Мой новый ад

      Сегодня за завтраком Амелия сказала, что улетает в Европу. Мы были ошарашены этой новостью. Как это улетает в Европу? На время или насовсем? — Я буду жить в Палермо, билеты уже заказаны, — она говорит это с какой-то долей обиды и сожаления. — Как скажешь, сестренка, — Кейден праздно выпускает кольца дыма и ведет себя так, будто нисколько не удивлен ее решением. А вот я удивлен. Мы все удивлены. Когда она вообще это решила и почему сказала об этом именно сейчас, буквально за несколько дней до вылета? — Я поверить не могу, — Брэм смотрит на нее с каким-то шоком, — но Амелия… — Так будет лучше, малыш, — она сдавленно ему улыбается и качает головой. — Как мы без тебя? — Брэм всё осознать никак не может, они с Брамсом провели с Амелией почти всю свою жизнь. — Вы справитесь. Обязательно, милый, — она гладит его по голове, а Кейден не отводит от нее взгляда. В нем видно какое-то раздражение. — Ты кидаешь нас, — Кейден бросает ей эту фразу с какой-то особой злостью. — Ты знаешь, почему я это делаю, — Амелия смотрит на него как-то по-злобному, никогда не видел у нее такого взгляда, — мне надоело быть частью чего-то подобного. — Эти аукционы, наш дед это делал, отец, мы… как ты можешь просто взять и кинуть всё? — Кейден заводится тем сильнее, чем больше об этом говорит. — Мы делаем нечто неправильное, Кей. Мы должны остановиться.       Я не совсем понимаю, о чем они говорят. Это они про эти банкеты или про то, что богатые выродки делают с нами? Я знаю, что Амелия пыталась всегда абстрагироваться от этого как можно дальше, пыталась оградить себя от этих банкетов, как могла, но она никогда не высказывала ничего подобного. Никогда из её уст мы не слышали неодобрения в сторону Кейдена, банкетов и всех этих людей. Их воспитывали так поколениями, но всё-таки. — Наша семья это делает уже сотню лет. Когда ты успела превратиться в Мать Терезу, черт тебя дери? — он повышает голос, когда говорит с ней, — у тебя что, совесть внезапно проснулась? Не думал, что она у тебя есть. — Кей, прошу, давай не будем расставаться так, — она прикасается к его рукам, а он одергивает их. — Ты меня подставляешь, ты понимаешь это? — он с грохотом ударяет по столу, так, что посуда гремит. Я боюсь даже взглянуть на него сейчас, но по его голосу я слышу, что он в ярости, — ты же знаешь, без тебя мне их не отдадут. — Кей, мы не можем вечно жить вместе. Тебе нужна своя семья, и мне тоже. — Закрой свой ёбаный рот и не говори, что мне нужно. Я это и сам прекрасно знаю, твою мать! — он кричит так, что этот крик разносится по всему залу. У меня сердце в пятки уходит. Кейден разозлился не на шутку. — Прости меня. Я должна это сделать. Должна была уже давно, — она наклоняется к нему чуть ближе и говорит шепотом, едва слышно, но из-за того, что я сижу рядом, я всё равно слышу, что она говорит: — я никому ничего не скажу, ни про аукционы, ни про всё остальное, просто дай мне жить спокойно, Кей, пожалуйста. — Какая же ты лицемерная сука, — он усмехается, когда говорит это, — домик в Палермо ты на какие деньги прикупила? Не уж то не на те, которые были заработаны на аукционах? — Кей, пожалуйста, не начинай, — она снова пытается прикоснуться к нему, с сожалением смотрит в его глаза, а он рычит ей сквозь зубы: — Поверить, блять, не могу, что ты сделала это, — он мотает головой, всё еще удивлен, — с чего ты взяла, что у тебя есть выбор жить так, как ты хочешь? Ни у кого в нашей семье его нет. — Может, потому что они боялись его сделать? — она смотрит на Кейдена слезящимися глазами, — я хочу попробовать, Кей. — Проваливай на хуй из этого дома и постарайся снять деньги раньше, чем я заблокирую твои кредитки. Я не хочу больше видеть твоё лицо. Никогда.       