Мой новый ад

       Сегодняшней ночью умерла Марлин. Утром я нашел ее в ванной со вскрытыми венами. Всё вокруг было в крови. Кафельный пол залит окровавленной, мыльной водой. Когда я зашел туда с утра, не до конца проснувшись, я вообще не сразу понял, что происходит. Сначала я наступил на что-то мокрое, а лишь потом поднял голову и увидел ее побледневшее тело, ее руки вяло свисали с бортиков ванной, а ее голова была закинута назад, глаза безжизненно закатились вверх, а окровавленное лезвие валялось на полу. Я стоял с открытым ртом и не мог издать ни звука, казалось, я перестал дышать. Поначалу я глазам своим не поверил. Я подошел к ней ближе и окликнул: — Марлин? — я делаю еще шаг вперед, мои ноги вымокли в ее крови, — Марлин?       В ответ лишь глухая тишина и далекое эхо моего голоса, отдающееся от кафельных стен. Я прикасаюсь к ее холодной коже, а она вся твердая. Бледная и твердая. Она умерла. Совсем умерла, понимаешь? Безвозвратно.       Я подхожу ближе и пытаюсь осмотреть ее. На ее теле множественные синяки, на руках царапины и синие вмятины от пальцев, на ее шее те же синие вмятины, что и на руках. Многие из них старые, пожелтевшие. Это Кейден с ней сделал? Но зачем? Она ведь была такой спокойной, такой послушной, никогда с ним не спорила, за что он с ней так? — Эй, долго ты там торчать будешь? — голос Эвера разносится у меня за спиной, я слышу, как он открывает дверь, а затем останавливается в проходе, — какого черта?! — Эвер, Марлин мертва… — я оглядываюсь на него с ужасом, а он стоит, словно в ступоре, глядит на всю эту кровь, воду и ее тело и таращится на меня с недоумением. — Что здесь произошло? — Похоже, что она покончила с собой, — я касаюсь ее руки, — взгляни на ее руки. — Еще одна, — Эвер подходит ближе и окидывает ее беглым взглядом, — Гвен тоже покончила с собой. Надо сказать Амелии и отцу. Пойдем отсюда. — Но как так-то? — он тянет меня за руку, а я всё еще смотрю на ее мертвое, посиневшее тело и поверить не могу в то, что это происходит на самом деле. — Пойдем же, они разберутся, Фрэнсис.       В тот день Кейден с Амелией достали из воды ее тело. Кейден сделал один звонок, а затем к нашему дому подъехал черный фургон. Они погрузили туда тело Марлин, а затем просто уехали вдаль. Еще долго я сидел у входа и таращился на дорогу. Меня будто прибило пыльным мешком, настолько я был шокирован тем, что вообще увидел. Я смотрел на дорогу и всё думал, зачем она это сделала? Зачем? Потому, что Кейден ее избивал? Или потому, что ее тогда изнасиловал в конюшне тот старый ублюдок, а она не смогла с этим смириться?       Когда он вышел из конюшни, она еще долгое время сидела и рыдала. Наверняка, она сделала это по этой причине. Но почему она никому ничего не сказала? Я ведь так просил ее рассказать мне всё. Почему она постоянно молчала? Почему они все молчат? — Ты до утра тут сидеть будешь? — Эвер садится рядом и заглядывает в мое лицо. — Эвер, как думаешь, почему она это сделала? — Черт ее знает. Не понимаю, чего ей не хватало. У нее было всё. А к восемнадцати годам у нее бы было вообще всё и еще свобода в придачу. — Я думаю, она это сделала из-за того случая в конюшне. — А что такого произошло в конюшне? — Ты спятил что ли? Ты не видел, как ее изнасиловали? — я повышаю голос, ушам своим не верю. — В каком смысле изнасиловали? — он, словно не понимает меня, смотрит на меня с недоумением, — это было ее обязанностью. Чего ради ей кончать с собой из-за своих обязанностей? — Что значит «обязанность»? Я тебя не понимаю. — Они все это делают, Лея, Айрис, Брэм, Брамс и все, что были до них. Это просто их