Мой новый ад

      Я лежу спиной на капоте его тачки, а Кейден стоит между моими ногами и с силой впивается в мои окровавленные губы. Я крепко целую его и ощущаю привкус металла у себя во рту. Он держит меня за горло и не отрывается, а моё сердце готово выскочить на хрен. Мне так страшно, твою мать, как же мне страшно, но я продолжаю обвивать его своими ногами и прижиматься к нему еще сильнее. Он задирает мою белую рубашку вверх и прикасается горячими губами к моему животу. — Кейден? А… — я прикасаюсь к его черным шелковым волосам, пока он водит языком по моему животу. — Закрой рот, Фрэн. — Ты… ты сделаешь это? — я спрашиваю, потому что мне страшно до жути, я чувствую его возбуждение своим телом, оно было почти осязаемым. — Сделаю. — О Боже… — я вцепляюсь в его руки еще крепче, а он спускается еще ниже. Моё тело нахрен горит от этого жуткого, жгучего желания, а я лишь хочу, чтобы он сделал это как можно быстрее, потому что это ожидание пугает меня до безумия.       Я поднимаю глаза в небо и чувствую, как он медленно заталкивает в меня свои пальцы. Сердце бьется, как проклятое, отдаваясь каждым ударом в моих ушах. Маленькие белые облачка, похожие на барашков, плывут над головой. Мы часто наблюдали за ними с Верджилом, когда я еще находился в «Последней надежде». Мои мысли улетают куда-то в другое место. Я чувствую внутри себя его пальцы, и у меня начинает кружиться голова. Он касается горячей рукой моей щеки и вновь прикасается к моим губам, а мне становится так страшно, так до безумия страшно. Запах кофе и сигарет, запах дорогого парфюма, запах Кейдена, я втягиваю его носом, и меня окутывает новая волна головокружения.       Он прижимает меня к себе еще крепче, а я ощущаю своей кожей стук его сердца, он почти такой же дикий, как и мой собственный. Он чувствует то же самое, что и я? Наверняка он чувствует что-то другое. Мне хочется спросить его об этом, но я знаю, что он ответит: «Закрой свой гребаный рот, Фрэн».       Не отрывая от меня своих стальных, горячих глаз, он медленно заполняет меня. Он смотрит в моё лицо с этой нежной улыбкой, будто проверяя, всё ли со мной в порядке. А мне так до безумия больно, что я не могу дышать. Я просто не отрываю от него взгляда и не могу вздохнуть. Я открываю рот, как рыба, чувствую адскую боль и не могу даже закричать. Как же это нахрен больно. Почему он не сказал, что это будет настолько больно? Я чувствую, как он снова меня наполняет, чувствую, как по моим щекам текут слезы, чувствую гребаную дрожь в ногах, которую не могу унять, и мне так хочется закричать. Кричать, пока не сорву себе голос. Вместо этого я прижимаюсь к нему еще крепче и с силой кусаю его губы. Он медленно двигается и будто не обращает на это внимание. Я вгрызаюсь в мягкие, нежные губы, пахнущие кофе, и эта боль становится меньше. На своём языке я снова чувствую привкус крови, гадкий вкус ржавого металла.       Пока он трахает меня, я думаю над тем, что будет, если сейчас кто-нибудь проедет. Мы стоим на обочине дороги где-то на глухой сорок седьмой трассе недалеко от озера Лакс Лейк, вокруг возвышаются зеленые лиственные деревья, похожие на небольшой не густой пролесок, а впереди и сзади лишь длинная пустынная трасса, ведущая в Бейвью — совсем крохотный городок на побережье. Что будет, если кто-нибудь проедет? От этой мысли мне на мгновение становится смешно. Смешно, наверное, будет выглядеть лицо Кейдена, когда он попытается это объяснить.       Он двигается быстрее, а я обвиваю его ногами, его горячее дыхание обжигает мою кожу. Я не могу оторвать взгляда от его глаз. Блестящие в лучах солнца, стальные глаза, которые кажутся мне сейчас такими теплыми. Он еще крепче прижимает меня к себе, а затем я слышу над своим ухом его протяжный стон, с придыханием, а в моей голове лишь крутится: «Черт, неужели мы это сделали?». Неужели мы только что это сделали? Что теперь будет? Всё теперь изменится? О, Боже, что скажет Эвер? Черт. Когда я вспоминаю о нем, мне становится так паршиво, я просто описать тебе не могу, насколько, но мне становится больно буквально физически от одной лишь мысли о нем. Эвер, прости меня, умоляю.       