Мой новый ад

«Кейден».        Отец положил свои бледные руки на ее плечи, сжал их длинными пальцами, широко мне улыбнулся, а затем сказал: — Это Агнесс. Мой тебе подарок, Кей.       А я смотрел на нее, на то, как она робко опускала свои глаза в пол, как сложила маленькие ручки в замок, как боялась поднять голову и взглянуть на меня. — Она рыжая, — я говорю ему с отвращением, — ненавижу рыжих. — Семья Дю Морье весьма любезно поделилась с нами одной из своих дочерей, и ты примешь этот дар, — он сказал это так, что остальные споры с ним были излишни. Отца вообще злить не стоило, уж это я знал наверняка. — Что мне с ней делать? — Агнесс должна зачать наследника. — Пусть зачает, я здесь причем? — Кей, не зли меня. Вы должны это сделать и это не обсуждается. — Она же рыжая, ты хоть представляешь, какими они будут уродливыми?       Не смотря на то, что она была рыжей, а я долгие месяцы переживал, что и он таким будет, Эвер унаследовал мою генетику и мой цвет волос — благородный угольно-черный. Холодные, стальные глаза и светлый тон. Он был самим совершенством, если говорить начистоту. Просто прекрасен. Эвер был лучшим, что я вообще создал в этой гребаной жизни.       Он тяжело вздыхает, делает длинную паузу, а затем хватает меня за подбородок, и, сдавливая его своими длинными пальцами, шипит мне сквозь зубы: — Ты сейчас же поблагодаришь меня за столь ценный подарок, и вы пойдете, займетесь делом. Я прав, Кей? — Я не хочу ее трахать. Она мне не нравится. Почему мой первый раз должен быть с ней? — Да? А с кем же ты хочешь? — Я вообще ни с кем не хочу. Мне это не интересно! И детей я не хочу. Я сам еще ребенок! — Кей, — он еще сильнее сдавливает моё лицо и еще ближе приближается ко мне, — в этой семье не выбирают, и ты это знаешь. Так что, Бога ради, закрой свой гребаный рот, поблагодари меня за подарок и трахни ее как следует.       Я, молча, глотаю эту чертову обиду, а мои руки трясутся от злости. Мне так хочется врезать ему посильнее, но я сдерживаюсь буквально из последних сил. Подымать руку на отца в семье Ле Грасс было чем-то немыслимым. Я с силой сжимаю зубы, пытаясь сдержать злость, а он снова шипит мне в лицо: — Ну! — Спасибо за подарок, отец. — Так-то лучше. А теперь покажи Агнесс наш дом. Ведь теперь это и ее дом тоже. И будь учтивым, слышишь меня? — Непременно, отец, — я натягиваю искусственную улыбку, а сам готов взорваться.       Он подталкивает ее в мои руки, а она, наконец, поднимает на меня глаза. Смотрит на меня с каким-то стыдом и страхом. А отец радостно удаляется пить бренди вместе с нашими гостями. Я смотрю на нее сверху вниз и понимаю, ее появление в этом доме превратит мою жизнь в ад. Я подхожу к ней ближе и наклоняюсь к ее уху: — Мне тошно от одного лишь твоего вида. И не думай, что это хоть когда-нибудь изменится. Поняла меня? — Да, мистер Ле Грасс. — Мистер Ле Грасс — мой папаша. Не зови меня так. — Простите, — она снова опускает голову, ее дыхание дрожит, а по щекам текут слезы. — Прекрати ныть, ненавижу гребаные слезы, — я смотрю на нее с отвращением, мне хочется ее ударить, хочется, чтобы она исчезла из моей жизни, мне хочется наговорить ей всякого дерьма, но вместо этого я говорю: — иди за мной. Я покажу наш дом. И не думай, что это теперь и твой дом тоже. Ты здесь лишь для того, чтобы сделать сраного ребенка. — Как скажете. — Прекрати выкать, мне всего шестнадцать. Что за гнусная привычка? — Прости. — Ты постоянно будешь извиняться? Если хочешь извиниться, сделай это другим способом — помолчи, например. — Хорошо. — В левом крыле спальни родителей, в правом наши, — я указываю налево, — там кухня и столовая. В общем зале мы собираемся всей семьей. В правом гостиная, но отец не любит, когда ее занимают. Это понятно? — Понятно, — она ходит за мной по пятам, сложив руки и склонив голову.       