обязанность, отдавать себя всем этим богатеньким ублюдкам. Они здесь все ради этого, Фрэнсис. — Ты шутишь что ли? — у меня мороз на хрен по коже бежит от его слов. — Нет, а что в этом такого? Никогда не видел, как другие трахаются за деньги? — Кейден платит им? — поверить не могу, что спрашиваю это. — Нет, он обеспечивает их будущее. Взамен от них и требуется, что ноги раздвигать. А две этих дуры даже с этим не справились. — Как ты можешь так говорить, твою мать? — я толкаю его в плечо. — Взгляни правде в глаза, Фрэнсис, вам сиротским отбросам ничего в этой жизни не светит, а отец дает вам шанс на достойное будущее, дает вам образование, дом, перспективы, а от вас лишь и требуется, что… — Соглашаться на добровольное изнасилование? — я перебиваю его, в моей голове всё кругом идет. — Следовать правилам, — он поправляет меня. — То, что ты называешь это иначе, не меняет того, что их всех насилуют здесь все кому не лень. — Не будь таким занудой, братишка, мы ведь с тобой только поладили, — он обхватывает мое лицо и нежно целует меня в нос, а я всё еще сижу в ступоре и пытаюсь переварить всю ту информацию, что скормил мне Эвер. — Я, блять, поверить во всё это не могу. — Думаешь, почему они все молчат и не хотят говорить об этом? Им стыдно, но это их выбор. — Это ни хрена не так, нет у них никакого выбора. Кейден просто поставил их перед фактом, а им ни черта другого не остается. Ты видел тело Марлин? Оно всё в побоях было, думаешь это потому, что у нее выбор был? — Фрэнсис, — он кладет руку мне на плечо, тяжело вздыхает, — лучше не лезь во всё это, пусть всё остается так, как есть. Так безопаснее. — Кончай меня так звать! Достал! — я отталкиваю его от себя и продолжаю пялиться на дорогу. А он кладет свою голову на мои колени и смотрит вверх, после чего говорит то, что меня пугает до смерти: — Когда ты освоишься здесь немного, он и тебе предложит то же самое. — Что ты сказал? — моё сердце в пятки нахер уходит. — Что слышал. Скоро он и тебе предложит тот же выбор. — Что будет, если я откажусь? — Спроси у отца сам. Может, он тебе и ответит. — Были те, кто отказывался? — Ну, конечно. — И чем для них всё кончалось? — я не отрываю взгляда от его глаз, а он спокойно смотрит в голубое чистое небо, а в его глазах отражаются плывущие облака. — Иногда побоями, иногда их возвращали обратно в приюты, а иногда они исчезали из этого дома, но я не знаю, куда. Эшли так исчезла, никто до сих пор не знает, где она. — Но зачем тогда Кейден обучает меня верховой езде, и прочему касательно лошадей, и зачем постоянно повторяет, что всё это будет нашим? — Он говорит это всем, потому что не уверен во мне. Ему нужна подстраховка. Но это не отменяет того факта, что однажды и тебе придется ложиться под этих богатых ублюдков. — Зачем ты мне вообще всё это сказал, Эвер… — я с шоком смотрю в его глаза, а моё тело колотит от ужаса. — Ты ведь так хотел правды. Вот тебе правда. Ты счастлив? — Нет, — я мотаю головой, а по моим щекам текут холодные слезы. — А я тебе говорил.       Ближе к вечеру черный фургон, что уезжал утром с телом Марлин, вернулся обратно в поместье Ле Грасс. Человек в черном костюме передал Кейдену белую урну с прахом. Это всё, что осталось от Марлин. Лишь горстка пепла. А еще вчера она была жива, мы сидели за ужином и обсуждали с ней наших учителей, что приходили в наш дом почти каждый день, ведь все мы были на домашнем обучении. Она говорила, что у нее получилось нарисовать маслом свой первый портрет, Кейден ей очень помогал в этом, показывал, как правильно наносить мазки, как правильно смешивать цвета, чтобы они казались «живее».       