Кейден берет моё лицо, на секунду заглядывает в глаза, целует меня распухшими от укуса губами, а мне снова хочется всё повторить. Снова хочется, чтобы он был настолько же близко, настолько же глубоко. Вкус его кожи осел на моих губах, я облизывал их, а это чертово желание лишь росло. — Еще… — я шепчу ему едва слышно. — Что? — Я… я хочу еще.       Он широко мне улыбается, нежно целует меня в нос, а затем я чувствую, как он прикасается пальцами к моему члену, как нежно сжимает его, а я откидываю голову на капот, смотрю в плывущее голубое небо и готов умереть прямо здесь от этих новых для меня ощущений. Нет, ты не подумай, я знаю, что такое мастурбация, я и сам себе мастурбировал уже не раз. Просто самоудовлетворение отличалось от того, что сейчас делал он. Сильно отличалось. А я всё еще не верил, что со мной вообще это происходит.       Я лежал под ним, ощущал прикосновение его горячих рук, мое тело плыло от этого удовольствия. А где-то вдалеке, я наконец услышал шум приближающегося автомобиля. Я открыл глаза, взглянул в его лицо, а он был так спокоен, ему было так насрать на этот подъезжающий автомобиль, будто его и не было здесь вовсе. Он продолжал сжимать его рукой, глядеть в мои глаза и казалось, будто в этом чертовом мире больше никого и не существовало. Он смотрел лишь на меня. Только на меня. А мне было страшно, так страшно, это был какой-то новый для меня страх. И знаешь что? Чем ближе подъезжала эта машина, тем сильнее становился страх, и от этого чертово возбуждение лишь становилось больше.       Когда машина поравнялась с нами, из меня вырвался громкий, пронзительный стон, я вцепился в Кейдена еще крепче, а мое сердце билось так, будто готово было выскочить ко всем чертям. Я ощущал лишь стук крови, ветер и его запах. Я прижимаюсь к нему, пытаясь отдышаться, а он берет меня на руки и несет к машине. Я перелезаю обратно на своё место, а он закуривает, чиркает несколько раз зажигалкой.        Когда это случилось, всё стало проще. Да, обычно всё становится лишь сложнее, но в этот раз всё было лишь проще. Мне стало проще находиться с ним рядом, будто между нами исчезла та огромная пропасть, которая разделяла нас всё это время. Больше не было того жуткого страха неизвестности. Теперь он казался мне понятным, более привычным и еще более родным. Я смотрел на него как на человека, которого знал уже очень давно. Будто мы в одночасье оказались связаны одной общей тайной, и нас это по-своему сблизило. — Есть что сказать? — он закусывает сигарету между зубов, вторую протягивает мне. — Мне безумно понравилось. А тебе? — я забираю у него сигарету, смотрю на него смущенно и чувствую, как покраснело моё лицо. Оно всегда краснело, когда я нервничал, будь оно неладно. — Я рад, что тебе понравилось, но больше этого не повторится. — То есть как не повторится? — я смотрю на него с недоумением, не совсем понимая, что он имеет в виду, — что это значит? — Это. Больше. Не повторится, — он выделяет каждое слово, — что именно тебе непонятно, Фрэн? — Э… всё. Мне непонятно всё. Почему? Всё было настолько плохо? — Мы совершили гребаную ошибку, давай не будем ее повторять? — он заводит мотор, швыряет недокуренную сигарету в окно. — Я не считаю это ошибкой. — Ты совсем спятил? — он смотрит на меня так, будто я дерьма предложил пожрать. — Боже, Кейден… — я пытаюсь осознать вообще, что произошло. Ощущалось всё это так, словно он полностью отдал мне себя, а потом просто забрал обратно, а я остался с ощущением, будто я потерял всё, — скажи, что ты это не всерьез. — Я серьезно, — он бросает на меня взгляд всё тех же ледяных глаз, которые были ему так привычны, — проболтаешься хоть кому-нибудь — пожалеешь. Ты меня услышал? — Я никому не скажу… но… — а я всё не могу понять, — почему мы не можем продолжить? — Я твой приемный отец, Фрэн, пораскинь немного мозгами. — Ну и что? Что с того? Ты ведь не родной мой отец.        