Мой новый ад

«Эвер».       Это случилось год назад. Нас с отцом всегда связывали не самые простые отношения, но после того случая они стали просто странными.       Кто ж тогда знал, что он эту чертову бутылку припас для одного из своих богатеньких дружков? Точно не я. Для меня она была лишь способом почувствовать себя счастливым, и мне плевать было, сколько она стоила. Пошла она так же, как и все остальные — быстро и с размахом.       Я сидел на летней террасе, лакал крепкий алкоголь и чувствовал себя намного лучше, чем пятью минутами раньше. Мягкая золотистая жидкость струилась по моим венам, и мне было насрать на всё. Я глядел в звездное небо, а мое тело с каждой секундой становилось только легче. Мне было так хорошо в тот вечер. Так хорошо, пока он не пришел. Я даже не сразу услышал его шаги за своей спиной, а когда оглянулся на раздраженное: — Эвер!       И увидел лишь его озверевшее от злости лицо. В моей голове была такая легкость, что я даже не сразу нашел в себе страх, чтобы испугаться, а он приближался, и с каждым дюймом расстояние между нами сокращалось, и только когда он оказался совсем рядом со мной, в моей голове пронеслась мысль: «мне конец». — Какого хуя ты ее взял, твою мать?! — его оглушительный крик разнесся прямиком над моим ухом, — ты мелкий, несносный ублюдок! — Прости, прости… — я закрываю свою голову руками и пригибаюсь от страха, а он хватает меня за шиворот и трясет как мешок с дерьмом, продолжает орать, что есть сил. — Ты, сука, вылакал сейчас двадцать пять тысяч баксов! Какого черта ты вечно лазаешь в ебаный бар?! Что с тобой не так?! — Прости, пап…. Прости, пожалуйста, — я всё еще ощущаю легкость в своей голове, но моё сердце колотится от ужаса. — Она предназначалась не для тебя, слышишь, твою мать?! Не для тебя, засранец! — Прости… — Мне насрать на твои гребаные извинения! — он шипит мне сквозь зубы, — какого хера ты постоянно это делаешь?! Ты, блять, не в себе или что?! — Я просто хотел… я хотел… — Чего ты хотел, блять?! Чего?! — он хватает меня за волосы и заставляет смотреть на себя, а я гляжу в его холодные глаза и не чувствую ничего кроме опьянения и страха, — зачем ты постоянно нажираешься? Какого черта тебе не хватает?! — Я хотел… почувствовать себя счастливым… только и всего. — Счастливым?! У тебя, сука, всё есть, всё, что пожелаешь! Какого хрена тебе еще надо?! Хочешь жить, как все эти дети? — Я хочу, чтобы их здесь не было, — я говорю это, а мне становится страшно. — Это тебя здесь не будет, если продолжишь делать это дерьмо, понял?! — он встряхивает меня еще и швыряет в пол, — ты меня уже конкретно заебал, Эвер. Меня тошнит от тебя и от твоих гребаных повадок. Ты должен быть для всех примером, а ведешь себя, как малолетний отброс. Какого черта?! — Отбросы — это все они! — мне становится так обидно за это сравнение, что я не сдерживаюсь, — они должны жить с теми, у кого нет детей! А у тебя есть я! Зачем нам они?! — Ты мелкий эгоистичный говнюк, привык думать только о себе! — А о ком мне думать еще? Эти сраные дети мне никто! — Закрой свой ебаный рот и больше не смей это повторять, Эвер! — он садится на меня сверху, а затем кричит мне в лицо: — они теперь твоя семья, и тебе придется с этим смириться! — Ненавижу… ненавижу вас всех! — я чувствую, как по моим щекам текут слезы, а внутри у меня такая горечь, что становится сложно дышать.       Он смотрит на меня ледяными, отстраненными глазами, и по ним видно, что он не чувствует ко мне ничего, кроме презрения. А затем он говорит: — Ты мне отвратителен! — он хватает меня за горло жесткой, мертвой хваткой, а мне только и остается, что лежать под ним и смотреть в его серые глаза, горящие злостью. — Па-па… — я прикасаюсь к его рукам, а он сильнее сдавливает мое горло.       