Мой новый ад

      После того чертового случая на дороге я больше не смог забыть тепла его кожи, его прикосновений, его мягких губ, я всё ходил и вспоминал, а это гребаное желание становилось почти неконтролируемым. А всякий раз, когда я видел его, моё дыхание на хрен замирало. Я таращился на Кейдена и больше не мог оторвать взгляда. В моей голове крутилось лишь чертово возбуждение и его слова о том, что это больше никогда не повторится. Черта с два. Как он вообще мог такое сказать? Зачем вообще нужно было со мной это делать, чтобы потом просто отказать? Какого черта? Я хотел его, я злился на него, меня все эти дни одолевало столько непонятных гребаных чувств, что я готов был на стену лезть. А когда мне надоело на него смотреть и мечтать, я подошел к нему совсем близко и сказал прямо, хоть мне и было до безумия страшно: — Сделай это еще раз. — О чем ты? — он сидит на летней терассе с маленькой чашечкой черного кофе. — О том… о том, что было тогда на дороге, — я прикасаюсь к его рукам, а он смотрит на меня с каким-то холодным огнем в глазах. — Кажется, я тебе уже сказал о том, что это больше не повторится, Фрэн. — Кейден, ну… черт, пожалуйста, — я прижимаюсь к нему еще сильнее, буквально касаясь его губ, — умоляю, еще всего лишь раз. — Фрэн, — он хватает меня за подбородок, заглядывает в мои глаза с каким-то раздражением, — пойми, это была гребаная ошибка. — Давай совершим ее еще раз, прошу, — я касаюсь руками его шеи, приближаюсь еще ближе и целую его в губы, прижимаюсь к нему крепче, а он отталкивает меня, смотрит на меня, как больного выродка, а затем шипит сквозь зубы: — Я больше повторять тебе не стану, Фрэн. — Черт, ты не должен был так поступать! — от обиды и дикой неудовлетворенности я начинаю кричать, — что мне теперь со всем этим дерьмом делать!? Я не могу думать ни о чем другом, Кейден! — Мне насрать, что ты будешь с этим делать, прекрати это немедленно, твою мать. Ты слышишь? — он хватает меня за горло и всё с тем же раздражением заглядывает в мое лицо, а у меня мурашки бегут по коже от его прикосновений. — Я не могу.       Думаешь, я остановился на этом? Меня будто переклинило. Моя башка была забита только им, и я не мог думать ни о чем, кроме него. Я всегда очень быстро заваливался во всякие зависимости, но к нему меня тянуло сильнее, чем когда-то к никотину и некогда к алкоголю.       А потом я подумал, что он ведет себя так лишь потому, что я пристаю к нему в доме, где полно других людей. Он, вроде как, не может вот так, у них на глазах, делать со мной это. И поэтому я начал дожидаться момента, когда бы он остался один, и вокруг не было бы лишних глаз. Надеялся, что тогда всё станет иначе. Ведь так могло бы быть, да? — Ты снова здесь? — когда он видит меня, то закатывает глаза. — Я хочу побыть с тобой рядом, можно? — Только не начинай свою гребаную историю про то, чтобы я тебя снова трахнул, идет? — Но почему нет? Рядом ведь никого, — я приближаюсь чуть ближе, а он опирается о загон с лошадьми и смотрит на меня с улыбкой. — Клянусь Богом, ты самый странный подросток, которого я видел. — А ты самый странный мой папочка, Кейден, — я прижимаюсь к нему вплотную, кладу свои руки на его бедра, — так почему нет? — Если я скажу, что не хочу тебя, ты поверишь? — Может, проверим? — я касаюсь пальцами ремня его брюк, медленно расстегиваю, поднимаю на него взгляд, а он медленно затягивается тонкой сигаретой и с ожиданием смотрит на меня, однако останавливать меня не спешит.       Я расстегиваю ширинку, медленно наклоняюсь и касаюсь губами его члена, провожу нежно языком, поднимаю на него свои глаза, и чувствую жгучий удар по лицу. Мою голову сводит от боли, а в глазах темнеет. Я пытаюсь отдышаться, нащупать под собой почву, это было настолько неожиданно. Я прикасаюсь пальцами к разбитому лицу и чувствую, как эта боль пульсирует под кожей, я поверить не могу, что он это сделал. — Я тебе, блять, сказал, что больше повторять не стану, Фрэн.       