Мой новый ад

Сиротский приют «Последняя надежда»       Через год Эвана снова забрали, а я опять остался наедине с одиночеством, каждодневными издевками и желанием испариться отсюда как можно быстрее. Он едва восстановился после предыдущей семьи, как уже был вынужден ехать в следующую. В этот раз, когда он покидал «Последнюю надежду», в его глазах не стояло ничего, кроме чистого страха. Он крепко обнял меня, расплакался и прошептал мне на ухо: — Если я не вернусь, знай, что я люблю тебя. Очень тебя люблю, Фрэнсис. — А я люблю тебя, Эван. Всё будет хорошо. Я буду думать о тебе. Постоянно.       Прощаться с ним во второй раз было даже сложнее, чем в первый, ведь я знал, в каком состоянии он уезжал и что уже видел. В нас обоих на тот момент оставалось слишком мало надежды на нечто хорошее. Тем не менее он уехал, а я глядел в след уезжающей машине его новых родителей и лишь молился, чтобы его не сломали вновь. — Эй, гомик, че, твой парень уехал? — Прекрати, — я шиплю сквозь зубы. — Че ты там пропищал? Отвечай как мужик, гомик. — Хватит! Почему ты постоянно ко мне цепляешься? Может, ты сам гомик?! — этот ублюдок так достал меня за два года, что я уже просто не мог сдержаться. — Че ты сейчас сказал, говнюк? — он хватает меня за волосы и тащит за собой, — хочешь, чтобы я тебя проучил? — Отпусти, Билли! Твою мать, отпусти меня! — Хрен тебе. Ты сейчас будешь ползать и извиняться, гомик сраный, — он швыряет меня на пол и садится сверху. Этот кретин на четыре года старше меня и на пятьдесят фунтов тяжелее, а потому, когда он вскакивает на меня сверху, мне становится нечем даже вздохнуть. — Билли, х-хватит… — Я тут слыхал, что ты сосал своему папаше. Че, может, и мне пососешь? — Ч-что? — я открываю рот, а он скалится мне в лицо, — что ты говоришь такое? — Давай же, для тебя это вроде не проблема, что скажешь?       Он сидит на мне, держит одной рукой моё горло, второй пытается расстегнуть свой ремень. У меня сердце на хрен в пятки уходит от ужаса. Я в панике отталкиваю его руками, но у меня ничего не выходит, он гораздо сильнее меня. А он уже разобрался с ремнем и запустил руку в трусы, я в ужасе оглядываюсь по сторонам, в надежде найти что-то, чтобы защититься. — Давай, говнюк, открывай рот, — он достает член и пододвигается ко мне ближе, а я хватаю с пола первое, что вижу и засаживаю ему в бок.       Разноцветный карандаш. Он хрипит, как какая-то свинья и начинает визжать, что есть сил. А мне становится до того обидно за всё то дерьмо, что он выливал на меня, за всё это время, за все его слова, тычки, пинки и прочие гадости, которые мне приходилось слушать. Так обидно становится, просто описать тебе не могу. За все эти годы, что он издевался надо мной. Эта обида словно всплывает наружу волнами и накрывает меня с головой. Я абсолютно сознательно вынимаю карандаш из его бока и засаживаю его туда еще раз, а затем еще раз. Его теплая кровь струится по моей руке, я чувствую, какая она липкая. Думаю, с него хватит. Он дергается как бешеный кабан, а потом валится на меня всей своей жирной тушей. Чертов грязный ублюдок.       Помню, что на крик тогда сбежались абсолютно все, даже те, кто находился в других блоках. Его увезли на скорой с пробитым желудком, а я был даже немного горд собой. Я впервые противостоял им вместо того, чтобы терпеть. Я впервые почувствовал себя настолько уверенно, настолько свободно. Это чувство осело во мне глубоко и основательно, и только теперь я вспомнил слова того парня из уборной, который говорил мне, что нужно разок двинуть им, и всё изменится. Я не поверил ему, а ведь он был прав.       После этого случая моя жизнь в «Последней надежде» и правда изменилась. Ни один ублюдок больше не смел ко мне лезть, потому что всем было теперь известно, что я сделал с Винсентом и что сделал с Билли. Они не переставали звать меня дьявольским отродьем, но теперь это прозвище не звучало в той мере обидно, в какой звучало раньше. Теперь оно было, вроде как, оправданно.       Буквально через месяц за мной вновь приехали. Моя новая семья. Меня забрала семья Монтгомери, а я покинул «Последнюю надежду» с чувством тревоги и легким огоньком надежды на светлое будущее. Конечно, никакого светлого будущего там не было, ну ты помнишь.       Когда меня вернули обратно, Эван тоже был здесь. Его изъяли из семьи так же, как изъяли и меня. Меня за убийство Алана, а Эвана из-за травм, которые он получил, находясь у них дома. На сей раз они отбили ему почки и сломали ноги. Еще месяц он ходил на костылях.       Теперь я с радостью просыпался, нежился под лучами полуденного солнца, зная, что мне не нужно вставать в пять утра и не нужно пахать до заката, не нужно больше убивать себя ради других. Я так обрадовался этой мысли, что пролежал так весь день. Это был лучший день в моей жизни в приюте, честно тебе говорю.       