Я ходил и показывал ей дом, веранду, летнюю террасу, наши конюшни и лошадей, показывал ей территорию поместья, даже свою комнату показал. Отец весь вечер с нас глаз не спускал, а меня раздражал его взгляд. Он был таким, будто принуждал меня к чему-то, чего хотелось лишь ему одному. А мне было тошно от одной лишь мысли о том, что мне придется засунуть свой член в эту девку. — Кей, подойди сюда, — он подзывает меня ближе, между пальцев тлеет сигарета. — Да, отец? — Не пора ли вам пойти в спальню? — Я знаю ее всего час, отец, — я смотрю на него с недоумением, а он закатывает глаза и снова тяжело вздыхает. — Кей, наше время уходит слишком быстро, ты и сам это понимаешь. Ты должен жить эту жизнь быстро и ярко, понял? Быстро и ярко. Бери от нее всё и не отказывай себе ни в чем. Слышишь меня? — Слышу. — Возьми Агнесс и сделай это уже, наконец. — Черт, я не могу. Я не хочу ее. Мне тошно от этой девчонки. — Мне плевать, как ты это сделаешь, но ты это сделаешь, — он сжимает моё плечо, глядит на меня своим хмельным взглядом, а эта волна злости снова поднимается во мне. — У меня не стоит на нее, как я это сделаю!? — У тебя всё получится. Иди.       Чертов пьяный придурок. Если он мог за вечер отыметь трех разных баб, то во мне секс не вызывал никакого интереса. Его просто не было. Мне не интересен был секс как таковой и всё, что с ним было связано, тоже. Я не смотрел порно, меня не интересовала мастурбация. А в какой-то программе по кабельному я понял, как это называется — асексуальность. Тогда я понял, кто я и почему секс никогда меня не интересовал. Всё стало на свои места. По крайней мере, в моей голове. Но разве можно было втолковать это моему отцу?       Она стоит передо мной голая, а я смотрю на нее мертвым взглядом и не чувствую к ней ничего, кроме отвращения. Внизу ни черта не шевелится даже. А отец стоит рядом, обнимает ее за плечи, говорит, что она прекрасна, а затем подталкивает ее ко мне. — Взгляни же на нее, Кей, посмотри, как она хороша собой.       Она стояла в нескольких дюймах от меня, я отсюда чувствовал запах ее кожи, слишком резкий, слишком терпкий. Мне не нравился ее запах. Ее маленькая грудь вздымалась от того, что она часто дышала из-за волнения, она пыталась прикрыться, но отец постоянно одергивал ее руки. Она стыдливо прятала свой взгляд и, видно было, чувствовала себя крайне неловко. А я просто хотел отсюда исчезнуть. Меня не интересовала ни она, ни ее тело, ни секс с ней, ни тем более гребаные дети. — Я не хочу её, — я смотрю на него исподлобья. — Да что с тобой не так? Перед тобой стоит голая девчонка, ты что, Кей? Любой в твоём возрасте был бы только рад, черт возьми. — И что? Я просто не хочу. — Черт, — он щурится, смотрит в мои глаза, а потом подходит ко мне ближе, берет меня за подбородок и заставляет смотреть в своё лицо. Он постоянно так делал, постоянно хватал меня за подбородок, раздражало это просто до жути, — тебе что, девчонки не нравятся? — Мне в принципе это не интересно, отец. — Ты что, спятил? — он трясёт меня за ворот, — я не хочу даже слышать этого. Ты сейчас же, твою мать, пойдешь и сделаешь это!       Он подталкивает меня к ней, снова шипит мне на ухо что-то о том, что это мой долг перед семьей и удаляется из спальни. А я остаюсь стоять перед ней с чувством глубочайшей злости на отца, на нее и на всю свою жизнь целиком. Она, наконец, прикрывает руками свои груди и снова поднимает на меня свой испуганный, робкий взгляд. — Я… я могу помочь… — она неуверенно тянется рукой к ремню на моих брюках, а мне хочется проблеваться и испариться ко всем чертям. — Ну так помоги, чего пялишься?       