Мой новый ад

      Когда Кейден увидел его изрезанное тело, он еще с минуту молчал и не мог выдавить из себя ни слова. Он просто стоял на летней террасе, пялился на него, на всю эту кровь, а меня колотило от страха. Что он сейчас с нами сделает? Я глядел на Эвера, а у него было такое напуганное лицо, что было видно, как дрожит его подбородок. Он с ужасом смотрел на Кейдена и лишь ожидал своей участи. — Кто из вас это сделал? — Это я… — Эвер говорит сдавленно и выходит вперед, опускает в ужасе голову и смотрит в пол, — он ударил меня и напал на Фрэнсиса. Мы должны были сделать хоть что-то. — Хах… — Кейден усмехается, а его стальные глаза горят бешеным огнем, — иди сюда. — Да, отец, — Эвер делает еще один шаг к нему навстречу, а Кейден с нежностью его обнимает, с какой-то невероятной любовью прижимает его к себе и говорит почти влюблено: — Ты моё чудо, Эвер. — Ч-что? — Не представляешь, как долго я хотел увидеть его таким, — он не отрывает глаз от мертвого тела. — Я всё сделал правильно? — Эвер поднимает голову и с каким-то облегчением смотрит в его глаза. — Ты всё сделал, как надо, — он снова усмехается, — ублюдок получил по заслугам. — Кем он был? — я спрашиваю с опаской, Кейден садится за стол, прикуривает и продолжает прижимать к себе Эвера. — Даниэль Борден. Однажды, этот ублюдок забрал у меня всё.        Кейден никогда не рассказывал мне про это, поэтому я тогда мало что понял, если говорить начистоту. Но я был рад, что нам не влетело. Представить себе, честно говоря, не можешь, как я рад, я думал, нам конец, всерьез думал, что он нам головы открутит или сделает, что похуже. Но, всё обошлось, а у меня всё-таки в голове не укладывалось, почему он так радовался его смерти и кем вообще был этот мужик, и что такого ценного он у него забрал. — Могу я побыть рядом? — я осторожно спрашиваю, стоя неподалеку от Кейдена. После смерти этого мужика, он был будто сам не свой. Весь день просидел в беседке, скурил, наверное, пачки две сигарет, ничего не ел и лишь пил кофе, да смотрел вдаль. Мне он впервые казался разбитым. — Конечно, Фрэн. — С тобой что-то происходит? — я сажусь напротив, беру его за руку. — Прошлое вспомнилось, — он улыбается мне как-то печально и прикасается к моему лицу, нежно касается пальцами моих губ, — ты безумно на него похож. — Похож на кого? — На одного человека из моего прошлого. В его глазах была такая же вселенская печаль, что и в твоих. Я так хотел дать ему жизнь, но у меня не вышло. Поэтому я дам ее тебе. — Поэтому ты выбрал меня? Из-за нашего сходства? — Поэтому, — он глубоко затягивается, снова прикасается ко мне губами, и шепчет едва слышно: — ни один гребаный ублюдок тебя больше не тронет. — Не представляешь себе, как я рад это слышать, — у меня с плеч будто падает какой-то невероятно огромный груз, который я таскал за собой всё то время, как узнал от Эвера про гребаный выбор. Выходит, мне этот выбор он не даст?       Он притягивает меня к себе и с нежностью прижимает мою голову к своей груди, обнимает меня с такой дикой теплотой и говорит почти шепотом: — Я обожаю тебя, Фран. — А я обожаю тебя, Кейден.       Наутро, когда я проснулся и спустился вниз, всё вокруг было в белых шарах, Амелия с самого утра готовила закуски, с кухни тянуло запахом запеченного мяса и выпечки, Брэм и Брамс бегали со столовыми приборами в руках и накрывали на стол, Эвер махал мне рукой и кричал: — Эй, говнюк, долго прохлаждаться будешь?! — Что происходит? — У нас сегодня праздник. — Какой еще праздник? — я смотрю на них на всех, девчонки бегают, гремят посудой, из гостиной разносится громкая музыка. Атмосфера была такой праздничной и живой, будто на дворе было Рождество, не меньше. — Сегодня день рождения Леи.       Сегодня мы всей семьей собрались в общем зале и устроили огромный праздник в честь дня совершеннолетия Леи. Она была самой взрослой из нас. А весь этот праздник больше был похож на проводы. — Она сегодня покинет нашу семью. — Что ты имеешь в виду? — я беру у него поднос с блюдом и кладу на центр стола. — Ну, свобода и всё такое.       