Он с грохотом выходит из-за стола, а Амелия опускает голову и рыдает, ее плечи содрогаются от плача, а Брэм и Брамс обнимают ее с двух сторон и пытаются успокоить. А я всё еще пытаюсь понять, о каких аукционах вообще речь идет. — Всё будет хорошо, Амелия, мы с тобой, — Брэм прижимается к ней крепче. — Черт… что это вообще было, — я перевожу испуганный взгляд на Эвера. Он продолжает праздно поедать свой творожный чизкейк, даже не глядя в сторону Амелии, я толкаю его в плечо, — хватит жрать, ты не видишь, что происходит? — Какого черта, Фрэнсис? Это их решение, они сами разберутся. Или ты снова собрался влезть и всё обосрать, как обычно? — Но… как ты можешь так говорить, — я смотрю на Эвера, на Амелию, на братьев Брэма и Брамса, на то, как они обнимают ее и рыдают, на Айрис, которая всё еще сидит в ступоре, и вообще ни черта понять не могу. Эвер прожил с ней всю жизнь, ему совсем на всё насрать? Я перевожу на него недоуменный взгляд, а он просто выходит из-за стола и уходит прочь. — Эвер! — Отвали от меня! — Черт, постой! — я бегу за ним следом, а он бежит от меня, я кричу ему вдогонку и продолжаю преследовать. Бегал он не очень-то быстро, я догоняю его где-то у беседки, а он останавливается и со злостью лупит ногой по мраморным колонам. — Блять! — Эвер… прошу, успокойся, — я обнимаю его за плечи, а он всё еще долбит ногой в колону, пытаясь выплеснуть весь свой гнев. — Она бросила меня. Просто, блять, бросила меня. Она даже не посмотрела в мою сторону, а мы прожили вместе шестнадцать лет! — Наверняка, ей было очень стыдно, Эвер. — Мне насрать! Она должна была сказать об этом раньше… она должна была… остаться… должна была быть с нами, твою мать… — он снова замахивается и колотит ногой эту чертову беседку, — как она могла вообще. Она ведь была мне как мать. Как она… как это вообще… — Эвер, — я прижимаю его к себе, а он начинает рыдать, уткнувшись носом в мою шею, — я рядом, Эвер. Я с тобой. — Не смей меня бросить, как она, слышишь? — он заглядывает в мои глаза злым и каким-то испуганным взглядом, — ты меня слышишь, Фрэнсис? — Я тебя не оставлю, Эвер, обещаю, — я смотрю в его убитое горем лицо, всё еще хочу спросить его про чертовы аукционы, но понимаю, что время сейчас не самое подходящее. — Я убью тебя, если ты меня бросишь… убью тебя, слышишь? — он снова утыкается носом в мою шею, — убью… убью, если бросишь. — Я рядом, Эвер, — я прижимаю его к себе и целую в висок, — я рядом.       С тех пор, как Амелия покинула наш дом, атмосфера здесь, мягко говоря, стала напряженной. Кейдена могло разозлить всё, что угодно, начиная от слишком громких шагов по коридору и заканчивая недостаточно горячим кофе. Казалось, он всё еще пребывал вне себя от злости, хотя Амелия уже давно улетела в Палермо. Честно говоря, я никогда еще не видел его злым, максимум недовольным чем-нибудь, вроде моих вопросов и глупых разговоров за завтраком. Он всегда был словно самим спокойствием, хотя Эвер убеждает меня, что раньше он не был таким спокойным. Кейден становился таким всякий раз, когда кого-то терял. Так сказал Эвер. Если потеря от него не зависела — он замыкался в себе, а когда его оставляли так, как оставила Амелия — он рвал и метал.       Когда всё улеглось, я решил узнать у Эвера про чертовы аукционы. Что это вообще такое и о чем, собственно, речь. Когда я вошел в комнату с новыми вопросами, он привычно закатил глаза и шумно выдохнул. — Эвер, у меня к тебе один вопрос. — Я вот вообще не сомневался в этом. — О каких аукционах шла речь? Амелия говорила про аукционы, да и Кейден тоже. Что еще за аукционы? — я сажусь напротив, а он праздно пожимает плечами. — Семья Монтерей устраивает «живые аукционы», я понятия не имею, что на них происходит, так что можешь не спрашивать. — Что значит «живые»? — То и значит. Вряд ли они там торгуют китайскими статуэтками. — Они торгуют людьми? — я спрашиваю в полголоса, искоса смотря на дверь, чтобы убедиться, что нас никто не подслушивает. — Я понятия не имею, чем они там торгуют, Фрэнсис. — Ты никогда на них не был? — Ну, если бы я был, я бы, наверное, знал, как считаешь? — он смотрит на меня, как на болвана, а я понимаю, что говорить с ним сейчас бесполезно.       