Она медленно опускается на колени, расстегивает ремень, долго возится с ширинкой, а потом неловко касается холодными руками моего члена. От ее прикосновений я вздрагиваю, но эта дрожь похожа на дрожь от испуга, словно тебя чем-то сильно напугали, и по телу пробежала противная волна страха. Мне становится просто кошмарно не по себе, а она пытается облизывать его языком, а я чувствую лишь отвращение, омерзение, чувствую, как тошнота подступает к моей глотке откуда-то из глубины. Я стискиваю зубы и стараюсь о ней не думать, а она пытается как-то неуклюже взять его в рот. Видно, что она делает это впервые. Наверняка, ей так же хреново, как и мне. А может, и нет, для нее это, вроде как, шанс на лучшее будущее, но все равно от этого как-то мерзко. — Черт, прекрати. Меня сейчас стошнит. — Я что-то делаю не так? — она сидит на коленях, смотрит на меня снизу вверх и спрашивает это как-то испуганно, будто ее отправят на расстрел, если мне вдруг что-то не понравится. — Да здесь, блять, всё не так. — Прости. — Я тебе сказал не извиняться постоянно, ты глухая? — я застегиваю ремень и сажусь на подоконник, а она продолжает сидеть на полу и угрюмо смотреть на свои руки.       На мгновение мне показалось, что может, у меня не встает на нее лишь потому, что я ее совсем не знаю, и если я ее хотя бы чуть-чуть узнаю, то всё станет иначе. В конце концов, я решил, что попробовать стоит, потому что иных вариантов у нас не было. — Подойди ко мне.       Она встает, робко подходит вперед и садится на подоконник напротив. Ее длинные рыжие волосы спадают на грудь, едва ее прикрывая. На ней нет белья и вообще ничего, кроме небольшой тонкой, белой повязки на шее. Она завязана маленьким бантиком, каким обычно перевязывают подарки. Мне становится тошно от таких подарков. Лучше бы он подарил мне гребаные запонки для галстука, как в том году, или очередного коня, как делал это обычно. Женщина разве может быть подарком? Это какой-то бред, мы что, в средневековье живем? Ну и вкусы у моего отца, твою мать, порой я просто поражался ему. — Твоя нагота меня раздражает, — я протягиваю ей свой пиджак, — надень. — Спасибо, — она осторожно берет его в руки и накидывает на свои голые плечи. Когда она оказывается в одежде, огромная доля отвращения уходит сама собой. — Расскажи о себе что-нибудь. — А… что я могу рассказать? — Ну, что-то, что позволило бы мне узнать тебя лучше, я не знаю, — я пожимаю плечами, — хоть что-нибудь, наверняка до семьи Дюморье ты где-то жила, так? Расскажи об этом. — Я… семья Дю Морье удочерила меня год назад. До того, как попасть к ним, я жила в приюте Святой Марии, это… — она вспоминает это место с какой-то печалью, опускает глаза, когда рассказывает о нем, — нас воспитывала сестра Матильда, и она была очень набожной. Приют находился при монастыре, поэтому большую часть времени нас обучали богослужению. — Типа как монашек? — Как послушниц. Порядки там были очень строгими, многое было запрещено. Нельзя было пользоваться косметикой, есть мясо, бегать по коридорам, громко разговаривать, широко улыбаться. За непослушание нас сильно наказывали. — И много вас там было? — Около двухсот, это был женский монастырь, а потому в приюте были только девочки, — она говорит тихим, едва слышным голосом. — То есть как? Ты провела там всю жизнь? — Всё верно. Родители отдали меня туда, когда мне было всего четыре. — Ты других парней то видела? — Лишь в окно, за ворота нам ходить было запрещено. У семьи Дю Морье нет сыновей, поэтому ты первый парень, с которым я общаюсь так близко, — она робко мне улыбается сдержанной улыбкой, а мне становится чертовски не по себе, — ты очень красивый. — Почему твои родители от тебя отказались? — Сестра Матильда говорила, что у них не было денег, чтобы обо мне заботиться и поэтому им пришлось отдать меня.       После этого короткого разговора я начал чувствовать к ней не только прежнее отвращение, но и какую-то тоску из-за ее истории. На мгновение я даже представил, что бы я делал, если бы вдруг оказался в подобном месте, вроде монастыря или какого-нибудь приюта. Что бы со мной стало? Я бы покончил с собой сразу или подождал год другой? Как ни крути, но эти чертовы приюты были паршивым местом. Я смотрел на нее и видел лишь послушную, выдрессированную, терпеливую собаку, которая делала всё, о чем бы ты ее не попросил. Вот кем их делали эти приюты.       