Разозлился он не на шутку, а я так и не понял, почему всё-таки нет. Не хотел меня? Тогда почему трахнул в тот раз? И что его останавливало теперь? Только ли то, что я был его приемным сыном? И опять же, почему его это не смутило в тот раз? Я ни черта не понял, но это гребаное желание просто сводило меня с ума. До самого утра я провалялся в мыслях об этом. Я ворочался полночи как проклятый и не мог сомкнуть глаз, думал о Кейдене, о том, почему меня так тянуло к нему. О том, почему это вообще со мной случилось.       До него мне не приходилось влюбляться или вроде того, испытывать все эти долбанутые чувства, но я видел, как это выглядело со стороны. Видел, как наши девчонки влюблялись в кого-нибудь из парней в приюте, а потом ходили да страдали по ним, только и трепались о них, буквально сводили всех этим с ума, а я смотрел на них и думал: «Вот вы дуры пустоголовые, это же просто парень, наверняка он полный придурок». А в итоге я просто стал таким же как и они, пустоголовым идиотом, у которого башка была забита лишь Кейденом. Я провалялся в постели еще полчаса, а потом набрался наглости и пошел к нему в спальню. Я знал, что он снова мне втащит, но наверняка это будет того стоить. Так ведь?       Я аккуратно пробираюсь по коридору в левое крыло, в которое нам запрещено заходить, прохожу мимо картин с лесными пейзажами, иду вперед, касаюсь пальцами его двери, слегка приоткрываю ее и просовываю туда свой нос. Внутри пахнет дорогим парфюмом и чем-то сладким, будто ванильным, нотки черного кофе и табачного дыма едва уловимые, но такие знакомые.       Я приближаюсь к постели. В свете луны его тело кажется еще более матовым, еще более бледным, ещё более изящным. Черные волосы прядями спадают на лицо, а мне так хочется прикоснуться к его губам, просто до безумия. Я осторожно залезаю на постель, стягиваю одеяло и прикасаюсь горячими губами к его животу. Касаюсь его снова и снова, ниже и ниже. Он едва заметно ворочается, но не просыпается. Спит он без белья, что меня радует, не нужно будет с ним возиться. Я касаюсь языком его члена, провожу по всему основанию, а когда беру его в рот, он просыпается, но я не хочу на сей раз сталкиваться с ним взглядом. Мне кажется, что мой взгляд его выводит из себя в этот момент. Моё сердце начинает стучать, как проклятое, мне кажется, еще мгновение и он снова мне врежет, что есть сил. Я медленно двигаюсь, обхватываю его пальцами, а мне так страшно, просто до безумия. Стук крови в ушах становится громче, я закрываю глаза и снова чувствую что-то липкое и теплое на своих губах. Когда я открываю глаза, его светлая кожа залита моей кровью. Чертов нос. Снова? Я хватаюсь за него, зажимаю руками и задираю голову вверх. Черт, до чего неловко вышло. — Боже, Кейден, прости, умоляю, проклятый нос, почему это постоянно происходит, — я ною гнусавым голосом, а он смотрит на меня со знакомым раздражением и странным огнем в глазах. Он глядит на мои руки, по которым струйками стекает кровь, на мой подбородок, который залит ею, смотрит на моё перепачканное в крови тело, а в его взгляде я вижу то же самое желание, что и тогда на трассе. — Блять, Фрэн, закончи, раз уже начал, а, — он хватает меня за волосы и тащит к себе, а сам откидывается на спину. А меня это так радует, что я забываю про чертов нос, сажусь на него сверху и спешу снова прильнуть к нему губами.       Он так жадно целует меня, что мне снова крышу сносит. Я не понимаю его поведения, но сейчас мне на это так наплевать. Я сажусь на его окровавленный член, а он так сильно прижимает меня к себе, что я чувствую своей кожей его липкое тело. Кровь из носа продолжает хлестать, заливая собой и его и меня, а он смотрит на это с каким-то диким восторгом и облизывает мои окровавленные губы, снова впивается в меня с какой-то жуткой страстью. Он был таким же на той дороге, но почему он не был таким вчера? Всё дело в моей крови? — Нет, смотри в мои глаза, Фрэн, — он прикасается испачканной в крови рукой к моему лицу и заставляет смотреть на себя. А я и сам не могу оторвать от него глаз, даже если бы он попросил об обратном.       