Мне становится страшно в какой-то момент, мне кажется, будто он хочет меня убить, не так как он говорил обычно, вроде: «Я когда-нибудь убью тебя, Эвер», или «Ты меня доведешь, и я сверну тебе шею», а по-настоящему, так, будто только что он на это решился и теперь действовал. А мне стало так страшно. Страшно стало от того, что если я сейчас умру, я больше никогда его не увижу. Мне стало так грустно и паршиво от этой мысли, что я таращился в его глаза и пытался до последнего запомнить черты его лица, на случай, если он и правда перейдет границу. А он лишь сильнее сжимал свои руки на моем горле, не отрывал от меня ледяного взгляда, а этот внутренний страх начал сменяться на другое состояние, мягкое состояние, теплое, будто изнутри поднималась какая-то легкость. Я умирал?       Я пытался ощутить свои ноги, подвигать ими, но я их не чувствовал, пытался пошевелиться, а он так плотно сидел на мне, что я ощущал лишь его тело, лишь его тепло, его холодные руки на своей бледной коже. Он не разжимал их, а эта теплота всё больше расползалась по моему телу, пока не превратилась в жар. Я не отводил от него взгляда и всё больше чувствовал, как этот странный жар наполняет меня с головой. Это было похоже на удовольствие. Такое же, как когда ты сильно возбужден. Я прикасался к его запястьям, сильнее их сжимал, а этот жар становился всё больше и больше. Мне начало нравиться это ощущение. Я подавался вперед всем телом, извивался под ним, а он держал свои руки сомкнутыми и лишь прошипел мне в лицо: — Богом клянусь, я тебя когда-нибудь убью.       Его руки становились всё горячее, а это странное возбуждение всё сильнее. Я чувствовал, как мои губы растягиваются в этой блаженной улыбке, а его взгляд становится каким-то недоуменным. Я сжимаю его руки, и возбуждение становится таким сильным, что я не могу сдерживаться. По моим щекам снова текут слезы, а из меня вырывается громкий, протяжный стон, похожий на тот, который обычно издавали те, кого трахали. Я видел такое по кабельному. Не думал просто, что сам когда-то испытаю нечто подобное. — Эвер? — его глаза стали огромными от удивления, он ослабил хватку, и уже было хотел убрать от меня руки. — Не убирай, прошу… — я прикасаюсь к ним и снова кладу себе на горло, — пожалуйста. — Ты… больной маленький ублюдок… какого черта с тобой не так? — Я не… не знаю… — Не смей больше подходить к ебаному бару, ты слышишь меня? — Прости… — я сижу на полу, всё еще не до конца отошедший от этого безумного состояния, в теле всё еще ощущаются остатки этого желания, моя голова идет кругом от выпитого алкоголя, а отец стоит рядом, закуривает и смотрит на меня, как на дерьмо. Смотрит на меня так, будто я какой-то грязный отброс, который каким-то чудом попал в их дом, — пап? Ты знаешь, что я люблю тебя? — Ведешь ты себя в точности, да наоборот. — Прости меня… от меня так много проблем. — Это уж точно.       Он так и не сказал, что любит меня, а я ждал этого. Я всегда этого ждал, сколько себя помнил. Но отец испытывал ко мне всё что угодно, кроме этого чувства. Злость, презрение, раздражение, отвращение, стыд, всё что угодно, но не любовь. Порой я и сам не понимал, что я должен был такого сделать, чтобы он почувствовал ее. Может, я должен был ее заслужить, но как?       А на следующее утро, за завтраком он долго смотрел на меня, а потом сказал: — Подойди ко мне, Эвер, — он затягивается и смотрит на меня с интересом. Интересом? Не знал, что он может испытывать ко мне это чувство. Может, мне просто показалось, что это был интерес? — Что-то не так, пап? — Подойти, я сказал.       Когда я подхожу к нему, он прикасается к пуговицам на моей рубашке, аккуратно их расстегивает, отворачивает ворот и нежно прикасается холодными пальцами к моей шее. После вчерашнего она вся посинела, настолько сильно он сжимал ее своими пальцами. Я заметил это, когда проснулся, и решил спрятать, чтобы не смущать никого за завтраком. Но я думал о произошедшем, пожалуй, всю ночь, и так и не уснул до самого утра. — Хм… — он прикасается к моей коже, а у меня мурашки по телу бегут, а затем заглядывает в мои глаза, — я хочу, чтобы ты позировал мне сегодня. — Конечно, я с радостью, — я широко ему улыбаюсь и вижу его ответную, едва уловимую, улыбку в свой адрес.       