Поэтому семья Дю Морье набрала их целый выводок? Это почти то же самое, что и заводить домашних питомцев. Я представил старого мистера Дюморье, с его сальной лысиной и жирным задом, представил пятерых его дочерей, представил, как они все сидят перед ним на коленях и по очереди выполняют все его грязные прихоти. Наверное, он в этот момент чувствовал себя как гребаный Бог, чувствовал всю свою власть, чувствовал их никчемные жизни в своих руках. Он ведь мог делать с ними всё, что пожелает. Черт, а это воодушевляло. Может, я также бы сделал, когда вырос, если бы меня интересовал секс.       Но, как ни крути, с этой девчонкой у нас никак не клеилось зачатие детей, чему отец был совсем не рад. Это, мягко говоря. Утром он ворвался в гостиную и снова начал прогонять свою тему с детьми и тем, что у меня мало времени. Откуда он вообще знал, что у меня его мало? Может, я переживу их всех, и его, и всех своих будущих детей, если у меня таковые вообще хоть когда-нибудь будут. По-моему он слишком отчаянно порой прогнозировал мою смерть. — О чем ты думаешь, твою мать, Кей?! Ты еще не трахнул эту девчонку!? Ты что, совсем не в себе?! — Как я это сделаю, если у меня не стоит на нее? — Ты точно хочешь угробить нашу семью. Всё наше наследие. Ты этого хочешь?! — Я делаю это не специально. — Я могу пригласить еще девчонок, сколько хочешь. Пойдет? — Какая мне разница, сколько их будет? Они меня не возбуждают, пап. — Тебя хоть что-нибудь возбуждает? Черт, ты молодой парень, что с тобой не так? — Я чувствую себя нормально. — О, Господи! Этой семье конец! — он ходит по гостиной взад-вперед, чиркает зажигалкой, пытаясь прикурить, а потом снова начинает, — эта девчонка наверняка ни черта не умеет. Я всё-таки приглашу ту, которая хоть что-то в этом понимает, Кей. — Пап… ты хоть понимаешь, как это звучит?       Едва ли ему было дело до того, как это звучало. Мой отец профессионально занимался селекцией лошадей уже порядка пятнадцати лет, а потому, для него скрестить своего сына с какой-то приемной девчонкой из семьи своего партнера было делом чисто профессиональным, будто мы с ней были просто парочкой коней или вроде того. Вопросы этики и прочие глупости его никогда не заботили.       Уже к вечеру на пороге нашего поместья стояла девчонка чуть старше меня самого, однако вела себя она куда более раскрепощеннее, чем Агнесс. Она с ходу зашла в мою спальню в сопровождении моего отца, а затем без стеснения сняла с себя верхнюю одежду, после чего стянула маленькое, бежевое платье, оставила его на полу и подошла ко мне ближе, совсем вплотную. От нее пахло резким запахом парфюма и мусса для волос. Слишком много лишних запахов. Я смотрел на нее исподлобья, на ее выкрашенные блестящим блеском губы, на ее матовое лицо, на черные волосы. Спасибо, что не рыжая, отец. В общем, я смотрел на нее и понимал: ее я тоже не хочу. — Это Миранда, она тебе поможет немного, да милая? — Разумеется, мистер Ле Грасс, у вас очень красивый сын, — она бесцеремонно кладет руки на мои плечи и заглядывает в мои глаза, меня раздражает ее взгляд еще больше, чем ее голос. — Кейден почему-то считает, что девушки его не возбуждают. — Я сказал, что меня никто не возбуждает, — я спешу его поправить.       Что вообще значит, «девушки не возбуждают», он этой фразой будто делал из меня какого-то гомика. Ничего не имею против них, мне лишь казалось, что я просто не из их числа. Хотя однажды, мне ужасно понравилось лицо одного из сыновей мистера Бордена. У него были французские корни и очень тонкие черты лица. Я смотрел на него весь вечер, как на какой-то диковинный экспонат, но я его не хотел, в смысле сексуально он не вызывал у меня никакого возбуждения. Но его лицо меня буквально заворожило. — Малыш, хочешь, чтобы я сделала это грубо или нежно? — она прикасается к ремню на моих брюках, сально мне улыбается, новая волна парфюма бьет мне в нос. — Сделай мне одолжение, не зови меня так. Больше предупреждать не стану. — Как скажешь, милый. — Ты тупая или глухая? У меня есть гребаное имя. — Как скажешь, Кейден, — она будто игнорировала моё к ней отношение и продолжала мне радостно улыбаться, ловко разбираясь с моим ремнем и вставая передо мной на колени. Чертова сучка. — Ты так и будешь тут стоять, отец? — Всё, удаляюсь, — он тихонько скрывается за дверью, а я чувствую, как она уверенно берет в рот мой член.       