Уж сильно Кейден потерянный ходил после отъезда Амелии. Всё еще злился на нее безумно. А когда кто-то произносил ее имя вслух, то он начинал кричать и говорить, чтобы никто больше не смел произносить ее имя в этом доме. В общем, обиду он затаил на нее дикую. После ее отъезда, всё в этом доме поменялось, атмосфера стала более гнетущей, а напряжение, витающее в воздухе, казалось, можно было есть ложкой. А всякий раз, когда Кейден появлялся в поле нашего зрения, все тут же старались заткнуться и не попадаться ему на глаза. За завтраком на него страшно было даже взглянуть, его ледяной взгляд буквально прожигал меня насквозь. И всё равно, я так хотел подойти к нему, но боялся до черта, мало ли и мне влетит, кто его знает. Я тот еще кретин, поэтому решился к нему подойти. Мне сложно было находиться с ним рядом, когда он был таким. Таким непредсказуемым. Я не знал чего от него ждать и меня это чертовски обескураживало. — Кейден? Могу я побыть с тобой?       Почти всё своё время Кейден начал проводить в конюшне или ездя верхом. Он всегда говорил, что лишь верхом на лошади чувствует себя наиболее свободным. Не знаю, пропадал ли он здесь, потому лишь, что хотел почувствовать себя свободным или он просто хотел ото всех сбежать. — Я так понял, ты самый смелый кто впервые решился ко мне подойти за эту гребаную неделю? Или вы жребий тянули? — его глаза смотрят на меня с холодом. — Нет, я просто волнуюсь за тебя. Ты отдалился от нас, меня это пугает, — я подхожу к нему чуть ближе и касаюсь его бедра. Он сидит на лошади и смотрит на меня сверху вниз, — Кейден, мне не хватает тебя. — Да неужели? — он слезает с лошади и хватает меня за подбородок, смотрит на меня этим ледяным взглядом, который я едва узнаю. — Да, я скучаю по тебе… — я прикасаюсь к его ладони, его глаза блестят в свете ламп.       Кейден, недолго думая, приближается ко мне, а затем вгрызается в мои губы. Он с треском прокусывает их, а я вскрикиваю от боли. Адская боль будто охватила всю мою голову, черт, меня будто током огрело. Мои губы ноют от боли, а он продолжает кусать их с силой. Я чувствую у себя во рту его язык и кровь, много крови, она течет по моему подбородку, а он отстраняется и смотрит на меня с этим знакомым мне желанием. — Кейден? — Опустись на колени и открой рот, Фрэн. — Но мои губы… — я едва разговариваю от того, как сильно он их прокусил. — Мне насрать. Сделай это. — Хорошо, — я пытаюсь ему улыбнуться, но моё лицо снова охватывает эта боль.       Я опускаюсь на колени, и прикасаюсь к ремню на его брюках, расстегиваю пряжку, мельком поднимаю на него свой взгляд. Он смотрит на меня, как и раньше, а меня так радует этот его взгляд. Я достаю его член и прикасаюсь к нему окровавленными губами, пытаюсь взять его в рот, но боль такая адская, что по моим щекам текут слезы. Лицо будто чем-то переехали. Я чувствую кровь под своей одеждой. Я заглатываю его глубже, она начинает течь еще сильнее, а он не отводит от меня глаз. Этот привычный лед в них будто тает. — Блять, где ты этому научился, Фрэн, — он улыбается, когда спрашивает и снова затягивается. — Ты и сам знаешь, где, — я мельком вспоминаю семью Каннингем, Уилла и мне становится тошно. Он хватает меня за волосы, ставит на ноги и облокачивает на один из загонов, делает это ужасно грубо, так, что я в него буквально впечатываюсь, — черт, Кейден. — Заткнись нахер.       Он пристраивается сзади и без подготовки загоняет в меня свой член до самого основания. Меня пробирает такая боль, что я едва на ногах стою. Я кричу на всю чертову конюшню, а он хватает меня за лицо, затыкает рукой рот. Губы жжет от боли. — Мгм… больно, Кейден… мне больно… — Закрой рот, твою мать. Прекрати так орать, Фрэн, — он рычит мне на ухо и еще сильнее входит в меня, а я не чувствую ничего, кроме боли. — Мне ужасно больно… — Мне похер, заткнись.       