Он безмолвно посмотрел на меня так, будто я совсем умом двинулся. Так, что все мои следующие комментарии оказались просто неуместными. Одним своим взглядом он дал мне всё понять. Он не хотел касаться больше этой темы, а я всё еще ощущал на своих губах его кофейно-сигаретный запах и больше не мог выкинуть это из головы. Как я мог теперь всё это просто забыть?        Следующую половину дороги до дома мы ехали молча. Он теперь даже не смотрел на меня, не говорил мне ни слова, а я всё еще крутил в своей памяти то, как он трахал меня на капоте своей машины, и мне было от этого так горько, блять. Я чувствовал себя обманутым, чувствовал себя спущенным на землю, чувствовал себя как кусок дерьма, если честно. В основном из-за его слов о том, что это больше не повторится, и что всё это было ошибкой. Я ведь хотел этого повторения. Я ведь думал, что теперь у нас всё будет по-другому. — Я теперь не знаю, как это забыть, Кейден. — Ты уж постарайся как-нибудь. — Ты первый, с кем я… ну… — я делаю неловкую паузу, — разве я могу это забыть? — Прости меня. Я не должен был, — он говорит это с каким-то ужасным сожалением. — Я не виню тебя и ни о чем не жалею, — я пожимаю плечами, — я лишь хочу еще. — Забудь, на хрен, об этом, Фрэн, — он буквально шипит сквозь зубы.       Мне хочется броситься ему на шею, кусать его губы, как в тот раз, хочется снова ощутить его так же близко, как и тогда, на гребаном капоте. Когда я думаю об этом, у меня голова начинает кружиться, а с телом творится что-то странное. Злость, желание, тоска, всё смешалось в одно, а я теперь не знал, что со всем этим делать. Какого хера мне с этим делать теперь? — Я тебе не нравлюсь? — я спрашиваю осторожно. — Что за тупой вопрос? Если бы ты мне не нравился, я бы тебя не трахал. — Зачем ты вообще это сделал? — В тот момент я думал не головой. А ты на кой черт это сделал? — Я? — я задумываюсь и вспоминаю, как впервые только увидел его, — меня тянуло к тебе с самого начала. Я что, кретин какой-нибудь, чтобы сопротивляться? — Ты точно не в себе, мать твою, — он с удивлением мотает головой и закуривает снова. — Кто бы говорил.       После того, как мы вернулись домой, всё стало очень странно. Мы сидели за ужином, переглядывались, будто скрывая ото всех нашу общую тайну, и было в этом нечто завораживающее. Мы бросали друг на друга взгляды, которые были понятны лишь нам, и меня это заставляло чувствовать себя особенным. У меня пропал аппетит. Я сидел за столом, таращился на него и едва боролся с желанием броситься на него прямо здесь, а его взгляд так и оставался таким же холодным, как и в первую нашу встречу. — Так почему ты был весь в крови? Я так и не поняла, — Амелия накалывает на вилку ягненка с клюквенным соусом и запускает себе в рот. — У Фрэна кровь из носа пошла. Перегрелся, по-видимому. — А почему в крови ты был? — она аккуратно спрашивает и поднимает на него свой взгляд. — Я пытался заткнуть ему ммм… нос. Да. Столько крови было, кошмар просто.       Заткнуть нос? Насколько мне помнится, он пытался заткнуть кое-что другое. Мне становится смешно от того, как он пытается оправдаться перед Амелией. Он отвечает ей, и всякий раз смотрит на меня блестящими глазами, а у меня улыбка расплывается по всему лицу. — Что с твоей губой, дорогой? — она спрашивает, глядя на его распухшую, прокусанную мною верхнюю губу. — Твои вопросы, сестренка, становятся охуенно напрягающими. Может, ты дашь мне поужинать спокойно? — Прости, Кей. Иногда я слишком сильно за всё переживаю.       