После завтрака я пришел в его студию. Я редко там бывал, очень редко. Отец вообще не любил, когда заходили туда, где он любил работать в одиночестве. — Сними рубашку и сядь на кушетку, Эвер.       Я слушаюсь. Снимаю рубашку и складываю ее рядом, пока он подготавливает палитру красок. Перед ним огромное пустое полотно, между зубами дымится сигарета. Здесь пахнет табачным дымом, дорогим парфюмом и скипидаром. У меня всегда этот запах ассоциировался с отцом. — Наклони голову немного вправо, чтобы была видна твоя шея.       Я усаживаюсь поудобнее, приковываю к нему свой взгляд и больше не отвожу от него глаз. На следующие пять часов я буду видеть только его. Раньше я для него никогда не позировал. Он не просил. Почему он изменил своё решение в этот раз? Из-за следов на моей шее? Что в них было такого? По правде сказать, я не понимал этого до тех пор, пока спустя неделю не увидел конечный результат его труда. Он потушил сигарету, отложил палитру, и позвал меня посмотреть. — Всё готово. Взгляни.       Когда я подошел к нему ближе и увидел себя на огромном полотне, то я в тот же момент понял — он любил меня. Эта любовь ко мне всегда была у него где-то глубоко внутри, он просто не мог найти форму, в которой бы мог ее выразить. И вот глядя на картину, я понимал: вот она, эта форма. Форма, через которую я мог быть с ним рядом. Моя боль. Она была моим ответом.       В тот момент я увидел себя его глазами. Он видел меня таким… таким прекрасным, что мне захотелось расплакаться от счастья. Неужели он и, правда, видел меня ТАКИМ? Я был гребаным совершенством в его глазах, с изящными тонкими чертами, плавными линиями, живыми, яркими глазами, нежным фарфоровым телом, таким хрупким и красивым, таким идеальным. Я и подумать тогда не мог, что хоть кто-то вообще способен меня так видеть. Я не мог оторвать глаз от своего отражения. — Мне безумно нравится, — я улыбаюсь, а мои глаза слезятся, — это прекрасно, пап. — Ты прекрасен, Эвер. — Ты правда меня так видишь? — у меня дыхание перехватывает, когда он говорит мне это. — Если я изобразил тебя так, значит, я так тебя и вижу.       Эта неделя была наполнена его вниманием ко мне, впервые за всё время, пожалуй. А мне это так понравилось, что захотелось повторить. Да, именно в тот момент я понял, что я должен делать, чтобы вновь стать его «музой». Я должен пережить боль. К счастью, повод не заставил себя долго ждать. В один из дней он привез в наш дом очередного гребаного отброса и сказал: — Это Самуэль, теперь он часть нашей семьи.       Моей злости не было предела. Еще один?! Еще один ублюдок? До него уже взяли Марка, какого черта? Я стоял, смотрел на них обоих, сжимал кулаки, и мне хотелось кричать от этой злости. — Я не хочу возиться с этим сраным отбросом! — Мне насрать, чего ты хочешь. Он будет жить с тобой, а твои истерики я слушать не собираюсь, — отец наклоняется ближе к моему лицу и шипит злобно: — будь хорошим мальчиком и покажи своему новому брату наш гребаный дом.       Сложно описать, что я чувствовал в этот чертов момент. Я был полон этого гнева, ярости, я готов был разнести всё вокруг к чертям, мои руки тряслись от злости, а я подумал — а с чего я вообще должен сдерживаться? Этот новый ребенок мне никто. — Ты его завел, как какого-то сраного щенка, ты ему и показывай наш ебаный дом! Хватит с меня этого дерьма! — я кричу ему, а потом ощущаю такой резкий удар по лицу, что в моих глазах темнеет, и я не сразу понимаю, кто меня ударил. А когда открываю глаза, то вижу перед собой лишь разъяренное лицо отца и чувствую хлещущую по моим губам кровь. — Я убью тебя, если еще хотя бы раз услышу что-то подобное, Эвер.       