Я закидываю голову назад и чувствую всё то же самое, что и вчера, когда то же пыталась делать Агнесс. Гребаное отвращение и желание поскорее всё закончить. Когда я открываю глаза, то вижу перед собой лицо Агнесс, она склоняется надо мной и нежно целует мои губы. Мне хочется от нее отвернуться, я не отвечаю на поцелуй и вообще, хочу, чтобы она перестала это делать. Меня это начинает раздражать. — Прекрати. — Что? — Что тебе не понятно? Не трогай моё лицо. — Пр… — она снова хочет извиниться, но вспоминая мои слова, быстро затыкается, — хорошо.       Она нежно прикасается к моей шее, гладит кончиками пальцев моё тело, а у меня мурашки по коже бегут, но не из-за того, что мне приятно. Мне ни хрена неприятно. Я чувствую себя так, будто на меня вывалили ушат с тараканами, кошмарно, просто ужасно. Вдобавок ко всему я слышу гадкие, причмокивающие звуки и меня просто выворачивает наизнанку. Когда она сосет, то хлюпает своими губами и постоянно причмокивает, а кроме этого, еще каждый раз постанывает так фальшиво, что меня дробь берет. — Если ты думаешь, что эти звуки меня возбуждают, то ты ошибаешься. Прекрати это делать, черт тебя дери! — О, милый, обычно мужчин это возбуждает. — Ты, сучка, прекрати меня так звать! — недолго думая, я с размаху заезжаю ей по лицу. Она делает такое выражение, будто ее это удивило. Какого хрена ее должно было это удивить? Я ведь ее предупреждал. — Что ты… — она зажимает рукой свои разбитые губы, а между ее пальцами стекает кровь. Не так много, но когда я вижу ее, во мне будто всё переворачивается.       Я сажусь перед ней на пол и смотрю на ее руки, крови совсем немного, но она словно будит во мне что-то. Я не мог оторвать от нее глаз. Алая, яркая, липкая кровь, размазанная по ее лицу и по ее рукам, смотрелась такой живой, такой возбуждающей. Возбуждающей? Я, правда, об этом подумал? — Кейден? — она смотрит на меня с каким-то подозрением, а я прикасаюсь к ее разбитой губе, нащупываю лопнувшую рану и провожу по ней кончиками пальцев, она едва заметно морщится от боли. — Мне больно, Кейден. — Мне насрать, — я поднимаю руку, замахиваюсь и бью ее еще раз, с еще большей силой, так, что она падает на пол и снова пытается зажать руками свой рот.       Капли ее крови заливают паркетный пол, ее подбородок, руки и обнаженную грудь. А на меня нисходит такое возбуждение, что я почти не могу себя контролировать. Дикое желание, этот жуткий жар во всём теле. Я впервые чувствовал себя таким живым. Я смотрел на ее растекшуюся кровь и поверить не мог, что я вообще способен чувствовать нечто подобное. Она испуганно поднимала на меня свой взгляд, а я готов был наброситься на нее прямо сейчас. — Кейден? Ты должен сделать это со мной, иначе отец будет зол, — Агнесс одергивает меня за руку, а я не могу оторвать взгляда от окровавленного тела этой девицы. Она пятится от меня назад, а я делаю шаг вперед. Агнесс держит меня за руку и тянет к себе, девица встает на ноги, хватает своё бежевое платье, которое она оставила на полу и с ужасом вылетает из моей спальни. А я остаюсь с этим невыносимым желанием, дрожащими от возбуждения руками и пересохшей глоткой. — Сделай это со мной, Кейден. — Я сделаю, — я перевожу на нее взгляд, хватаю ее за горло и вгрызаюсь зубами в ее губы. Я должен пустить ей кровь. — Мгм… Ке-кейден… ааа… — она болезненно стонет мне в рот, а я стискиваю свои зубы на ее губах, чувствую теплую нежную кровь на своём лице, у себя во рту, черт, что за непередаваемые ощущения?        