У нас ушло больше полугода, чтобы восстановиться после очередного ада. Дни и ночи напролет мы были вместе и зализывали раны друг друга, хотя где-то в глубине души понимали, что эти раны уже никогда не заживут окончательно. А я всё задавался одним и тем же вопросом — хоть когда-нибудь мы сможем зажить как нормальные дети? Которых не избивают, которых не насилуют старые извращенцы, которым не ломают ноги, и не издеваются так, словно мы и не люди вовсе? — Сколько еще это будет продолжаться, Фрэнсис? — Пока мы не подрастем. — Как выдержать еще эти пять лет? Нас ведь могут там просто убить. — Не говори так, Эван, — я прижимаю его к себе и крепко обнимаю, — не может ведь нам не везти постоянно. Когда-то ведь настанет момент, когда всё будет хорошо. Обязательно должен настать. Мы наглотались слишком много дерьма, чтобы и дальше всё было дерьмово.       Но сколько бы я не задавался этим вопросом и не сетовал на несправедливость мира, нас раз за разом окунали с головой в новый ад. Моим третьим адом стала семья Каннингем, Элизабет и Уилл. Когда меня привезли сюда после возвращения из Рочестера, я еще недели две постоянно сидел на улице, потому что за те полгода совсем отвык от свежего воздуха. Но я впервые, пожалуй, был искренне рад тому, что, наконец, оказался в «Последней надежде».       В общем, я думал, что вернулся в спокойное место, и теперь хоть какое-то время, но я поживу спокойно, наберусь сил перед новым адом, и всё наладится. Но в «Последней надежде» начинала царить своя, максимально нездоровая атмосфера. — Пойдем, кое-что покажу, — он тянет меня за руку и ведет за собой. — Куда мы, Нейтан? — Сейчас увидишь, обоссышься, ха-ха… — он ведет меня вдоль по коридору, к подсобке, там, где находилось служебное помещение, — только тихо, ладно? — А что там? — я шепчу ему едва слышно. — Гляди, ха-ха… — он берет меня за плечи и подводит к щели в дверном проеме.       Я заглядываю внутрь и первое, на что обращаю внимание, это звуки. Вздохи, почти стоны, такие, какие я слышал уже ни раз. Мне становится страшно, но интересно. Я просовываю голову еще глубже в темноту и разглядываю в ней знакомый силуэт. Верджил и кто-то еще. Она стоит на коленях, у самых его ног и засовывает себе в рот его член. Я открываю рот от удивления. Черт возьми, как так, Верджил! — Гляди-гляди, еще минутку, он быстро сдуется. — Нейтан, какого черта? — я шепчу ему едва слышно, а затем слышу удовлетворенный стон Верджила и снова поворачиваю голову.       Я смотрю на то, как он надавливает ей на затылок и говорит глотать. У меня просто челюсть к чертям отвисла, когда я это увидел. Верджил. Боже, как ты мог. Ты ведь был моим оплотом, моей поддержкой, моей… опорой, Господи, зачем! — Я глазам своим не верю. — Пошли отсюда, пока нас не застукали, — он дергает меня за рукав, а я даже с места сдвинуться не могу. — Нейтан, зачем? — Рут добровольно к нему пришла, прикинь. — В смысле? Что ты имеешь в виду? Зачем? — Ну, ходят слухи, что он за это дает всякое… сладости, сигареты, разные штучки. — Черт… — у меня всё еще голова кругом идет.       Я так в нем разочарован, представить себе не можешь. Как он мог? И что, что они добровольно шли, но Верджил… о Господи, у меня в голове это не укладывалось. Перед моими глазами всё еще стояла эта картина, как он заталкивает свой член ей в рот и мне становится тошно. Это был Верджил, мой Верджил, к которому я бежал при любом удобном случае. Мой Верджил, который был для меня самым мудрым здесь человеком. Нахрена он это делал, твою мать?       Слухи начали расползаться с бешеной скоростью. К концу месяца уже вся «Последняя надежда» знала, что Верджил дает детям всякое за то, что они окажут ему «маленькие услуги». Младшим детям это было до фонаря, а многие даже и не понимали, о чем речь, но некоторые старшие постоянно наведывались к нему, вроде Рут, Клэр и близняшек Хилари и Розмари, а потом у них появлялись сладости, шоколад и разные дамские штучки, вроде косметики и духов. Они ходили по «Последней надежде» такие важные, будто они лучше других, и постоянно задирали кверху свой нос. Над ними даже перестали смеяться, потому что это, вроде как, вошло в привычку и больше не вызывало ни у кого никакого шока, да и они были постоянно при сладостях и всяком разном, а потому вскоре многие им даже начали завидовать. — Я сегодня к Верджилу иду, — Алана говорит это с каким-то самодовольством, будто это стало чем-то нормальным или даже больше, предметом гордости. — Ты совсем дура? — я смотрю на нее и не понимаю. — Ты просто завидуешь. Ты парень, и он тебя не хочет. — Да неужели? — Спорим? — она предлагает не раздумывая. — Ладно, спорим, — я пожимаю плечами, соглашаясь, — с тебя пачка шоколада, если проспоришь мне. А я буду всю неделю за тобой постель заправлять, если проспорю, идет? — По рукам, — она протягивает мне свою надушенную руку и жмет ее. — Уверен, Верджилу плевать, кто перед ним, девчонка или парень, лишь бы ему отсосали.       