Я прижимаю руку к своим распухшим губам, между моими пальцами течет теплая, липкая кровь, а я смотрю на него перепуганными глазами, и мне хочется плакать. Почему он постоянно со мной так поступает?       Вечером я показывал наш дом этому сраному отщепенцу, а на ночь поселил его в своей комнате. Я возненавидел этого мелкого ублюдка, как только увидел. А отец постоянно говорил: «Ты должен показать ему то, Эвер», «Ты должен показать ему это, Эвер», «Ты должен научить его держаться в седле, Эвер», «Ты должен». Ты должен. Ты должен. Ты должен. Меня тошнило от всего этого дерьма. Почему я просто не могу жить свою жизнь, какого черта я должен был таскаться с этим абсолютно незнакомым для меня чужим ребенком, которого я видел впервые?       Вечером мне захотелось снова стащить из бара бутылку алкоголя и влить в себя без остатка, до того мне было хреново. Я просто не знал, куда себя деть от этой злости, от ненависти, от жуткого чувства ревности. Я снова вскрыл бар, да вытащил оттуда бутылку ирландского виски, забрался на летнюю террасу и лакал жгучий алкоголь, пытаясь унять эти проклятые эмоции. Я думал об этом гребаном ребенке, обо всех тех детях, что уже жили в нашей семье, и мне становилось ужасно тошно от мысли, что из-за них, у отца просто не остается времени на меня. — Ты снова это делаешь?       Голос отца разносится за моей спиной, и я слышу приближающиеся шаги. Я не оборачиваюсь. Мне обидно, страшно и грустно, я просто не хочу на него смотреть. Не хочу снова чувствовать себя так, будто я здесь лишний. Я закрываю свою голову руками, утыкаюсь носом в свои колени и просто хочу исчезнуть отсюда ко всем чертям. — Эвер? — Мне плохо, ты не видишь?       Я утыкаюсь в свои ноги и лишь слышу его шаги. Он медленно обходит меня вокруг, а затем садится на корточки передо мной и прикасается руками к моим ногам, снова спрашивает спокойно: — Посмотри на меня, Эвер. — Чего тебе? — я поднимаю на него заплаканные хмельные глаза. — Я хочу извиниться. Я не должен был тебя бить. Я погорячился, — он кивает головой, гладит меня по ногам, не отрывает от меня взгляда, — я был не прав.       Для меня было удивительным слышать то, что он вообще подошел ко мне и извинился. Он сделал это потому, что действительно чувствовал себя виноватым или просто потому, чтобы не испытывать чувство вины за моё состояние? — Чего уставился? — он продолжает смотреть в мои глаза, — думаешь, ты поступил правильно? — Нет, пап… — я киваю, — я не должен был говорить тебе всего этого. Прости меня. — Хорошо, — он прикасается пальцами к моим разбитым губам, и эти прикосновения отдаются легкой болью на моей коже, — попозируешь для меня? — С удовольствием, — я улыбаюсь ему, и мои лопнувшие губы снова начинают кровоточить. Он подтирает остатки крови указательным пальцем, а затем касается его языком. Я смотрел на то, как он слизывал мою кровь со своих пальцев и этот момент мне казался каким-то особенным, будто сейчас мы были по-настоящему близки.       Этой ночью я не сомкнул глаз. Я сидел в его студии почти до самого рассвета, а он писал мой портрет, закусив сигарету между зубов и не отводя от меня взгляда. Он был прикован лишь ко мне, и я был счастлив в этот момент. — Приоткрой немного рот, Эвер, чтобы кровь на твоих зубах была видна. Это очень красиво.       Я улыбаюсь ему еще сильнее и чувствую, как рана на моей губе трескается еще больше. Он с улыбкой кивает мне головой и не отрывает от меня глаз. — Ты моё чудо, Эвер.       Твою мать, я был так счастлив. Я был рядом, и всё снова было так хорошо. Так хорошо, что лучше было просто невозможно. Все мои кости ломило от этого ночного пятичасового сидения, но эта боль была ничем по сравнению с тем временем, которое я мог проводить с ним, с тем вниманием, которое я получал от него в тот момент. Казалось, я бы мог просидеть так вечно, лишь бы отец продолжал смотреть на меня так, как сейчас.       