Я отстраняюсь от нее и осматриваю светлое окровавленное лицо. Она стоит, перепугано смотрит на меня слезящимися глазами, по ее подбородку течет кровь, стекает такими же алыми струйками по ее светлой коже, как только что у этой девицы, и волна этого нового желания накрывает меня с головой. Оно такое сильное, когда я вижу всю эту кровь, такое неконтролируемое, такое живое, что я просто не могу терпеть. Я толкаю ее на постель, забираюсь сверху и развожу ее ноги. Она кивает головой и тяжело, испуганно дышит, ее дыхание дрожит, а глаза кажутся такими перепуганными, просто до безумия. Я касаюсь окровавленными руками своего члена и вставляю ей так, что она начинает визжать. Моё липкое от крови тело трется об ее, я гляжу на перепачканный паркетный пол, на разбитые губы, на то, как ее кровь стекает на белые простыни, и словно улетаю.       В какой-то момент в спальню врывается разъяренный отец с криками о том, что я сделал с Мирандой, но когда видит, как я трахаю Агнесс, он просто удаляется и закрывает дверь с той стороны. Может, идея притащить сюда Миранду не была такой уж и хреновой? Благодаря ей, я нашел своё возбуждение. Благодаря ей, я понял, кто я такой и что мне было нужно всё это время. — Что там случилось? — Я сделал это, как ты и хотел. Надеюсь, ты доволен? — Безусловно, — он затягивается и непонимающе смотрит на меня, — почему там всё было в крови, Кей? — Потому что это единственное, что меня возбуждает, как оказалось. — Черт… — он смотрит на меня так, как смотрят обычно на больных детей, но не говорит мне ничего против, — я горжусь тобой.       Когда я нашел своё возбуждение и распробовал на вкус секс, он перестал быть для меня чем-то безразличным. Как оказалось, мне было насрать на то, кто был передо мной, девчонка, парень, это было не важно, лишь бы они все истекали кровью.       Я хотел разобраться в себе, что же со мной всё-таки не так, я залез в библиотеку отца и перерыл тонну книг, прежде чем отыскал ответ. И я его нашел, это называлось гематофилией. Сексуальное возбуждение от вида крови. Вот кем я был. Всё стало на свои места в очередной раз. Жить стало проще, если честно.       Отныне, всякий раз, трахая Агнесс, мне приходилось рвать зубами её кожу, чтобы почувствовать к ней хоть что-то. Всякий раз, она кричала от боли, как безумная, но никогда не пыталась меня остановить. Лишь продолжала ласково прижимать меня к себе, и рвано дышать мне на ухо. Она была терпелива. Очень терпелива. Порой даже слишком. Из-за этого, я порой не видел границ. Мне казалось, что раз уж она меня не останавливает, значит, я могу продолжать дальше. Однажды я вцепился зубами в ее глотку и оторвал от нее увесистый кусок. Лишь тогда она в ужасе отскочила от меня и сказала, что больше не может всего этого выносить. Я был зол на нее за то, что она не сказала об этом раньше, но больше я ее не трогал. Не причинял ей излишней боли. Лишь ту, которая была необходима.       А вскоре, на одном из банкетов, я трахнул сына семьи Борден, того славного паренька с красивым лицом, от которого я был без ума. Весь вечер я таращился на него в своей излюбленной манере. Как и обычно, не мог отвести от него взгляда. Он был таким милым, таким нежным, таким сладким, у меня просто голова шла кругом, когда я смотрел на него. Мне так хотелось попробовать его на вкус. Так хотелось вгрызться зубами в эти нежные губы, так хотелось быть рядом. Я подошел к нему без всяких церемоний, взял за руку и повел за собой. А он без лишних вопросов проследовал за мной до самой моей спальни. И лишь, когда увидел постель, то взглянул на меня своим нежным взглядом зеленых глаз и спросил: — Мы сделаем это? — Сделаем, — а я прижался к его губам и с хрустом вгрызся в них, как и обычно. Он болезненно простонал и прижал меня руками к себе.       Когда кровь залила его милое лицо, я уже не мог держать себя в руках. Я содрал с него одежду, завалил на постель и вставил в него так, что он закричал. Я трахал его и не мог оторвать от него глаз, какое же у него было красивое лицо, а с этой кровью на губах оно казалось просто неземным. Зеленые глаза горели болезненным огнем, светлые волосы были перепачканы в крови, я чувствовал запах крови, вкус его кожи и мне сносило крышу. Я сжимал его горло, вколачивался в него до самого основания и не мог оторваться от его губ, от его глаз, от его болезненно-утонченного лица. — Господи, до чего же ты красивый, твою мать, — у меня просто дыхание перехватывает, я так хотел его. Я трахал его и всё равно хотел, всё больше и больше. Я не мог им никак насытиться, а он нежно мне улыбался, облизывал свою покусанную губу, а его глаза смотрели лишь на меня.       