Лея прожила в их семье семь лет своей жизни, а теперь готова была уйти и начать свою жизнь. А у меня всё это в голове не укладывалось. Как она могла просто так уйти? Разве отсюда можно было просто уйти? — Чего встал, как вкопанный? Положи закуски с рыбой на край стола, говорю. — Так, выходит, она насовсем уходит от нас? — я стою, как пришибленный и поверить не могу. — Ей теперь восемнадцать, она больше не ребенок. — Но куда она пойдёт? — я до сих пор не понимаю, как она после семи лет проведенных взаперти могла просто начать новую жизнь. — Она будет жить в Миннеаполисе. Отец подарил ей милый дом и договорился о ее поступлении в Университет Миннесота. Она будет заниматься фармацевтикой, как всегда и хотела. Я ей даже немного завидую, — Эвер смотрит на нее с улыбкой, — но я рад за неё. Она это заслужила. Правда. — Заслужила? — у меня это отдается будто эхом. — Да, после того, что она здесь пережила… она, правда, это заслужила. И я рад, что наша семья больше не будет иметь к ней никакого отношения. — О чем ты говоришь? Как это, никакого отношения? — Ну, так. Теперь у нее начинается своя жизнь. Она нам больше ничем не обязана. Она свободна.       Я смотрел на нее, как она радостно раскладывала стаканы и напитки, как она сверкала сегодня вся, какой счастливой была, и мне тоже стало хорошо. Будто в этом доме я нашел единственное светлое пятно, и оно было какой-то едва уловимой надеждой на то, что и у нас всё будет в порядке.       В этот день мы все поздравляли её, искренне радовались за Лею. Брэм и Брамс плакали, когда обнимали ее, ведь они оба прожили с ней почти всю свою жизнь. Они знали ее дольше всех, и для них она была особенной. Для них она была настоящей старшей сестрой. Они горевали сильнее всех. Я толком и не успел ее узнать, но я вместе со всеми радовался за неё. Может, когда-то и меня так же будут провожать. — Моя девочка, иди ко мне, — Амелия по-матерински обнимает ее за плечи и кружит, — ну хоть звони нам, ладно? — Конечно, Амелия. Как иначе. — Какая же ты большая, Боже… Даже не верится, да, Кейден? — Амелия смахивает слезы с глаз и снова поднимает свой бокал, — ну, за твою новую жизнь?       Звон бокалов раздается отовсюду, лязг вилок и звон посуды, все улыбаются, пьют и говорят ей приятные напутствия. И этот обед кажется мне таким нормальным, таким, каким я представлял его всегда. Таким, каким он и должен быть в моем воображении, а не так, как бывало обычно. В этот день все были такими искренними, что это пробирало до мурашек. Это был чертовски душевный день, который, пожалуй, надолго останется в моей памяти. — Иди сюда, сестренка, — Эвер хватает ее в охапку, крепко сжимает и смеется, — не представляешь, как я рад, что ты сваливаешь отсюда. — О, Эвер, представляю, — она смеется ему в ответ, а моё лицо краснеет от выпитого алкоголя. — Лея, подойди ко мне, — Кейден подзывает ее к себе, а она немедленно подходит ближе. Он нежно касается пальцами кончиков ее волос, с улыбкой смотрит в ее глаза и ласково прикасается губами к ее щеке, — помни, что ты всегда можешь рассчитывать на мою помощь, что бы ни случилось. Слышишь? — Да, отец. — Ты свободна, Лея.       Машина с Леей уехала за горизонт, а мы еще долго стояли всей семьей у ворот и смотрели ей в след провожающими взглядами. Сегодня был такой прекрасный день. Эвер обнимал меня за плечи, а я не мог отвести глаз от дороги. Когда-нибудь и мы все так же покинем поместье Ле Грасс? — Пойдем, я кое-что для нас припрятал, м? — он шепчет и слегка кусает меня за ухо. — Ну, как я могу тебе отказать?       