Но когда мои раны заживали, всё удивительным образом становилось так же, как и прежде. В центре внимания обязательно оказывался кто-нибудь другой, а я словно вновь становился всеми забытым. Я так сильно начал привыкать к нашим совместно проведенным часам, что остальное время казалось мне просто бессмысленным. Я хотел повторять эти встречи снова и снова, а потому, в один из дней, я стащил в ванной лезвие и исполосовал себе ноги. Я резал себя не для того, чтобы покончить жизнь самоубийством, это было бы слишком гнусно. Я лишь хотел, чтобы он смотрел на меня так же, как и в ту ночь, так же, как и в первый раз. После этого я заходил к нему в студию, ложился перед ним на кушетку и, не говоря ни слова, ждал, когда он приступит к работе. А он осматривал меня этим нежным, немного холодным взглядом и говорил: — Прекрати это делать, Эвер. Ты не должен себя калечить. — Тогда, как же ты будешь писать мой портрет? — Ты сделал это с собой только поэтому? — он смотрит на меня с какой-то настороженностью. — Да, тебе ведь… это нравится. А мне нравится, когда ты смотришь на меня. — Убирайся вон, и попроси Амелию перевязать твои раны. Я не собираюсь поощрять это дерьмо. — Но… — от неожиданности я даже не знал, что сказать. Я был уверен, что он мне не откажет. — Тебе что-то не понятно? — Да… то есть нет… — я даже не нашел, что ему сказать. Я просто вышел оттуда с чувством какого-то гребаного стыда и неловкости, будто я сотворил какое-то нездоровое дерьмо.       Короче говоря, с тех пор я больше не занимался самоповреждением, а пропасть между нами снова начала расти с чертовски бешеной скоростью. И меня это пугало больше всего. — Держи поводья крепче, кретин, иначе свалишься с чертовой лошади. — Я расскажу всё отцу, если ты будешь продолжать меня так звать. — Прекращай его так звать, говнюк, он не твой отец! — меня выводит из себя то, как Сэм называет его, — для тебя он — Кейден, это ясно? — Он сказал, что я могу звать его так. — Ты меня не понял или что? Не зови его так, иначе пожалеешь, — я кричу ему, а он меня будто не слышит, тупой сукин сын. Где только отец набирал этих выродков. — Я расскажу ему всё, — Сэм сидит на лошади и смотрит на меня как-то свысока. Видимо, думает, что ему здесь все будут рады. Меня бесит его взгляд. Меня бесит его присутствие. Я хочу его проучить.       Я подхожу к лошади и с силой щипаю ее за зад, а она от неожиданности вскидывает передние ноги вверх и сбрасывает со спины этого говнюка. Он падает на землю и с жутким криком хватается за свою ногу. В душе я рад от того, что ему больно. Этот собачонок заслужил это. Я подхожу ближе и смотрю, как он корчится от боли, как прижимает к себе сломанную ногу, как визжит этим адским криком, а я чувствую, как медленно успокаиваюсь, чувствую, как уходит моя злость, как утихают эти жуткие эмоции, с которыми я едва мог совладать. Я протягиваю ему руку и говорю: — Я же говорил, держи крепче чертовы поводья, дурачок. Стоило меня послушать.       Вечером того же дня мне за него влетело. Кто бы, блять, мог подумать. Отец рвал и метал, орал на меня словно сумасшедший, орал на меня так, будто этот отщепенец был его сыном, а я был тем, кто его покалечил. Будто всё поменялось к черту местами. А я стоял, слушал то, как он поливает меня дерьмом и кипел от злости. Какого черта за него должен был отдуваться я? — Этот сукин сын не слушал меня, почему я остался крайним?! Какого черта я вообще должен с ним нянчиться?! — я кричу так, что мой голос срывается, я ощущаю, как мой собственный крик раздирает мне глотку, а я не могу уняться. — Почему постоянно отвечаю за них я?! Почему я?! Почему всегда я?! — Я сыт по горло твоими ебаными истериками, Эвер. Ты будешь делать то, что я скажу, хочешь ты этого или нет, мать твою! — Зачем ты заводишь этих чертовых детей, если не хочешь проводить время даже со своим родным сыном?! — я подхожу к нему ближе и кричу ему прямо в лицо, — тебе насрать на меня! Тебе насрать на всех нас! Ты сам не знаешь, какого черта тебе надо! Ты даже не…       Не успеваю я договорить, как мне прилетает такой сильный удар по лицу, что я падаю с ног. Я опираюсь руками о пол, голова всё еще кружится, а в глазах потемнело ко всем чертям. В ушах стоит какой-то жуткий звон, а лицо горит от боли. Я слышу лишь стук крови в ушах и то, как он кричит, чтобы я не смел больше открывать на него свой гребаный рот. Мне обидно за всё это дерьмо просто до ужаса. Эти чертовы отбросы были в этом доме никем, почему он относился к ним лучше, чем ко мне?       