Она больше не задает ему все эти неловкие вопросы, а я всё еще продолжаю таращиться в его глаза и вспоминать то, что между нами случилось. Клянусь тебе, у меня вставал только от одного воспоминания об этом. Я вспоминал все эти прикосновения к его бархатной коже, вкус его губ, запах его волос, то, как он был внутри меня, этот жар и дикий стук его сердца. Мне кажется, будто я до сих пор ощущаю его своей кожей. Я вспоминаю его объятия, его тепло, то, каким он был тогда, каким он может быть. И это жгучее желание снова заволакивает мою голову. Я выпиваю залпом стакан сока, потому что в горле сохнет, и хочу уйти отсюда как можно быстрее. — Спасибо, Амелия. — Фрэн, дорогой, ты ведь даже к ягненку не притронулся. — Я не голоден, правда, — я встаю из-за и стола и спешу покинуть зал. Теперь я был сыт этим возбуждением и тупой, безответной влюбленностью.       К вечеру Эвер начинает доставать меня теми же вопросами, что и Амелия за столом на ужине. — Что у вас произошло? — Ничего, что ты хочешь услышать? — Вы оба вернулись перепачканные в крови, у отца разбита губа. Ты ему двинул что ли? За что? И как вообще это… как он тебя не убил? — У меня просто пошла кровь из носа, это вышло случайно. Случайно его задел, правда, никто никого не бил, чего ты сразу придумываешь.       Я лгал ему, а мне было так стыдно и неловко, просто ужас! Я вообще врать не привык, гнусно это как-то, а тут я прямо заврался весь. От самого себя тошно стало и захотелось уйти из комнаты ко всем чертям. Эвер любопытным был до ужаса, и в задницу бы без мыла залез, если бы у него такое желание вдруг появилось. — Но что-то же случилось, так? — Ничего не случилось, Эвер, прекрати ко мне лезть. Поездка была до жути долгой, дай мне отдохнуть. — А что с лошадьми? — С какими еще лошадьми? — За которыми вы ездили, кретин.       Я, честно говоря, уже и забыл про лошадей и про то, зачем мы ездили. Вообще всё это из головы на хрен вылетело. Моя башка была забита только тем, как он меня трахал, и тем, что мне потом сказал. Я вообще больше думать ни о чем не мог. Состояние было поганым до безумия. О каких тут лошадях речь-то? — А, лошади… Кейден сказал, что ее привезут со дня на день. — Ладно, — он сидит на своей постели, осматривает меня с ног до головы. Его настороженный взгляд скользит по мне с каким-то непонятным блеском, — может, выпьем? — Тебе не надоело постоянно пить? — Что значит постоянно? Вчера я не пил. Ну так что? — Ладно, давай.       Мы вытащили из бара Кейдена бутылку джина, засели на чердаке и принялись хрючить. Мне казалось, что сейчас мне это было необходимо. После всей этой ужасно длинной дороги домой, после этих жутких слов, которых он наговорил мне, после всего, что было. Я хотел забыть лишь его слова, так сильно хотел, чтобы они стерлись из моей памяти, что когда открыл бутылку, то выдул почти треть не глядя, настолько я хотел забыться. — Ого, что у тебя такое случилось, м? — он смотрит на меня с провокационной улыбкой, а я смотрю в его глаза и вижу перед собой лишь глаза Кейдена, настолько они похожи. — Я просто утомился, — я оглядываю вокруг.       Весь чердак под завязку забит картинами с портретами. Огромные полотна стоят, прислонившись к стене, многие из них в деревянных рамках. На них изображены люди, а точнее дети, в разных ракурсах, где-то в полный рост, где-то лишь лицо, на некоторых из них они изображены вместе, а на некоторых в профиль. Они стоят, улыбаясь, и глядят прямо. В каждом взгляде словно есть душа, настолько они «живые» что ли. На многих полотнах изображен Эвер. Его глаза на картинах полны какого-то трепета, внутренней печали и кажутся такими же живыми, как и все прочие.       