Мы залезли на чердак с бутылкой краденого алкоголя и продолжили уже свой праздник. Бутылка миндального ликера пошла просто превосходно. Я сделал большой глоток и положил свою голову ему на колени. А он облокотился на одно из полотен и гладил мои волосы. — Ты сказал там, на празднике, что Лея много всего пережила здесь. Что ты имел в виду? — Раньше отец не был таким спокойным, как сейчас. Она слишком много от него натерпелась. Получала практически за всё, да и его дружки ничуть не лучше. Все эти банкеты, старые, богатые извращенцы, они не очень-то были с ней обходительны, если ты понимаешь, о чем я говорю. — Они её… — Да. Это выбор. Тот выбор, о котором я тебе говорил. Они ею пользуются, а взамен она получает светлое будущее. Вроде, неплохая сделка? — Это дико всё, Эвер… — у меня до сих пор это в голове не укладывается. — У богатых уродов свои причуды, сам понимаешь. Они набирают вас из приютов, а потом пользуются вами, делятся друг с другом, в этом фишка этих банкетов, понимаешь? Они собираются здесь, чтобы утолить голод немного другого рода. — Я видел таких же приемных детей в той семье, куда мы ездили за лошадьми. Они все были моего возраста. — У них у всех приемные дети. Говорю же, это прикол у них такой. Вы даете им, а они дают вам взамен кое-что другое. И всем хорошо, — он пожимает плечами, делает большой глоток. — Поэтому они все пили эти таблетки… ну, чтобы не забеременеть. — Айрис их не пила из-за своей непереносимости. Кто ж знал, что у нее аллергия, в приютах такое не говорят. А Лея не делала этого намеренно, черт ее знает почему, может детей хотела, а может таблетки и, правда, хреново на нее влияли.       Он говорит об этом так праздно, будто рассказывает мне про погоду или вроде того. Так, будто это просто часть жизни, как нечто само собой разумеющееся. Я понимал, что Эвер привык видеть это всю свою жизнь, а за пределы поместья и носа толком не совал, а потому он и воспринимал это как нечто нормальное, но для меня его рассказы казались чем-то немыслимым, чем-то ненормальным, чем-то, что не должно существовать. По крайней мере, не в этом гребаном мире. — Первого ребенка она родила для семьи Фергюсон. Ее взяли в аренду для какого-то придурка, как когда-то мою мать Агнесс. А когда она родила, ее вернули обратно в родное гнездо и всё, вроде как, стало, как и прежде, хотя она была конкретно не в себе после этих родов. Всё искала своего ребенка, а мы ей говорили: «Эй, ты спятила что ли? Ты отдала его Фергюсонам», а она давай в слезы, смотреть на нее было страшно, честно тебе скажу. Она только и делала, что рыдала целыми днями, с ума этим всех сводила буквально. Я всё думал, когда она уже к чертям заткнется, я весь сон с ней потерял и… — Блять, как ты можешь так спокойно об этом говорить, черт бы тебя подрал!? — я срываюсь и с силой толкаю его, настолько меня выводит из себя его гребаный тон. Он был таким спокойным и таким безразличным, я просто поверить не мог, как он вообще мог так просто к этому относиться. — Ты чего? — он смотрит на меня с недоумением, будто это я сделал какую-то странную вещь. — Ничего, твою мать! Хватит говорить о ней так! — Как? Ты не в себе что ли? — Да так, как будто… — я пытаюсь подобрать слово, — как будто это что-то нормальное. — Фрэнсис, для меня это и есть что-то нормальное. Другого я не знаю, пойми. — Я просто не понимаю этого… неужели тебе всё равно? — Здесь такие правила, и я живу с ними с самого рождения, и других я не знаю. Почему я должен относиться к ним как-то иначе?       Я смотрел на него и понимал, что да, твою мать, он был прав. Как он мог относиться к этому так же, как и я, если он жил жизнь совсем не похожую на мою. Я, хоть и был зол на него в тот момент, но всё равно решил заткнуться. Вряд ли бы я доказал ему что-то иное. Он был из другого мира. В этом плане мы были до безумия разными. — Эй, сейчас история будет, — он делает еще глоток, протягивает мне, — короче спустя полгода ее опять загнали в аренду, на сей раз старому Рою, тому богатому придурку, к которому вы ездили за лошадьми. Он всё о сыне мечтал, а своих детей у него так и не случилось. Своих приемных детей он не