А ближе к ночи всё становилось как обычно. Я шел на кухню, вскрывал бар, тащил оттуда весь алкоголь, что видел и лакал его еще час к ряду в беседке на улице. Мне было насрать на то, что отец скажет мне на это. В этот раз он довел меня окончательно. Я был полон решимости просто упиться до смерти, чтобы больше никогда не видеть всего этого дерьма. Я хотел умереть лишь для того, чтобы сделать ему больно. Я хотел совершить глупость. И я решил ее совершить.       Я залил в себя залпом полбутылки шотландского виски, я вливал ее в себя до тех пор, пока моя глотка не начала гореть огнем. Упиться до смерти. По-моему, этот способ подходил мне как нельзя лучше. Я лакал виски, пока он не начинал проситься наружу. Тогда я зажимал свой рот, чтобы не проблеваться и заливал в себя остатки. Я не чувствовал ни хрена, ни своего тела, ни рук, ничего. Казалось, будто всё моё тело под завязку залито алкоголем.       Алкоголь бежал по моим венам, алкоголь был в моей голове, он заполнял мои легкие, я будто тонул в этом сладком, терпком алкоголе. Я не мог стоять на ногах, а потом лежал на зеленой траве, вливал его в себя и смотрел на плывущие над моей головой блестящие звезды. Я хотел отправиться им навстречу. — Эвер? — его голос доносится до меня словно сквозь тысячи световых лет, такой он далекий и гулкий.       Я пытаюсь открыть глаза, но они такие тяжелые, что просто не слушаются меня. Его отголоски продолжают расползаться по ночной темноте, а я чувствую себя так, будто падаю в алкогольную пропасть. — Эвер?! Черт, нахрена ты это сделал?       Я чувствую, как он берет меня своими руками, я ощущаю их своей горячей кожей. Чувствую, как он нежно обнимает меня, как бьется его сердце, так сильно, что меня это на мгновение пугает. Он что-то кричит мне на ухо, но я не разбираю что, слишком уж далеким кажется мне его голос. Я чувствую его пальцы на своих губах, на секунду я открываю глаза и вижу перед собой его лицо. Оно полно какой-то ужасной печали, а мне становится радостно от того, что мне удалось сделать ему больно. Он заталкивает мне в рот свои пальцы и с силой прижимает меня к себе, а из меня вырывается весь выпитый мною алкоголь. Он лезет из меня болезненными толчками, а моя глотка начинает гореть с новой силой, будто мне в рот засунули раскаленную кочергу. Я блюю себе под ноги и рыдаю от этой боли, от обиды, от гребаных эмоций, которые накрывали меня с головой. Мне так херово, зачем я вообще это сделал?       Он заталкивает свои пальцы еще глубже в мою глотку, а этот чертов алкоголь всё продолжает выходить. Черт, сколько я его выжрал? Его так много. Из меня вышел уже целый недельный запас, а я всё не мог остановиться. Глотка горела, как проклятая. А когда блевать уже было нечем, он прижал меня к себе так крепко, как мог, а мои руки безвольно висели и я не мог ими даже пошевелить. Я положил свою голову ему на грудь, а он гладил мое лицо своими холодными руками, шептал мне на ухо что-то, но я едва разбирал что именно. — Эвер, я… люблю… ты нужен… Эвер… люблю тебя…       До меня доносились лишь обрывочные фразы, а он продолжал шептать мне на ухо, снова и снова, а мне было так хорошо от того, что он просто был со мной рядом, что идея упиться до смерти показалась мне до безумия детской. Я так не поступлю. Больше не поступлю. — Эвер? — он касается моего лица и заглядывает в мое лицо, смотрит в мои глаза и повторяет: — Эвер, ты меня слышишь? — Я так… рад, что ты… рядом, — я пытаюсь шевелить онемевшим языком, но из меня выходит лишь бессвязное мычание, — ты рядом. — Не смей оставлять меня, Эвер, — он прикасается губами к моему лбу, нежно целует меня мягкими губами, я чувствую своей кожей его тепло. Он гладит мое лицо своими тонкими длинными пальцами, касается губами моей рассеченной, распухшей щеки, говорит что-то про то, что ему ужасно жаль, — прости меня.       