Я сижу на нем, а он смотрит лишь на меня, и этот момент казался мне таким особенным. Таким уникальным. Будто он делал это лишь со мной, и я был для него не таким, как все. Он смотрит на то, как струйки крови вытекают из моего носа, и осторожно засовывает свои пальцы мне в рот, я нежно их посасываю, а он улыбается мне так, как не улыбался никому. Я двигаюсь всё быстрее, а он не отводит от меня взгляда. — Перевернись на живот, Фрэн.       Я слушаюсь его, ложусь на постель и зажимаю руками свой нос, а он обходит меня сзади, прижимается совсем близко и меня снова заполняет этот жар. Он двигается так плавно, что у меня начинает кружиться голова, а комната идет кругом. Я цепляюсь за его руки, а моя кровь не перестает течь из носа. В какой-то момент комната погружается в темноту, эта тьма медленно заполняет собой всё вокруг, а я словно падаю в какую-то мрачную бездну. Где-то вдалеке я слышу протяжный стон Кейдена, а потом с головой погружаюсь в темноту.       Наутро я просыпаюсь в своей постели, на мне нет одежды, мои руки и тело больше не перепачканы кровью. Я оглядываюсь по сторонам, Эвер стоит у зеркала и застегивает кристально-белоснежную рубашку, аккуратно поправляет воротник, а я вспоминаю то, что произошло ночью и отвожу от него взгляд. Черт. Меня снова мучила эта проклятая вина. Боже, зачем я это сделал. — Где ты был сегодня ночью? — Что? — я переспрашиваю лишь для того, чтобы оттянуть время и придумать чертово оправдание. — Ночью. Я проснулся, а тебя не было. Где ты был? — он смотрит на меня через отражение зеркала. — Твоё какое дело? Вышел на воздух, — я не хотел ему грубить, честно. Просто хотел, чтобы он прекратил задавать мне эти чертовы вопросы, от которых мне становилось лишь хуже. — Что с твоим лицом? — Поскользнулся. — Ты меня за кретина держишь? — он поворачивается ко мне и смотрит на меня с каким-то презрением, — это отец тебе двинул. Уж я-то знаю, как это выглядит. — Да, это был Кейден.       Боже, до чего он был любопытным. Постоянно лез ко мне со своими проклятыми вопросами, когда они уже кончатся. — Что у вас произошло? — Мы… немного повздорили… я сказал кое-что, что ему не понравилось и вот результат. — И что же ты ему сказал такого? — Слушай, мне за это стыдно и я не хочу об этом говорить. Так что кончай уже выспрашивать, Эвер. Черт, иногда ты ужасно душный. — Кто бы говорил. Сам вечно суешь свой нос не в своё дело.       Сложно было описать, как мне было перед ним неудобно и вообще, я испытывал какой-то адский стыд и чувство вины, которое буквально давило на меня, а мне даже просто смотреть на него было неловко, после всего того, что произошло между мной и Кейденом. Я едва вообще выдержал его эти вопросы, хотелось провалиться сквозь землю. Я так не привык лгать. Я за всю свою жизнь никогда столько не лгал, сколько лгал в их семье. В общем, я едва нашел в себе силы спуститься на завтрак, где чувствовал себя еще более неловко, чем десятью минутами раннее. Я сидел за общим столом, ковырялся в своей тарелке, смотрел на Кейдена, а он не отводил от меня взгляда, медленно затягивался утренней сигареткой, водил фильтром по своим губам и не отрывал этого странного взгляда от моего лица. Я не совсем понимал, почему он смотрел на меня так, но мне до безумия нравился этот взгляд. А затем он протянул руку к моему лицу и коснулся кончиками пальцев моей распухшей раны на щеке. Она покраснела и распухла после того, как он заехал мне по лицу прямо в конюшне. — Ты выглядишь просто прекрасно. Попозируешь для меня, Фрэн? — По-позировать? — я с удивлением гляжу на него, а в моей голове мелькают картинки разбитых ног, синих рук и перебинтованных ран, которые были изображены на тех полотнах, что сейчас лежали на чердаке. — Да, после завтрака. Что скажешь? — Конечно, Кейден, — я согласно киваю, ведь кучу времени я теперь проведу с ним, я что, кретин отказываться? — Я думал, что ты больше не пишешь, — Эвер спрашивает это как-то ревностно. — Так и есть. Однако, в моей коллекции нет портрета Фрэна. — А мой портрет напишешь? — когда Эвер спрашивает, в его голосе чувствуются нотки какой-то глубокой обиды. — Ну, конечно, Эвер, — Кейден нежно улыбается ему и снова затягивается. — Я имею в виду просто портрет, без… без всех этих увечий.       