Я не собирался ему сосать, если ты думаешь про это. Я просто хотел доказать этой козе Алане, что он клюнет на меня. Дальше я заходить не собираюсь, даже за гребаные шоколадки, хоть я сильно их и хотел. Ни за какие шоколадки. Черт, тем более за шоколадки. О чем я вообще!?       Через два дня я пошел к Верджилу. Зашел в его кабинет, облокотился о его стол и посмотрел на него так игриво, ну знаешь, как это бывает. И стал ждать. Он сначала глядел на меня с подозрением, потом помолчал, а потом спросил: — Фрэнсис, тебе что-то в глаз попало? — Черт, не зови меня так! Я же говорил! — я рычу ему сквозь зубы, — ничего мне не попало. Просто я тут слыхал кое-что… как тебе сказать… — О чем это ты? — он откладывает свои документы, и смотрит на меня, сложив руки. — Ну… девчонки говорят, что ты им покупаешь всякое… — я делаю паузу и смотрю за его реакцией, — за «маленькие услуги». — Мхм, — он хмыкает, делает длинную паузу, заглядывает мне за спину, проверяя, закрыта ли дверь, а потом наклоняется ко мне совсем близко и шепчет едва слышно, — приходи вечером в подсобку.       В этот самый момент прежний Верджил умер в моих глазах. Сказать тебе по правде? Я думал, он меня пошлет куда подальше и еще неделю к ряду не будет со мной разговаривать после таких вопросов, но то, как он отреагировал, меня просто шокировало. Это был тот Верджил, которого я знал уже девять лет. Девять лет. И всё это время он занимался этим у нас под самым носом, а мы и представить себе не могли. Черт, как так-то вообще? — Ну что? — Алана караулит меня за углом. — Что? Готовь шоколад, засранка. Он сказал мне прийти в подсобку сегодня вечером. Я же тебе говорил, ему плевать, в чей рот совать свой член. — Да быть не может! Ты всё врешь. — Слышь, сама за ним проследи и убедишься. Он придет сегодня в подсобку, а я нет, вот и ясно всё сразу станет. — Ладно.       Так по итогу и вышло. Мне было даже как-то немного жаль так грубо динамить Верджила, но этот ублюдок сам виноват, нечего злоупотреблять своей работой. После того, как Алана убедилась, она протянула мне плитку молочного шоколада, недовольно цокнула языком, закатила глаза и скрылась из моего поля зрения. А громадная фигура Верджила нависла за моей спиной гнетущей мрачной тенью. Я медленно повернулся и уже хотел было дёру дать, но он положил свою лапу на моё плечо и противно сжал. — Что такое? Передумал? — А… э… да, передумал, и не хрен ко мне подкатывать, ясно? — я старался держаться молодцом, но внутри меня колотило от страху. — Я и не собирался. Может, выйдем, покурим? Я угощаю. — Что, не шутишь? — я смотрю на него с подозрением и не могу понять, чего это он сегодня такой добренький. — Пойдем, Фрэнсис. — Прекрати меня так звать, — я толкаю его в бок. — Ну ладно тебе, не вредничай так.       Тогда я впервые попробовал сигареты. Мы сидели в его кабинете, он зажег мою сигарету, показал, как нужно затянуться. Я сделал первую затяжку и всё, что меня волновало в этой жизни, сразу стало абсолютно незначительным. Все мои тревоги и привычный страх словно покинули меня. В голове была легкость, какой я не испытывал еще никогда. Я выдыхал синий сигаретный дым, и с этим дымом уходило всё плохое. Я будто был на вершине спокойствия. Будто я и был спокойствием. Я затягивался, и раз за разом эта приятная легкость наполняла моё тело. Боже, мне было так хорошо, ты себе не представляешь. А может и представляешь, но я вот не представлял, что однажды смогу ощущать себя настолько невесомым. — Ну, как тебе? — Верджил, это потрясающе, — я затягиваюсь и выдыхаю, — теперь понимаю, зачем взрослые курят постоянно. — Я рад, что тебе понравилось, — он сладко мне улыбается. — Эй, Верджил, а можно вопрос задать? — Задавай. — Зачем ты это делаешь? С девчонками… да и с другими тоже. — Они сами ко мне приходят. Я никого насильно не беру, так что не надо мне тут про это, понял? — Но всё равно… это же… как-то… неправильно, понимаешь? — Они дают мне, я даю им, и все довольны. Где ж тут плохо? — Ты старый извращенец, — я смотрю на него и затягиваюсь. — А ты, наверное, хочешь еще одну? — он протягивает мне еще сигарету, а когда я тянусь, то забирает ее обратно. — Да, хочу. — Тогда, как на счет «маленькой услуги»? — Что? — я смотрю на него и поверить не могу, что вообще обсуждаю это, — ты в своем уме? Ни за что! Я тебе ни какой-то там этот типа Аланы или Рут, ясно?       