Даже после того, как я кончил, я всё еще хотел его. Я лежал с ним рядом, гладил его окровавленное тело, смотрел в его безумные, зеленые глаза, а моё сердце билось, как проклятое. Какого черта со мной было не так? Я влюбился в него что ли? — Как тебя зовут? — да, имени его я на тот момент не знал. Лишь знал, что он был приемным сыном Даниэля Бордена — одного из деловых партнеров моего отца. И то, что ему было шестнадцать. Но раньше, мы никогда не перекидывались даже парой слов. На каждом банкете я лишь поглядывал на него, но дальше дело никогда не заходило. — Фран, — он улыбается мне кровавой улыбкой, — или Франсис, как тебе больше нравится? — Фран… — я повторяю его имя, и понимаю, я, блять, безнадежно в него влюбился.       Фран тогда стал моей первой милой любовью. Да, ты всё правильно думаешь, Фрэн и Фран были словно копиями друг друга. По этой причине я в последствие забрал его из «Последней надежды», по этой причине он запал мне в душу, как только я его увидел. По этой причине он стал частью нашей семьи.       Когда Агнесс, наконец, забеременела, всё своё внимание я переключил на Франа. Отец всё говорил, чтобы я не смел к ней больше прикасаться, что она носит моего наследника и что она нуждается в постоянном покое. Спорить с ним я не стал. Он носился с ней по пятам как с писаной торбой, заваливал ее фруктами и цветами, шоколадными конфетами и постоянно нанимал врачей, чтобы те неустанно следили за ее состоянием. Беременность протекала отлично, отец был неописуемо рад, да и я тоже, ведь он, наконец, отстал от меня с темой рождения и дал мне жить спокойно. И я начал жить спокойно.       Фран появлялся в нашем поместье раз в неделю, когда отец организовывал банкеты, а мы привычно шли наверх и трахались, как сумасшедшие. Он просто с ума меня сводил, а я никогда не был еще так влюблен. Я прижимал его к себе и больше никогда не хотел его отпускать. В какой-то момент, я так к нему привязался, что уже не представлял своей жизни без него. И этих коротких еженедельных встреч стало катастрофически не хватать. — Я люблю тебя, Кейден. Очень люблю, — он нежно прикасается ко мне губами и шепчет на ухо. — Нет, это я тебя люблю, а ты мне это позволяешь, Фран.       Так или иначе, когда мы расстались в этот раз, то должны были увидеться теперь лишь через неделю. Эта гребаная неделя была для меня самой настоящей пыткой. Отец ходил радостный и только бегал за Агнесс. Агнесс ходила со своим огромным пузом, и лишь повторяла, какой красивый у нас будет малыш. А мне было паршиво. Я хотел быть лишь с Франом, и мне насрать было на всех этих детей, семью и вообще. Каждый день мы общались по телефону, и это было нашей единственной формой общения, за исключением той, когда он приходил в наш дом и мы трахались с ним ночь напролет. Я скучал по нему каждую гребаную минуту, постоянно представлял, что он рядом, представлял, как касаюсь его губами, представлял на своём языке его сладкую кровь. Боже, от одной лишь мысли о нем, я хотел его до безумия, настолько сильным было это чертово влечение.       А спустя пару месяцев отец зашел в мою спальню, сел на мой подоконник, закурил и сказал: — Кей, Фран больше не придет. — Что? Что это еще значит? — Сегодня ночью его увезли в больницу. Сейчас он в реанимации. Врачи говорят, он не выкарабкается. — Что произошло? — я смотрю на него стеклянными глазами, поверить не могу. — Ну… — он делает длинную паузу, затягивается, отворачивается к окну, — ты знаешь Даниэля, когда он перепьет, бывает не в себе… — Этот пьяный ублюдок его избил? — Послушай, Кей, ты еще можешь к нему съездить, пока он жив. Я отвезу тебя.       