На секунду Кейден задерживает на нем свой взгляд, о чем-то довольно долго думает, а Эвер смотрит на него будто с каким-то вызовом. Напряжение, которое росло между ними, было буквально ощутимо всем сидящим за столом. А потом Кейден так же нежно улыбнулся ему и сказал: — Как пожелаешь, Эвер.       После завтрака я впервые оказался в его студии. Огромное просторное помещение, залитое солнечным светом и пропахшее бумагой, табаком и скипидаром, а еще нотками парфюма и кофе. На столе лежал целый миллион тюбиков с красками, пустые полотна, холсты и пепельница, полная окурков. Видно, что когда-то он проводил здесь почти всё своё время. Часть картин осталась здесь, а не была перемещена на чердак. В основном на них был изображен Эвер. Очень разный, но постоянно в нем было лишь одно — свежие раны на его теле. — Я видел остальные твои картины, там, на чердаке… — я хожу и осматриваю каждое полотно, Эвер здесь словно живой. Наверное, никто не видел его так, как видел его Кейден. Так мне, почему-то, показалось. — Какого черта ты делал на чердаке? — Ну… Эвер показывал твои работы. Они все… — я пытаюсь подобрать нужное слово, но в голову лишь идут эмоции, которые они у меня вызвали, — они прекрасны до жути, если так можно сказать. Они, знаешь, вызывают какой-то ужас, если сказать тебе честно. Почему они все изображены именно так? Почему именно с увечьями? — Потому что я вижу в этом нечто прекрасное. Сядь на кушетку, Фрэн. — Эвер говорил, что многие травмы были получены при болезни или в ходе несчастного случая, — я сажусь туда, куда он сказал, — но все ли они были получены так? — Хочешь знать, избивал ли я их? — он берет в руки палитру и выдавливает на нее краску из тюбика. — Ну, в общем, да. Там десятки полотен, едва ли они сами были такими неуклюжими, верно? — я спрашиваю очень осторожно, смотрю на его реакцию. — Ты прав. Сядь ко мне ближе и поверни голову так, чтобы свет падал на твоё лицо, — он прикасается к моему подбородку, а у меня вновь всё вздрагивает внутри, — и больше не двигайся. — Я понял. — Если я и бью кого-то из вас, то делаю это не от скуки. Я не верю в словесное воспитание. Моего отца воспитывали грубой силой, меня воспитывали так же, то же самое делаю я. Это не более, чем семейная традиция. Порой люди не понимают ничего иного, кроме грубой силы. Ты жил в приюте, ты и сам, наверняка, это понимаешь, Фрэн. — Ничего другого я никогда и не видел, — я киваю. — Посмотри в мои глаза. Не отводи от меня взгляда.       Я взглянул на него и замер на ближайшие несколько часов. Он закусил сигарету между зубов, взял в руки кисть и устремил на меня сосредоточенный, нежный и несколько восторженный взгляд, а я не отводил от него глаз. Смотрел прямиком в его лицо, а мое сердце билось, как ненормальное. Солнечный свет падал на мою раскуроченную разбитую щеку, его ресницы нежно подрагивали, а наши взгляды постоянно встречались и весь это момент был буквально пропитан каким-то тонким романтизмом, таким, что это тепло разливалось по всему телу, и я не был уверен в том, что оно исходило от солнца. — Ты прекрасен, Фрэн. — Ты, правда, так считаешь? — я не могу сдержать улыбки, когда он говорит это. — Правда. Прекрати улыбаться. — Кейден? — М? — он переводит на меня взгляд теплых серых глаз. — А можно задать немного личный вопрос? — Я же говорил тебе не спрашивать моего разрешения. Задавай уже. — Сегодняшней ночью… — я вновь вспоминаю то, что произошло этой ночью, у меня это всё никак из головы не идет, я крутил этот вопрос в своей голове до самого утра, — тебя возбудил вид моей крови? — Верджил был прав на твой счет. — Что ты имеешь в виду? — Ты и, правда, непомерно умный для своего возраста.       Кейден сказал, что это называется гематофилией, его странное влечение к виду крови. А еще сказал, что это началось, когда он был моего возраста. Спросил, хочу ли я услышать про это. — Конечно, хочу, ты еще спрашиваешь!