Весь следующий день меня ломало. И это была даже ни то, чтобы физическая ломка, это была психологическая тяга, я хотел повторить это состояние, так хотел, чтобы и сегодня ушла тревога, а на ее место пришли лишь легкость и спокойствие. Так хотел. Я не нашел ничего лучше, а потому вернулся к Верджилу и начал его умолять, чтобы он просто угостил меня одной, только сегодня. Только один раз. И больше это не повторится. — Верджил, — я просовываю нос к нему в кабинет, жалобно на него смотрю. — О, я очень рад, что ты вернулся. — Покурим? — Заходи, — он улыбается мне и указывает на кресло. — Но я сразу хочу сказать, что не буду всё вот это делать. — Тогда зачем ты пришел? — он смотрит на меня как-то издевательски. — Ну, Верджил, хватит быть таким говнюком. Мы столько с тобой всего прошли, ты ведь можешь просто угостить меня? Я просто хочу немного расслабиться. Какая-то тревога меня постоянно одолевает, понимаешь? — Фрэнсис… — он смотрит на меня, как на назойливую муху. — Черт, ну прекрати уже меня так звать, — я протягиваю руку, — пожалуйста. — Ладно, угощу тебя по доброте душевной. Но в следующий раз я таким добреньким не буду. — Ладно тебе.       Я чиркаю зажигалкой, сигаретная бумага начинает мягко тлеть между моими пальцами, а я делаю глубокую затяжку, откидываясь в его кресле. Это никотиновое состояние словно заполняет меня под завязку, а я откидываю голову и лишь смотрю вверх. Я закрываю глаза, втягиваю носом сигаретный дым, чувствую, как уходит мой страх, и мне становится так хорошо. Когда я открываю глаза, над своим лицом я вижу лицо Верджила. Он склоняется надо мной и прикасается к моим губам. Я не отрываюсь от него, а он касается языком моего языка, я снова закрываю глаза и подаюсь вперед, совсем немного. Он кладет свою руку на мое горло и нежно проводит по ней горячими пальцами, не отрывается от моих губ. Я открываю глаза и пытаюсь отодвинуться от него, когда его рука начинает лезть мне под рубашку. — Черт, Верджил! — я прикасаюсь к своим губам, выдыхаю. На них всё еще осталось липкое ощущение от его слюны, а у меня колотится сердце от того, что я сделал. Зачем я позволил ему это? — Ты такой сладенький, держи, — он протягивает мне еще сигарету, я забираю ее и собираюсь уходить, напоследок оглядываясь на него. — Я не должен был этого делать. А ты должен был меня остановить.       Эта никотиновая зависимость начала развиваться как-то уж сильно стремительно. Я вставал с утра и первое, что мне хотелось сделать, это сунуть в рот сигарету и забыться. А у меня не было ни одной. Я ходил вокруг кабинета Верджила, и умолял его угостить меня еще хотя бы одной. Всего одной, не больше. А он постоянно набивал цену, говорил типа, что вообще не должен давать мне сигареты, что я и так маленький, а так вообще не вырасту никогда. А я клянчил у него, как какой-то собачонок, прямо совсем всё уважение к себе растерял, если честно. На меня если взглянуть, это был сущий ужас, мне от самого себя становилось противно. — Ну, Верджил… черт, я курить хочу. — Ладно, я дам тебе одну, если ты меня чмокнешь. — Черт с тобой, — я наклоняюсь к нему ближе и прикасаюсь к нему губами, целую его продолжительным поцелуем, а затем резко отстраняюсь, — всё? Теперь дай мне покурить. — Держи, — он протягивает мне сигарету, — ты такой милый, когда тебе что-то нужно. — Зачем ты вообще мне их показал? Ты знал, что так будет! — я кричу ему и чиркаю зажигалкой, — ты специально это сделал. На халяву снабжал меня ими, чтобы я привык, а потом бы ты мог манипулировать мной, хитрый ты ублюдок.       В ответ он лишь смеется и проводит пальцами по своим влажным губам. Я возненавидел его в этот момент. Он сделал это намеренно, сформировал во мне эту чертову зависимость, а я теперь должен был с ней как-то жить. Тогда я еще не знал, что детский организм привыкает к этому быстрее. А он знал, сукин сын.       А как-то раз я застал его в подсобке, трахающего Эвелин. Ей было шестнадцать, но выглядела она не сильно старше тринадцати. Мы любили подглядывать за ними. Через день, а иногда через два, но Верджил затаскивал в эту чертову подсобку кого-нибудь из детей, а мы толпились у дверного проема и заглядывали внутрь, смотрели, как девчонки сосут ему. Одно из немногих развлечений в «Последней надежде», сказать тебе по правде.       На следующий день довольная Эвелин уже хвасталась всем своим новым телефоном. Невероятно. Другие девчонки тут же захотели себе такой же. Верджил не заставил их долго ждать. Он трахал этих дур, а они потом все ходили с новыми телефонами да модными платьями. Черти что творилось в этой проклятой «Последней надежде», серьезно тебе говорю. Этот сексуальный бартер стал для этого места чем-то нормальным.       