Но знаешь, что было самым странным и самым страшным в этих картинах? Все эти дети, изображенные на полотнах, имели физические увечья и различные травмы. Их тела пестрели синяками, кровоподтеками и мелкими ранами. На одном из полотен изображены разбитые детские руки, на них много мелких ссадин. На другом один из детей с треснувшими губами, его рот слегка приоткрыт, а алые пухлые губы с лопнувшей раной казались такими яркими и живыми. На соседнем полотне изображены перебинтованные детские ноги, они нарисованы очень изящно, очень тонко, ярко, и словно наполнены какой-то чувственностью. На следующем полотне изображен Эвер, его шея пестрит от синих вмятин, похожих на чьи-то длинные пальцы, по его лицу текут слезы, а на губах застыла нежная улыбка. Он выглядел пугающе прекрасно. Пугающе от того, что по его глазам чувствовалось, что ему это нравится. Но нравилось ли это другим детям, которые здесь изображены? — Ты выглядишь здесь… — я гляжу на холст, в его поразительно живые глаза, полные какой-то любви, боли и нежности, — просто невероятно. — Это первая картина, для которой я позировал. — Чьи это картины?       Эта коллекция меня напугала до дрожи. У меня мороз по коже пробежал, когда я всё это увидел. Улыбающиеся, травмированные дети застыли в моей памяти каким-то мрачным грузом и не хотели больше оттуда выходить. — Отец их писал. — Кейден?! — я удивлюсь. — А у меня есть какой-то другой отец? — он подходит к одному из полотен и касается его кончиками пальцев, — раньше я часто ему позировал, а он звал меня своим чудом. Я мог стоять по шесть часов, не двигаясь, пока он не закончит. Для меня это было в радость. Жаль, что он больше этим не занимается. — Я про это не знал. — Ты много чего не знаешь. — Конечно, не знаю. Ты ни хрена мне не рассказываешь, — я продолжаю разглядывать эти жуткие полотна, и у меня мурашки от них бегут по коже.       Я останавливаю свой взгляд на картине, на которой изображены порезанные запястья, перевязанные бинтами, мокрыми от крови. Руки выглядели очень утонченными, с выступающими костяшками, длинными пальцами, аккуратными ноготками. Очень красивые руки, если не брать во внимание всё остальное. — Это Гвен, одна из ее неудачных попыток суицида. Она была старше тебя на год, сам понимаешь, вся эта подростковая хрень. Она была конкретно не в себе. — Постой, это та, которая таблеток наглоталась? — В точку. С таблетками вышло эффективнее, чем с руками, — он говорит это спокойно, делая большой глоток джина. — А это кто? — я осматриваю остальные полотна. Светловолосый паренек стоит на костылях и улыбается, хотя по глазам видно, что он испытывает далеко не радость. Он одет в белую рубашку с закатанными рукавами и короткие черные брючки. На запястье красуется белый пластырь. В руках один костыль, он поджимает свою стопу, изящно опираясь скрюченными пальцами на здоровую ногу. — Это Сэм, тот еще говнюк. Считал тут себя самым важным. — Что с ним случилось здесь? Почему у него сломана нога? Откуда эти ссадины? — Придурок упал с лошади в тот день.       Я перевожу взгляд на холст, на котором изображены перебитые, посиневшие детские ноги со стертыми до крови пальцами и жуткими мозолями. Когда смотришь на это полотно, внутри становится как-то не по себе. Ее ноги выглядели просто кошмарно, их будто чем-то отбили или вроде того. Написаны они были очень живо, очень чувственно, картина будто запечатлела всю ее боль, но после взгляда на нее осадок оставался неприятный. — Что с ее ногами? Кто с ней это сделал? — я спрашиваю со страхом, а Эвер смотрит на холст с какой-то долей ревности, мне так, по крайней мере, показалось. — Это ноги Эшли. Она занималась балетом. У любого, кто долго занимается балетом, будут такие ноги. Отец часто ее рисовал, чаще, чем других. Он обожал ее ноги, — в его голосе явно была ревность, когда он говорил про это. — Ладно, а что с этим случилось? Он выглядит жутко, — я поднимаю глаза на холст, на нем изображены почерневшие от синяков детские руки. Тощие, хрупкие руки, покрытые множеством синих и красных пятен. — Это Марк, у него был геморрагический синдром, он постоянно ходил весь синий из-за своей болезни, — он пожимает плечами, — с сосудами что-то. — Почему они все изображены так? — Отцу нравится такая эстетика. Он