Она была такой счастливой в тот момент, вся светилась от радости. Это было еще вчера. А сегодня утром она уже была мертва, а ее портрет так и остался недописанным. В память о ней, Кейден повесил его в спальне девчонок. Я смотрел на пустующее место за столом и до сих пор не мог поверить в ее смерть. Вчера она сидела здесь, живая, а сегодня от нее остался лишь пепел в банке.       Я плохо ее знал, если сказать тебе по правде, но я впервые видел так близко смерть, причиной которой стал не я. И это было совсем не то же самое. Ее смерть казалась такой неправильной, такой неуместной, такой несправедливой, что мне становилось жалко ее до слез. На сегодняшнем ужине я так ничего и не съел, да и не смог выдавить из себя ни слова. А к вечеру мы все собрались в общем зале, чтобы почтить ее минутой молчания и выпить за ее светлую память. Кейден открыл небольшой стеклянный шкафчик, взял в руки урну с прахом Марлин и поставил ее рядом с тремя такими же, белыми фарфоровыми сосудами с позолоченными именными табличками — Гвенет Элеонор Ле Грасс, Марк Остин Ле Грасс и Самуэль Ален Ле Грасс. Они все умерли, не дожив до семнадцати, а я смотрел на эти ужасные даты смерти, и мне становилось страшно до безумия. Сколько здесь проживу я? Переживу ли я их? — Иди ко мне, — Эвер ласково обнимает меня за плечи и прижимает к себе, а я утыкаюсь носом в его шею и рыдаю.       Мне становится страшно за себя, за своё будущее, мне становится так страшно после всего того, что мы пережили сегодня, что еще полночи я не могу сомкнуть глаз. Я выбираюсь из своей постели и иду в беседку. Мне впервые хочется напиться до смерти. Я окидываю взглядом территорию поместья, огромная, что отсюда даже не видно конца забора. Заборы. Меня осеняет. Поэтому все заборы на территории поместья были под электричеством. Это было защита не от лошадей. Это было сделано для того, чтобы никто из детей не сбежал за пределы. Я оказался заперт здесь. Я впервые почувствовал себя здесь взаперти, словно в клетке. От этой мысли мне стало жутко. Мы не сможем отсюда выбраться, даже если захотим. Вот в чем состояла правда. — Не спится, Фрэн? — Кейден садится напротив, закуривает, протягивает вторую сигарету мне, уже по привычке. — После такого разве уснешь? — Мне жаль, что так вышло. Марлин была славной, хоть и не всегда послушной.       У меня к нему так много вопросов, но я боюсь спрашивать их, потому что мне кажется, что если я начну лезть во всё то, что происходит в этом доме, то он предложит мне этот чертов выбор раньше, чем я буду готов его услышать. — Что ты чувствуешь, когда твои дети умирают? — я смотрю в его холодные глаза, а он глубоко затягивается, задумывается, а потом говорит мне жуткую вещь: — Что проклятье всё-таки существует. — Проклятье? Какое проклятье? — Семейное проклятье. Из-за него мы все умираем так рано, — Кейден затягивается и будто улетает в свои мысли, — из-за него мы должны жить быстрее, чем все остальные. — Я не понимаю тебя. — И не нужно. — Что, если так же умрет Эвер? Это ведь касается всех, верно? — Мы все умрем рано. Это неизбежно. — Ты любишь его? — я спрашиваю осторожно. — Больше всего на этом чертовом свете. — Почему тогда ты не говоришь ему об этом? Почему ты с ним так холоден? Он постоянно мучается из-за того, что не может быть с тобой рядом. На него смотреть больно. — Кажется, ты начинаешь лезть не в своё дело, Фрэн. — Прости… — я опускаю голову, хотя чувствую, как он всё еще смотрит на меня своим ледяным взглядом, — Кейден, как думаешь, почему Марлин сделала это? — Один дьявол знает, на кой черт она это сделала, — он глубоко затягивается и выдыхает вверх кольца табачного дыма. — А остальные? Почему Гвен это сделала? — Ты всерьез думаешь, что я знаю это? Или ты считаешь, что если бы я знал, я бы ей позволил?       