И в какой-то момент и в моей голове скользнула эта ужасная мысль: что, если я просто потрогаю его рукой, все так делают, что в этом такого? Все старшие дети, так или иначе, ходили к нему, кто-то реже, кто-то чаще, но, по-моему, среди нас не осталось таких, кто бы к нему ни разу не пришел за чем-то. А потому эта мысль прошла в моей голове, как миллион других, будто в этом не было ничего такого.       Однако Верджил не трогал младших детей. Мы никогда не видели его с ними. Самым младшим на нашем этаже был я, меня ведь тогда перевели из блока малолеток, ну ты помнишь. С тех пор я и жил здесь, на втором этаже, со старшими детьми. Нас было на этаже порядка сорока человек, а я постоянно думал о том, что неплохо Верджил тут устроился, извращенец долбаный. Почти каждый день ему кто-нибудь отсасывал из девчонок, я ему почти завидовал. — Ладно, но я его просто потрогаю. И я не хочу идти в подсобку, — я сказал это, потому что знал, как там остальные любили поглазеть. — О, не представляешь, как я рад это слышать, Фрэнсис. — Не называй меня так, и давай уже быстрее с этим покончим, — я подхожу к нему ближе и тянусь к ремню на его штанах.       Этот старый извращенец смотрит на меня с каким-то нездоровым блеском в глазах, а мне становится тошно. Верджил не был старым, я даже и сам не знаю, почему мы его так звали. На вид ему было не больше тридцати пяти, и он постоянно закидывал свои светлые волосы назад. Но знаешь что, он вполне себе был похож на извращенца. На такого обычно посмотришь, и сразу становится понятно — он извращенец. С этой жеманной манерой, какими-то слишком уж женскими повадками, сальной улыбкой, бегающими глазками, даже ауру он излучал какую-то извращенскую, говорю тебе как на духу. Даже вот не преувеличил ни разу. — Ну чего ты? Задумался о чем-то? — Нет, не смотри на меня так.       Я прикасаюсь к его члену кончиками пальцев, а он едва заметно вздрагивает. Я обхватываю его рукой, и он начинает резко набухать в моей ладони. Верджил откидывает голову на спинку кресла и глубоко выдыхает, а я принимаюсь сжимать его сильнее и двигаться чаще. Я стараюсь отвлечься на что-нибудь, но в мою голову не идет ничего, перед моими глазами его огромный член, позади тиканье его часов, почему-то в его кабинете пахнет детским кремом. Между моими пальцами ощущается что-то липкое, мне становится от этого тошно. Но Нейтан был прав, сдувался он быстро. Еще пару раз я двигаю рукой, как он хватает меня за шею, прижимает к своей груди и стонет мне на ухо продолжительно удовлетворенно. На секунду мне становится страшно. И тошно. В основном тошно. Уилл тоже так стонал, когда заталкивал свой член в мою глотку. Черт. Нахрена я об этом вспомнил. — Черт, Верджил, у тебя салфетка есть? — я смотрю на свою руку, которая обляпана его спермой, которая стекает между моими пальцами и белыми каплями падает на его ковер. — Эй, если слижешь ее всю, дам тебе еще пачку, — он застегивает ремень на своих брюках и ехидно мне улыбается. — Ты совсем спятил?       Целая гребаная пачка. — Ну же, тебе даже делать ничего не надо. — Больной ты ублюдок, — я смотрю на него с шоком.       Недолго думая я провожу языком по своей ладони, слизываю ее со своих пальцев, облизываю свои губы. Мне не впервой. Немного горькая на вкус. Черт, я чувствовал себя просто конченым уродом в этот момент, а он облизывал свои губы и улыбался мне своей извращенской сальной улыбкой. А потом сел за стол, открыл ящик и извлек оттуда две пачки сигарет. Протянул мне и улыбнулся. — Как и договаривались. Приходи еще, если будет что-то нужно. Я буду тебя ждать. — А зажигалку? — Фрэнсис… — он ехидно расплывается в улыбке, намекая по видимому, что за зажигалку мне тоже придется что-то сделать? — Боже, Верджил, пожалуйста, я же всё сделал. Не будь таким говнюком. — Ладно, только потому, что ты мне нравишься, — он кидает мне зажигалку. — И прекращай меня так звать, твою мать!       Так я и попал в это гребаное сигаретно-сексуальное рабство Верджила. А этот ублюдок только и рад был. Я не брал у него ничего другого. От него мне было необходимо только то, чтобы он снабжал меня никотином. Я не спал с ним и не заходил дальше, если ты думаешь про это. Но остальные девчонки этим не брезговали, им нужна была то косметика, то сладости, то еще что. А иногда они ходили к нему так часто, что даже Верджил им говорил повременить до следующего месяца. Видимо у засранца денег не хватало на покупку всяких побрякушек для девчонок. Я же ходил к нему раз в месяц, а потом растягивал эту пачку на тридцать дней. Я старался не унижаться лишний раз, если это не было необходимо. А спустя почти полгода в одну из зим он мне сказал: — Цены выросли, Фрэнсис. Хочешь покурить, придется ротиком немного поработать. — Что!? — я ушам своим не поверил, — ты что, издеваешься? Всё же было нормально. — Ну, сам понимаешь, инфляция, подорожание, а вас так много у меня, — он сидит, развалившись в своем кресле, смотрит на меня как на какую-то продажную девку. — Пошел ты к черту!       