видит в этом нечто высокое. — Это всё выглядит до безумия жутко, — я окидываю взглядом все эти полотна, пестрящие забинтованными конечностями, синяками, мелкими красными ссадинами и жуткими искусственными улыбками. — Ты просто не понимаешь. На это нужно смотреть иначе. Под другим углом, — он делает глоток, протягивает бутылку мне. — Каким еще углом? Тут, как ни посмотри — жуть и только, — я делаю большой глоток. Голова начинает плыть, а руки становятся ватными. — Ох, Фрэнсис, ты ничего не понимаешь в искусстве. — Черт, заткнись и не зови меня так! — я хочу ему двинуть, замахиваюсь ногой, но цепляюсь об одно из покрывал, которым увешаны полотна и валюсь прямиком на Эвера, не успев даже руки вперед выставить. — Оу, Фрэнсис, ну ты чего? Ударить меня нормально не можешь? — его лицо в нескольких дюймах от моего, я чувствую его алкогольное дыхание, блестящие глаза сверкают в свете ночника. — Не зови меня так, твою мать, не зови, — от злости я снова хватаю его за горло, уже и позабыв о том, как ему это в кайф.       На мгновение его взгляд становится испуганным, но лишь на мгновение, а затем на его лице появляется эта легкая улыбка, а его глаза становятся такими же нежными, как у Кейдена, когда он имел меня на той дороге. Я смотрю в эти глаза и не могу от них оторваться. Такие знакомые, такие родные. Я ловлю себя на мысли, что не хочу от них отрываться. Алкогольное опьянение наполняет мою голову, и я еще крепче сжимаю руками его горло. Глубокие, серые глаза блестят горящим огнем, он не отрывает их от меня, а они так возбуждают меня, эти его стальные глаза, что я не хочу видеть ничего, кроме них. — Не останавливайся, Фрэнсис… — он хрипит мне сдавленным голосом и не отводит от меня взгляда, а я сижу на нем и до скрипа сдавливаю его горло своими ватными пальцами, которые едва чувствую, — пожалуйста, не прекращай… — Я не остановлюсь, пока ты не попросишь, — я шепчу ему едва слышно, а он широко улыбается мне какой-то влюбленной улыбкой, а по его щекам начинают течь слезы.       Я ощущаю, каким горячим становится его тело, как оно извивается подо мной, как он прижимает меня к себе горячими руками, а я сжимаю его глотку и не отрываю взгляда от его лица. Когда его глаза начинают закатываться, он вновь протяжно стонет. Он делал это так нежно, так страстно, так необычно, что один лишь этот звук вызывал во мне это странное желание. Его стон стал для меня таким родным. Он был похож на стон Кейдена, а я снова вспомнил то, что между нами произошло, и буквально не смог с собой совладать.       Я ослабеваю хватку, наклоняюсь к его лицу и с жадностью присасываюсь к его губам, беру его за подбородок и заталкиваю в него свой язык. На мгновение он открывает глаза, и в его взгляде я вижу жуткое удивление, но он не отталкивает меня. Лишь прижимает меня к себе еще сильнее и подается вперед, к моим губам. Вот это ни хрена себе. От Эвера не ожидал. Я правда думал, что он врежет мне за это, а он лежал и облизывал мои губы, смотрел на меня этими нежными глазами, а я не мог от него оторваться. — Я люблю твои глаза, Эвер. — Правда? — он улыбается мне пьяной улыбкой, его лицо в дюйме от моего. — Правда, — я нежно прикасаюсь к нему губами, глажу его мягкие волосы. — Я думал, ты меня ненавидишь. — А я думал, что ты меня ненавидишь. Ведешь себя вечно, как говнюк. — Почему ты это сделал? — Я… — а я задумываюсь, почему. Только ли потому, что в этот момент он так сильно был похож на Кейдена? — я не знаю, Эвер… ты так стонал… хах… я не знаю. Не делай так больше, ладно? — Ничего не обещаю.       Мне хочется кричать, когда я смотрю в его лицо. Как же я виноват перед ним. Я не должен был трахаться с его отцом, я не должен был делать сейчас всё это. Я не должен был лезть в их семью. Не должен был. И чем больше я смотрел в его глаза, тем мне становилось лишь больнее. От стыда. От жгучего чувства вины. От желания повторить всё снова.