Мой мир словно рухнул в тот момент. Руки тряслись, как проклятые, меня колотило всего, а в голове всё еще крутилась фраза: «Он не выкарабкается». Он не выкарабкается. Я потеряю его? Неужели я потеряю его? Я не могу его потерять. Я его только нашел. — Кей, мне очень жаль. Я знаю, как он был дорог для тебя. — Он еще не умер, не говори так, — я смотрю перед собой, на пустую автостраду, по моим щекам текут слезы, а всё вокруг стало таким далеким. — Он не выживет, пойми это. — Нет… я не хочу в это верить. Пока не хочу.       Когда я увидел его в реанимации, я, блять, глазам своим поверить не мог. На нем живого места не было. Он был по уши в этих бинтах, они напичкали его всякими трубками, они торчали буквально отовсюду. В лицо его было практически не узнать. Передо мной лежал не Фран. Передо мной лежала груда отбитого мяса. У меня сердце на хрен сжалось от его вида. Я даже касаться его боялся, потому что это, наверняка, причинило бы ему боль. — Фран? — я тихо окликаю его, а его взгляд устремлен в одну точку.       Он не разговаривал, не шевелился, он просто смотрел в одну точку своими безумными зелеными, словно омут, глазами и не реагировал ни на что. А я стоял рядом, смотрел на него и рыдал. Я чувствовал себя так беспомощно, как не чувствовал еще никогда. Я понял всё, когда увидел его — я его потерял. Я потерял самое дорогое, что у меня было. Он не выживет, я видел это по его глазам. Всё, что я мог делать, это просто рыдать и жалеть нас обоих. Этот старый, сраный ублюдок забрал его у меня. — Мне жаль, Кей, — отец обнимает меня за плечи, а я утыкаюсь носом в его грудь, и всё мое тело содрогается от этих рыданий.       Твою мать, почему так больно? Это было больно до одури. Я и представить до этого не мог, что мне хоть когда-нибудь вообще может быть так больно. Чертов ублюдок убил его. Боль, злость, жалость, ярость, меня одолевало столько этих жутких чувств, что я едва на ногах стоял, а земля, будто с каждой секундой всё больше уходила из-под ног.       Еще неделю он цеплялся за жизнь, а в одну из ночей просто умер, а меня заново накрыло этой огромной волной депрессии, в которой я пребывал еще несколько месяцев к ряду. Моя гребаная жизнь словно померкла без него. Я и сам-то после этого жить не хотел, но отец неустанно нависал надо мной и пытался вернуть мою волю к жизни, говорил, что меня ждет прекрасное будущее, что Агнесс вот-вот родит, что у меня будет сын и я должен жить ради него. Он постоянно вывозил меня за пределы поместья, возил меня к большому каньону, в Висконсин, в Канзас, в Сент-Луис и Чикаго, а я смотрел на всё это и только рыдал. Я в жизни своей столько не страдал, как страдал в то время. Это было, без преувеличения, худшее время в моей жизни.       Еще через месяц Агнесс родила мне сына. Я стоял над ее постелью, держал в руках этот глядящий на меня моими же глазами комок не понятно чего и поверить не мог, что мы создали это вместе. Он был совсем крошечным, словно котенок, но его глаза были точь-в-точь такими же, как и мои собственные. Я поверить не мог, как такое вообще было возможно. Моё сердце колотилось от страха, а он лежал в моих руках такой живой, такой маленький, такой похожий на меня, я просто всё еще не мог до конца это осознать. — Мой мальчик, я так горжусь тобой, Кей! — он крепко, по-мужски, жмет моё плечо и пребывает просто вне себя от радости, а я впал в какой-то дикий ступор и слова из себя выдавить не мог. — Как ты хочешь его назвать, Кейден? — Агнесс улыбается мне легкой улыбкой, ее бледное лицо выглядит болезненным. — Я? Назвать? — а я всё еще стою в каком-то шоке, смотрю в его маленькое лицо, в его большие глаза цвета холодной стали и вообще не осознаю ничего. — Да, малышу нужно имя, Кейден. — Имя… а… — первое имя, которое мне приходит в голову, это его имя, имя того, кого я так любил до безумия, имя, которое мне хотелось, чтобы жило вечно в моей памяти.       Франсис Эвер Борден. — Я хочу назвать его Эвер.