Я был так зол, что разорался прямо у него в кабинете. Я еще и не курил два дня, на нервах весь был, а он мне такое задвигать начал. Что за новости вообще такие? Какое к черту подорожание? Это всё из-за этих тупых девок, которые клянчат у него всякую хрень, которая им даже не нужна. А мне сигареты были жизненно необходимы. Я ушел от него просто никакой. Злой был до черта на этого старого козла. Вышел подышать воздухом, поел да лег спать в надежде, что просто к утру забуду это всё, как страшный сон.       Но с утра я проснулся с еще большим желанием сунуть в рот сигарету. На завтрак я не пошел, всё думал про этого ублюдка. Это надо же было такое сказать. Он просто уже зажрался, если честно, к нему девки толпами ходят, что ему там до меня. Ему дела до меня не было никакого, а я где-то глубоко внутри даже почувствовал какой-то укол ревности. Он променял меня на этих сучек, а ведь мы были близки, я имею в виду как друзья, уже столько лет. И вот, он просто предал меня. Да, своим детским мозгом я видел в этом своё предательство. Будто мой друг бросил меня и ушел дружить с теми, кто мог больше ему дать. Разве это не было самым настоящим предательством? Это было именно оно. Чем больше я крутил это в своей голове, тем больше злился на него. Его надо было проучить. Предатель должен получить по заслугам.       Я был весьма смышленым, а поэтому решил пойти совсем по другому пути. На следующий день я пришел к нему в кабинет, как обычно, сел в кресло, и решительно сказал: — Я расскажу всё директору. Про всё, что ты тут делаешь, с кем ты делаешь, и за что. — Фрэнсис, не создавай всем проблем. — Кончай меня так звать! Ты не захотел по-хорошему. Ты меня подсадил на это, а теперь просто используешь. Хватит с меня, твою мать! Меня всю жизнь все только и используют. Мне это к черту надоело! — Фрэнсис, подумай, как к тебе другие будут относиться, если ты лишишь их возможности получать то, что им нужно, м? — Мне насрать. Я прекращу это всё, — я сказал твердо и вылетел из его кабинета, как ошпаренный.        Я был так зол, просто кошмар, на Верджила, на «Последнюю надежду», на всю эту ситуацию с сигаретами, на свою жизнь, на себя, на то, что меня все только используют постоянно, я был конкретно не в себе, и это было, мягко говоря. Верджил просто стал уже последней каплей. Еще и не курил три дня, у меня просто мозг кипел. Я решительно навострил лыжи к кабинету директора и даже не постучав, зашел к ней. А затем сказал: — Верджил принуждает меня сосать ему член. — Что ты сказал? — она вылупилась на меня поверх своих очков, а я еще и расплакался для пущей убедительности, — о, Боже, подойди ко мне.       Я подхожу к ней ближе и рыдаю навзрыд, а она гладит меня по спине, утирает мои влажные щеки своими морщинистыми руками и продолжает таращиться на меня с этим шоком. — Расскажи мне всё по порядку, что произошло? — Он сказал, чтобы я ему отсосал. А других он принуждает к тому же. Он закрывается с девчонками в подсобке, и они делают ему там всякое. Я видел это не раз, мы все видели. Я и другие ребята. Мне однажды Нейтан показал. Он делает это уже очень давно. А еще он нам сигареты дает, — я вывалил и это до кучи.       Я всё говорил и говорил. Про подсобку, про девчонок, про телефоны и модные наряды, про косметику и шоколад, даже про то, что Верджил заставляет их всех глотать. Я всё ей выкатил, как на духу. А она стояла и слушала меня с отвалившейся челюстью, мотала головой как заведенная и поверить не могла. Еще бы она смогла поверить, ее тут самой толком никогда и не было. Она была новой и почти ничего еще не знала об этом месте. Старую директрису отправили на пенсию, вроде как. Но той тоже всё до фонаря было. Кому уж мы были нужны-то. — Что здесь творится, Боже! — она говорила на панике, видно было, что тревожная была тетка, — я сию же минуту с ним переговорю, позвоню куда надо, и его уволят отсюда в два счета! — Спасибо, миссис Гейл, я уже просто не знаю, к кому идти за помощью, — я мотаю головой, будто я в шоке. На самом деле в шоке я был только тогда, когда в первый раз узнал про Верджила, а сейчас мне было плевать. Меня просто доконал уже этот ублюдок. Инфляция говорит, вот же сучье брехло. Придумать же такое.       