как и сам Эван. Он встретил меня со слезами на глазах, а я просто упал в его объятия, уткнулся носом ему в грудь и разрыдался, что было сил. Я был рад, что выбрался из этого ада. Рад, что, наконец, снова увидел Эвана. Рад был тому, что всё это закончилось.