Я пытаюсь поднять голову и посмотреть в его глаза, передо мной всё настолько плывет, что я не могу ни на чем сфокусироваться. Я улыбаюсь ему пьяной улыбкой, а он медленно приближается и прикасается губами к моим губам, а затем прижимает меня к себе и говорит нежно: — Ты моё чудо, Эвер.       На следующее утро я едва смог встать с постели. Амелия накачала меня какими-то таблетками, и я проспал до обеда, словно убитый. А когда проснулся, то увидел отца у своей постели. Он сидел со мной рядом, потягивал кофе и не отводил от меня взгляда, а я был так счастлив увидеть его, что едва проснувшись, бросился ему на шею. Я обнимал его, будто не видел лет сто, а он прижимал меня к себе так, будто наше прошлое было совсем иным.       На какое-то время в семье Ле Грасс началось затишье, я не лез к этим чертовым детям, отец проводил со мной всё больше времени и всё, вроде как, стало налаживаться. Тогда мне казалось, что уж теперь-то всё будет хорошо, теперь всё будет так, как я всегда хотел.       Но оказалось, что отец был всё это время со мной рядом, потому что боялся, что я снова попытаюсь упиться и что-нибудь с собой сделать. А когда понял, что я больше не стану повторять это, то испарился так быстро, что я и заметить ни черта не успел. Он переключился на Сэма и на обучение его верховой езде, повторял ему раз за разом, что всё это однажды будет нашим и ему необходимо научиться всему. Я ушам своим поверить не мог. С какой стати этот жалкий отброс вообще должен хоть что-то унаследовать? Это всё было моим, я был прямым и единственным законным наследником семьи Ле Грасс, каким боком здесь вообще был он? Однако, меня до безумия злило ни столько это, сколько то, что с каждым новым днем он всё больше и больше забирал моего отца. Все они.       В общем, я не мог с этим смириться, и мои истерики начали переходить на новый уровень. Мои чертовы эмоции начали выходить за всевозможные границы. Я орал так, что срывал себе голос, я крушил всё вокруг, даже не замечая этого. Я начал отхватывать от отца почти каждый день. Всё моё тело было синим, а эти проклятые синяки уже не заживали. Иногда он колотил меня так, что на следующий день я с постели встать не мог. А мне плевать было на всё, на все свои раны, на всю эту хрень. В глубине души я понимал, что сам этого хотел. Он прикасался ко мне лишь тогда, когда избивал меня, а я намеренно провоцировал его, чтобы получить это. Специально доводил его, чтобы он прикоснулся ко мне, хотя бы так.       Он кричал мне в лицо, как я отвратителен ему, а я шел и выбивал всё дерьмо из этих чертовых приютских выскочек, за что потом вновь получал от отца. Это был самый настоящий гребаный круговорот насилия в нашем доме. Вскоре, я вообще перестал слышать от него хоть что-то приятное в свой адрес. Он был зол всякий раз, когда просто видел мое лицо. Он смотрел в мои глаза за ужином, и клянусь Богом, в его взгляде я видел лишь одно желание — удавить меня ко всем чертям, чтобы не терпеть всё это дерьмо. А я его не понимал. Как можно было настолько ненавидеть своего собственного сына, а главное, за что? — Почему?! — Клянусь, я придушу тебя, если ты сейчас закатишь мне свою очередную ебаную истерику, Эвер. — Я не понимаю! Почему ты не можешь относиться ко мне так же, как и к ним!? Чем я хуже!? К этим сраным чужим отбросам ты относишься лучше. Чем я это заслужил?! Я не понимаю! — я кричу ему, срывая голос.       