Да, я поступил по-скотски, но этот ублюдок поступил со мной в разы хуже. И нехрен его оправдывать, ты ведь всё понимаешь, он не должен был так поступать с нами. Нами и так всю жизнь все только и пользовались, должно ведь было это хоть когда-то закончиться. На следующий день Верджила отправили в оплачиваемый отпуск, и вся «Последняя надежда» напряглась. Все только и шушукались о том, куда он делся. А я тихо радовался, что этот ублюдок получит по заслугам. Сейчас директриса проведет всякие эти проверки, его поймают с поличным и отправят гнить в тюрягу, где ему самое место. Считаешь, что я мстительный? Ты не ошибаешься, если так думаешь. Я был очень мстительным. Это может и хреновое качество, но только оно одно помогало мне сохранять самоуважение. Ни один из этих ублюдков не останется безнаказанным, уж поверь мне.       Слухи в «Последней надежде» распространялись так быстро, что вскоре всем уже было известно, по чьей вине Верджила отправили в отпуск. Сказать тебе по правде? Я думал, что они будут в какой-то мере благодарны мне. Не сильно, но хотя бы чуть-чуть, ведь все мы понимали, что то, что он делал, было не очень-то нормально. Я думал, что теперь мы все будем, в какой-то мере, свободны от этого. Но на деле всё вышло совсем не так, как я ожидал. Эти тупые девки просто накинулись на меня всей своей оравой, и вкатили мне так, что я на ногах даже устоять на смог. — Ты, мелкий ублюдок, зачем ты это сделал?! — она с силой хватает меня за волосы и швыряет в стену.       Я даже встать не успеваю, как мне прилетает следующий удар каблука в спину. У меня сзади что-то хрустит, а боль разносится по всему телу. Я не могу встать, настолько всё болит. А они столпились вокруг и продолжали визжать: — Зачем ты его сдал?! Крыса гребаная! — Ты сдохнешь, как крыса! — Выродок чертов, лучше бы ты умер в той семье! — она кричит мне на ухо, а потом хватает за волосы и протаскивает по полу.       Я цепляюсь ногтями за ее руки, а следующая бьет меня в живот. Боже, честно тебе скажу, я не ожидал, что девчонки могут быть такими агрессивными. Они лупили меня так, будто я жизнь им сломал. Они окружили меня и просто колотили ногами, а всё, что я мог делать, это просто закрывать своё лицо и молиться, чтобы они остановились. Но они не останавливались, удары ботинок и каблуков прилетали мне по рукам, по ногам, мне отбили голову, пальцы, сломали несколько ребер, я не мог вздохнуть, а эта боль в спине казалось адской. Я всё боялся, что они сломали мне позвоночник, потому что я не чувствовал ног и не мог встать с места. — Умоляю, прекратите! Рут, Эвелин, прошу! — я кричу им сквозь слезы, а они не унимаются. Мне страшно до безумия. Они всё били и били меня, а я визжал, как раненая собака и даже сопротивляться не мог. Я лишь скулил и всё, это было страшно. Это было до ужаса страшно, — Розалин, пожалуйста… — Дьявольское отродье, я хочу, чтобы ты умер! — Сукин сын, тебя надо было придушить еще в детстве! — Уродец! — Пожалуйста, прекратите, прошу вас… — я зажимаю голову между своих коленей и ощущаю, как по ней прилетают удары женских ботинок. Спину будто обожгли раскаленным металлом. Там что-то сломало, я чувствую это. — Не смей открывать свою пасть на Верджила, ублюдок! — Выродок сраный! Бей его!       В общем, проснулся я в медицинской части, весь в бинтах, с опухшим отбитым лицом. Врач сказал, что у меня сломано четыре ребра, перелом двух пальцев, сотрясение мозга, трещина в одном из позвонков и трещина в черепе. Я смотрел на свои синие руки, смотрел на своё черное от побоев лицо в зеркало и поверить не мог, что какие-то девчонки меня так отделали. Я чувствовал свои ноги, но по моему телу будто проехались катком.       Следующие две недели я провалялся в медицинской части, а когда вернулся обратно на свой этаж, ты не поверишь, что я увидел. Верджила. Его вернули обратно, как ни в чем не бывало. Я прижимал к себе загипсованную руку, смотрел на него с ощущением полной безысходности и поверить глазам своим не мог. Его вернули. Почему его вернули? Он же делал всё это. Он смотрел на меня, как на кусок дерьма, улыбался, а потом спросил: — Не ожидал меня снова увидеть, Фрэнсис? — Какого черта? Почему ты здесь? — Ах, это… ну так, это потому, что меня кое-кто оклеветал, но эта клевета не подтвердилась. — Как не подтвердилась? — я гляжу на него и не понимаю. Как это вообще так. Почему он стоит передо мной? Почему он не гниет в тюрьме? — Фрэнсис, — он подходит ко мне совсем близко, наклоняется к моему уху, — кому ты сделал своей правдой лучше? Явно не себе. Тебя ненавидит половина приюта, а я всё еще здесь. Будешь еще творить глупости, засранец?       Как потом выяснилось, во время проверки и опроса детей никто из них не сознался в том, что все они бегали к нему и оказывали «маленькие услуги» за подарки. Никто ничего не сказал. Они все молчали как один и только делали вид, будто удивлены. Ни один из них не сдал Верджила, потому что такие отношения были для них необходимы, лишь в них они получали всё то, чего были лишены. Все эти дети впервые вообще увидели телефоны и сладкое, и просто продались за них, а теперь не могли от этого отказаться. А сам Верджил сидел в кабинете у директрисы и удивлялся тому, как гадко его оклеветали.       