Словом, эта история с Марлин и тем, что сказал мне Эвер, теперь не выходила из моей головы. Если дети кончали с собой, разве в этом были виноваты не их родители? К тому же, они обе никуда не выходили из поместья. Наверняка, они обе сделали это с собой из-за того проклятого выбора, который Кейден им предоставил. Если раньше он просто меня пугал до жути, то теперь я начал видеть в нем опасность. Он был опасен. С самого начала, а до меня дошло это только сейчас.       С самого утра я проснулся с мыслями об этом чертовом выборе, который Кейден мне еще не предложил, но как сказал Эвер, обязательно предложит. Что будет, если я откажусь? Он убьет меня? Доведет до суицида? Отдаст обратно? Хотел ли я обратно? По правде сказать, я бы лучше умер, чем вернулся обратно. «Последняя надежда» была для меня гребаным адом. А семьи, в которые Верджил толкал меня, были еще большим адом. Я мельком вспоминаю их и то, через что мне уже пришлось пройти, живя там, и мне становится тошно. Тошно и страшно. Я не вернусь туда. Ни за что не вернусь. Я лучше прикончу себя, чем хотя бы раз еще увижу «Последнюю надежду».       Каждый день начинался, словно пытка. Мы сидели за завтраком, я ожидающе смотрел на него, но он не произносил ни слова. А иногда мы встречались в беседке, и я ожидал, что вот-вот, но он предложит мне выбрать, но ничего такого он не предлагал. Я каждый день начал ожидать от него этого проклятого предложения, но его не поступало. Мы просто продолжали жить, он продолжал писать мой портрет, а моё сердце привычно замирало, когда я смотрел в его глаза, и всё казалось таким, как и обычно. Будто никакого гребаного выбора не существует вовсе, а Эвер мне просто солгал. Он ведь мог? Мог мне солгать? Это же Эвер, ему вообще можно было верить?       А как-то раз мы выехали за пределы поместья, мне показалось, что вот теперь-то точно он скажет мне это. Предложит выбрать. Я сидел, вжавшись в кресло, а мое сердце билось от ужаса. Я даже слова из себя не смог проронить почти за всю дорогу. Я лишь пялился вперед, на пустую трассу и пролетающие изредка одноэтажные домики и не мог думать ни о чем, кроме этого долбанного выбора. Ну, зачем Эвер сказал мне об этом? Черт бы его подрал! — Ты последнее время как-то не в себе или мне кажется? — А? Всё нормально, правда, — я натянуто ему улыбаюсь и пытаюсь убедить, что ничего не изменилось, хотя сам себе не верю, настолько дрожит мой голос. — Я, по-твоему, слепой? Что с тобой происходит? — он проводит пальцами по моей щеке, а у меня мороз бежит по коже.       Где всё прошлое возбуждение, которое я ощущал при каждом прикосновении к нему? При каждом его прикосновении ко мне. Сейчас оно сменилось каким-то жутким, жгучим страхом, который я не мог унять ни на миг. — Куда мы едем, Кейден? — я стараюсь перевести тему. — Я хочу сделать тебе подарок. — Что? — улыбка растягивается сама собой, — какой такой подарок? — Сам всё увидишь.       Не знаю почему, но меня эта новость тоже напугала. Меня теперь пугала любая фраза, которую он произносил. И в каждой из них я видел какой-то подвох или скрытый смысл. Однако, когда мы приехали на место, наша машина остановилась у огромного магазина музыкальных инструментов и от удивления я еще долго не мог закрыть рта. Я смотрел на магазин, на него, снова на магазин, снова на него, а мне хотелось разрыдаться. — Ты серьезно? — я гляжу на него слезящимися глазами. — Серьезно. Сегодня ты выступаешь на банкете.