Я хватаюсь за недопитую бутылку бренди и со злости запускаю ее в стену. Она разбивается на десятки маленьких осколков, а золотистая жидкость заливает паркетный пол. Моё сердце колотится от этой злости, руки трясутся, в том числе и от выпитого алкоголя, а я гляжу в его глаза и смотрю, как медленно в них поднимается эта ярость, которая готова была снести всё на своём пути.       Он хватает меня за горло и начинает колотить, что есть сил, а я ощущаю лишь его прикосновения, смотрю в его ледяные глаза, а в это мгновение всё остальное словно перестает существовать. Все эти дети, прочие люди, все они, будто исчезают из нашего поля зрения. Есть только я, он и боль, которая кажется мне такой сладкой. Еще более сладкой, чем обычно. — Тебе это нравится, — он сидит на мне, заглядывает в мое лицо, а его рука повисает в воздухе, а затем он опускает ее и прикасается к моему подбородку, с каким-то печальным недоумением смотрит в мои глаза, — так? — Ты только сейчас это понял? — я улыбаюсь ему, чувствую, как у меня из носа течет кровь и растекается по моим щекам. Мне кажется, именно вид крови его почему-то успокаивает. — Какого хрена с тобой не так? Зачем ты это делаешь, мать твою? — Я хочу сказать тебе… как сильно тебя люблю, пап. — Ты выбрал хреновый способ, в курсе? — По-другому ты не слышишь. По-другому я не могу быть с тобой рядом, так? — по моим щекам текут кровь и слезы, когда я говорю об этом.       Я пытался донести до него свою любовь на языке насилия и в ответ получал не что иное, как ответное насилие в свой адрес. Оно стало для меня таким привычным и любимым, таким родным, что со временем я начал получать от него своё удовольствие. Да, это было страшно, но взамен, мне казалось, я получал нечто уникальное. Отец ни к кому не относился так, как ко мне. Я вызывал у него самые сильные эмоции, пусть и хреновые, а он в эти моменты видел лишь меня, обращал на меня всё своё внимание, так, что мне казалось, будто мы снова оказывались связанными. В какой-то мере, я вновь становился счастливым. — Если тебе нравится так, — я говорю охрипшим от крика голосом, — я могу быть с тобой так. Хорошо? — Нет, — это недоумение не сходит с его лица, он продолжает смотреть на меня как на больного ублюдка, продолжает смотреть на меня так, будто увидел во мне чудовище, — прекрати всё это дерьмо, Эвер. — Тогда как же я смогу с тобой быть? — я улыбаюсь ему окровавленной улыбкой, я чувствую, как распухла моя разбитая губа. — Ты специально это делаешь, — у него лицо становится таким удивленным, что я понимаю, что до него только дошло это всё, — черт, ты специально провоцируешь меня. Постоянно. Каждый гребаный раз. Делаешь это намеренно. — Я лишь хочу, чтобы ты был рядом. А ты замечаешь меня только тогда, когда я срываюсь на истерики. Только тогда, когда колотишь меня до синяков. Только тогда ты видишь меня. Как мне еще было поступить?       Он долго смотрел на меня, а потом сделал самую неожиданную для меня вещь. Он нежно меня обнял, поцеловал в висок и сказал: — Я люблю тебя без всего этого, Эвер.       С тех пор он ко мне больше не прикоснулся. Ни разу не ударил, а мои синяки и старые шрамы начали потихоньку заживать. Вместо насилия между нами начал расти игнор. И этот гребаный игнор был в разы хуже этого чертового насилия. И если боль приносила мне хоть какое-то удовольствие, то игнор не оставлял во мне ничего, кроме пустоты. Да, иногда мы выезжали за пределы поместья, иногда он просил меня позировать, но эти встречи были такими редкими, что мне его будто всегда было мало.       Я часто думал над его словами, о том, что он любит меня. Я знал, что он любит меня. Я видел это по его картинам бессчетное количество раз. Невозможно было изобразить человека так, не любя его. Просто невозможно. Я верил ему. Но мне все равно его чертовски продолжало не хватать. Это угнетало, но тех истерик, что были раньше, я ему больше не закатывал и наши отношения, со стороны, вроде как, наладились. А он так и остался неуловимой тенью в моей жизни, за которой я постоянно гнался и никак не мог догнать.