трогал, сам понимаешь, не доросли. Так вот, привезли ее к нему на ферму, а он и давай ее трахать. Месяц — детей нет, два — детей нет, три — детей нет. А потом что случилось, этот кретин поехал к врачу и знаешь что? Ахаха, он детей-то нихрена не может иметь ахах. Три месяца он трахал ее просто так, представь, старый недоумок. — Черт, заткнись нахрен, Эвер! Я больше не могу это слушать! — я снова его толкаю. Его чертова манера рассказывать, меня просто раздражает до дрожи, — какого хрена ты ржешь? Что здесь смешного?! Этот сраный выродок насиловал ее три месяца, а ты сидишь и ржешь?! Ты совсем спятил, мать твою?! — Ты чего завелся опять? Я же тебе, кажется, всё объяснил. У меня тут другая жизнь, ясно тебе?       Мне больно за Лею, за то, что ей пришлось пережить. Это просто кошмарно. Я очень ее понимал, ведь когда я оказался в семье Каннингем и Уилл приходил ко мне каждую ночь, я умирал от этого ужаса буквально каждую минуту своей жизни. И я уверен, пока она жила в семье Роя, она с таким же ужасом ожидала каждой встречи с ним, с таким же страхом лежала в своей постели, слыша его шаги за дверью, с таким же безумным страхом жила там, не надеясь уже никогда выбраться. Всё это время она жила с этой дикой болью и ничего не могла сделать. Мне было так паршиво, когда я лишь думал о том, что она чувствовала, а он сидел и смеялся, когда рассказывал это. Черт. Да как так можно было?! — Ты долбаный кретин, Эвер! — Сам такой, козлина! — В тебе нет ни капли сострадания, мудак ты бессердечный. — Меня этому не научили. В этом доме это было не нужно.       Я забрал у него бутылку, сидел, лакал миндальный ликер, а мне было так паршиво. Зачем он вообще рассказал мне всё это. И ведь он рассказал мне только про Лею. Что происходило со всеми остальными? Что довело Марлин и Гвен до самоубийства? Тоже ведь нечто подобное? Почему пропала Эшли? И что за странная болезнь была у Сэма и Марка? — А Айрис и Марлин? Их тоже… — Всех, Фрэнсис. Всех их, — он забирает у меня бутылку, делает глоток. — А… Кейден тоже делает с ними это? — Нет. — Как это нет? — Со своими детьми он не трахается. Это было бы странно, не находишь? — когда он говорит это, то делает такое удивленное лицо и смотрит на меня, как на придурка, что мне становится не по себе.       Странно? Я тут же вспоминаю ту нашу ночь, когда я пробрался в его спальню, вспоминаю, как он набросился на меня, как не мог оторвать от меня своих губ, как плотно входил в меня, как прижимал меня к себе, с каким безумным возбуждением горели его глаза. Как загнал в меня свой член на той дороге, как стонал мне на ухо, как горячо целовал мои губы. Своих детей он не трахает. Да уж. Это точно. — Да, это было бы странно… — я повторяю это, словно эхо, а моё тело снова заволакивает это приятное возбуждение, когда я думаю о нем. Он не трогает никого из них, кроме меня. Выходит, я для него чем-то особенный? Эта мысль заставила меня улыбнуться. — В чем дело? Что тебя так развеселило? — Нет, ничего… — я делаю глоток и отворачиваюсь. Как же мне чертовски стыдно перед ним. А Эвер прикасается к моему подбородку, поворачивает мою голову к себе и слегка касается моих губ. — Будь со мной честен, это всё, чего я прошу. Хорошо? — Эвер… — а я смотрю в его глаза, и мне хочется разрыдаться, до чего я виноват перед ним. Зачем я сделал это? — Хорошо? — Конечно, Эвер, — я едва нахожу в себе силы, чтобы сказать это, чувствую, как ком встает поперек глотки, — обещаю.       