Поверить ушам своим не могу. Этот ублюдок вышел сухим из воды. А я просто навлек на себя всеобщий гнев детей «Последней надежды». Меня снова шпыняли и ненавидели все, кто раньше со мной нормально жил бок о бок. Они постоянно колотили меня и называли предателем. Моя жизнь снова превратилась в какой-то непрекращающийся чертов кошмар. А я всё думал, на кой черт я это сделал. Я ведь просто мог отказать ему, и всё бы было по-старому. Но нет, справедливость же была превыше всего, верно?       Мне тогда показалось, что наши отношения оказались навсегда испорченными. Иногда мне его и правда не хватало. Верджил был первым, к кому я бежал ныть о своих проблемах, а он всегда помогал мне советами. Он хоть и вел себя как кретин, но знал много чего полезного. Да и вообще, если начистоту, мне больше нравилось общаться со взрослыми людьми, а не с этими пустоголовыми детьми, с которыми мне приходилось делить комнату. И интересы у них были какие-то детские, и разговоры тоже, и в целом не интересно мне с ними было, понимаешь? Другое дело взрослые, они много чего знали и могли многому меня научить. Например, это Верджил сказал, что мне стоит научиться петь, ведь голос у меня ангельский. Это он так сказал, слово в слово, я это не придумал.       В сочельник я спел ему рождественскую песню, а ему так понравилось, что он тогда сказал мне, что я должен идти по этому пути. Я и пошел. Он подарил мне интерес, а это дорогого стоило. А сейчас я вспоминал это, и мне рыдать хотелось, мне нужны были его советы, его мысли, его общение. Да, он бесил меня большую часть времени, но он был здесь моей опорой в течение уже девяти лет. Сложно было от этого просто отделаться.       Вот уже вторую неделю я выходил на крыльцо, где он обычно курил, садился на ступеньки и представлял, будто всё, как и раньше, будто ничего не изменилось, я вспоминал наше общение, а потом оглядывался назад, где он обычно стоял, но там никого не было. Никого. Я был таким одиноким.       Эвана забрала новая семья месяц назад, и теперь я остался совсем один. Никому я здесь был не нужен. Я шатался по «Последней надежде», не зная, куда себя деть, и лишь считал дни до того, когда я стану взрослым и смогу убраться отсюда ко всем чертям. Ждать оставалось всего пару-тройку лет. Они казались мне вечностью. Так прошла еще неделя, за ней вторая. А потом, внезапно, Верджил просто подошел ко мне сам, сел рядом и протянул мне сигарету: — Держи. — Я не буду тебе за нее сосать. — Я и не прошу. — Я избавился от этой гнусной привычки. Мне больше не нужны твои сигареты. — Что ж, рад это слышать, ты сильный малый, — он прикуривает и выдыхает, кольца сигаретного дыма словно обнимают меня. — Зачем ты подошел ко мне? — я спрашивал, но не смотрел на него.       Мне даже сложно было смотреть в его сторону после всей этой истории про директрису, сосание членов и прочее. Я чувствовал себя просто ужасно, и не только потому, что мне теперь постоянно ото всех доставалось. Мне лишь казалось, будто этот чертов мир вообще ко мне несправедлив, и что бы я ни делал, результат всегда будет один — я отхвачу. — Показалось, что тебе одиноко. — Я извиниться хотел, — я говорю себе под нос, а он переспрашивает. — Что ты там бормочешь? — наклоняется ближе. — Я говорю, что извиниться хотел! Черт… — мне так неловко говорить об этом, но почему-то, где-то в глубине души, мне казалось, что я должен перед ним извиниться за всю эту историю, — прости меня за всё это… я рассказал ей всё, потому что был не в себе. Я не должен был, наверное. В любом случае, извини. — Ого, не думал, что тебе знакомо это слово. — Хватит издеваться, а? Мне и так паршиво. — Твои извинения приняты, — он обнимает меня одной рукой и прижимает к себе, а я утыкаюсь носом ему в грудь и почему-то хочу расплакаться. — Я скучал по нашему общению… — я говорю едва слышно. — Что ты там пищишь, Фрэнсис? — Хватит меня так звать, идиот! Говорю, что скучал по нашему общению, ясно? — И я по тебе скучал, — он нежно гладит меня по волосам и затягивается.       Всё снова вошло в старую колею. Я бегал в его кабинет, как и раньше, за разными советами или просто поболтать, а он угощал меня чаем с вафлями и больше не предлагал мне покурить. Всё начало налаживаться.       А вскоре и все остальные старшие дети, вроде как, забыли про всю эту ситуацию. Наш конфликт оказался исчерпан и я впервые за долгое время с облегчением вздохнул.       А еще спустя почти полгода за мной приехала семья Ле Грасс.