Я пытаюсь проглотить его, но мне не хватает воздуха. Я хватаюсь за бутылку и лакаю ликер огромными глотками. Жгучий алкоголь дерет горло, а моё дыхание дрожит. В этот момент мне захотелось убежать, исчезнуть, испариться, и кричать, кричать так, пока не посажу себе голос, кричать неистово, словно в последний раз. Хоть когда-нибудь я смогу сказать ему правду? Она ведь его убьет, такая правда, так ведь? — Эй, Фрэнсис? — он двигается ко мне ближе, почти вплотную, — по-моему, я достаточно пьян, чтобы сказать тебе кое-что. — Что? — Мне надоело сдерживаться, — он тянет руку к моему ремню, неуклюже расстегивает его захмелевшими руками, смотрит в мои глаза с этой сладкой улыбкой. — Эвер? — я поверить не могу, что он это делает. Я даже не сразу соображаю, как на это реагировать, а он уже прикасается ко мне своими горячими пальцами и целует мои губы своими миндальными губами, — черт, Эвер, остановись, Боже… — Нет, не отказывай мне, я не хочу это слышать, — он снова целует меня пьяным поцелуем и сжимает мой член в своей руке. — Эвер… — Заткнись, умоляю, просто заткнись и сделай это, прошу тебя, Фрэнсис.       Еще одна гребаная ошибка. Разве я могу перед ней устоять? Чем дольше я смотрю в его глаза, тем сильнее становится это желание. Я облизываю его сладкие губы, моя голова идет кругом, в том числе и из-за алкоголя. Он стаскивает с меня брюки и прижимает к себе еще сильнее. Его пьяные глаза блестят в свете низковольтного ночника, а он кажется мне таким до безумия красивым, я глажу его нежную кожу, а на моих пальцах остается ощущение, будто я прикасаюсь к бархату. Он нежно стонет мне на ухо, а меня это так заводит, что возбуждение накрывает меня с головой. Я стаскиваю с него брюки, хватаю за горло, а он замирает, смотрит на меня этим привычным испуганно-возбужденным взглядом. По началу, он всегда был у него таким. Этот безумный взгляд, который сводит меня с ума. Я заталкиваю в него пальцы и еще крепче сжимаю его глотку, он открывает рот и не отрывает от меня горящих глаз. Я готов в них утонуть прямо сейчас. Я прикасаюсь к его губам и говорю, что может быть больно. — Я хочу, чтобы мне было больно, — он говорит это сдавленно и подается вперед.       Черт, а я ведь уже и забыл про то, что ему нравится боль. Я беру в руки член и заталкиваю в него с силой, еще крепче сжимаю его горло, он болезненно стонет и не отрывает от меня своих глаз. Это ощущение было таким новым, таким живым и таким необычным. Черт, я сам там чуть не сдох от этого удовольствия, которое было для меня совсем уж новым. Я сжимал его глотку, трахал его и не отлипал от его губ. Он стонал мне в рот этим нежным своим голосом, который я обожал до безумия, и в этот самый момент я любил его как никого. Я ощущал его, казалось, всем телом, так близко, его блестящие глаза, его дыхание, его губы, всё словно стало единым, и я там с ума чуть не сошел от этого ощущения. — Крепче… сожми крепче, — он шепчет мне одними губами, а я еще сильнее сдавливаю его горло.       По его лицу начинают течь слезы, глаза закатываются, а я своими пальцами ощущаю, как пульсирует его кожа. Еще немного и это огромное, дикое удовольствие накрывает меня, я прижимаюсь к нему еще сильнее, сдавливаю его горло еще крепче и слышу его нежный, очень громкий протяжный стон над своим ухом. Я убираю руки с его горла, смотрю в его глаза, на улыбающееся лицо, его мокрые глаза блестят еще сильнее. Он жадно хватает ртом воздух. — Эй, Эвер, я всё еще в тебе, — я говорю ему, смеясь, — а тут неплохо. — Ну ты и придурок, — он смеется в ответ. А затем я вижу, как на его лицо падают капли моей крови. Одна, две, три, а потом чертова кровь из носа снова хлещет фонтаном, заливая всё вокруг. — Черт, о Господи, прости меня, — я зажимаю его и задираю голову вверх. — Твою мать, что с тобой? — Так бывает, когда я переволнуюсь. — Это так мило.       Я пытаюсь зажимать свой нос, а кровь хлещет сквозь мои пальцы, из-за алкогольного опьянения чердак и полотна, которые здесь стоят, будто кружатся кругом. Перед моими глазами мелькают перебинтованные тела, разбитые ноги, покореженные руки, синие от побоев лица, моя кровь стекает по бледной коже, головокружение заполняет собой всё вокруг. Травмы, кровавые раны, синяки, алкоголь, моя кровь, всё смешивается воедино, а я чувствую, как моё тело почти замертво западет и с грохотом ударяется о паркетный пол. Вскоре всё погружается во тьму.