Его длинные пальцы впиваются в мои бедра, я чувствую его внутри себя, и постепенно эта боль становится меньше. Он с силой прижимает меня к себе, прикасается горячими губами к моей шее, касается моего уха, слегка его прикусывает, а у меня мурашки по телу бегут от этого. — Повернись ко мне, Фрэн, я хочу смотреть в твои глаза, — он разворачивает меня к себе, прижимает крепко, и я вновь ощущаю его внутри себя. Не могу оторвать от него глаз. Они блестят каким-то диким огнем и глядят лишь на меня. А затем я чувствую, как он обхватывает мой член своей рукой, как медленно двигает ею, как продолжает смотреть в мое лицо, — не смей кончить, пока я не разрешу тебе. — Черт… Кейден… — я смеюсь, а мои губы снова горят от боли, я облизываю их и чувствую металлический привкус. В горле к чертям пересыхает, а он двигается и не отводит от меня взгляд. Я чувствую, как покраснело моё лицо, — Кейден… я не могу больше… — Терпи, твою мать.       Я стараюсь подумать о чем-то отвлеченном, но в голову не идет ничего, кроме того, что я снова предал Эвера. Я снова сделал это. Черт. Я ведь опять сделал это с его отцом. Блять. Почему я вспоминаю об этом всякий раз, когда становится поздно? Лицо Эвера всплывает в моей голове, а меня охватывает жуткое чувство вины. Твою мать, зачем я опять это сделал. До чего мне перед ним стыдно, не представляешь себе. Я чувствовал себя в этот момент, как последнее дерьмо. — Давай, — он шепчет мне едва слышно и еще сильнее сжимает мой член. У меня кружится голова, когда на меня накатывает волна этого дикого удовольствия. Он хрипло стонет и не отрывает от меня глаз, а я кричу и не отрываю взгляда от него. Сложно себе представить момент, когда я хоть с кем-то в своей жизни был еще больше связан, чем мы сейчас с ним. Я повис у него на шее и всё никак не мог отдышаться, а он обнимал меня, как какого-то любимого. Я чувствовал своим телом стук его сердца, и мне казалось, будто в этот момент я был для него таким особенным. — Прости, если напугал тебя, — он вынимает сигарету из пачки, вторую протягивает мне, — ты в порядке? — У меня задница горит от боли, — я тру свои бедра, которые болезненно саднит. — Ты сам напросился. — Иногда ты бываешь таким грубым, просто жуть, — я чиркаю зажигалкой, затягиваюсь, — я еще неделю к ряду не смогу сесть. — Очень жаль, — он выдыхает кольца табачного дыма, — твоя задница мне понадобится раньше, чем через неделю.       Когда я застегиваю свои брюки и поворачиваюсь ко входу, то вижу знакомый силуэт. По телу вновь пробегает этот привычный страх. Я приглядываюсь в темноту и вижу лицо Айрис. Блять. Айрис. Она всё видела. Она смотрела на нас с открытым ртом и слова из себя выдавить не могла, а я таращился на нее и понимал — мне пиздец. Если о нас с Кейденом знает она, значит, о нас будут знать все. Черт. Твою мать. — Айрис? — я осторожно окликаю её, а она смотрит на меня всё так же шокировано и не двигается, — прошу, выслушай меня, ладно? — Фрэн… о, Боже… — она пятится назад, а я делаю шаг вперед. И чем ближе я к ней подхожу, тем дальше она от меня отходит. — Айрис, пожалуйста, постой, — я иду за ней следом, а она разворачивается и уходит в сторону дома, — черт, прошу, послушай меня.       Я оглядываюсь на Кейдена, он смотрит на нас обоих с улыбкой и каким-то холодным взглядом, но вмешиваться не собирается, а я оставляю его и бегу следом за Айрис. Черт. — Айрис, — я хватаю ее за руку, — остановись, прошу. — Что у вас происходит? — она смотрит на меня непонимающе. Как много она видела? — У нас… это сложно объяснить, — я держу ее руку, а на ее лице всё еще висит эта гримаса удивления. — Он заставляет тебя делать это? — она спрашивает с тревогой. — Нет, я делаю это добровольно. — Добровольно? Ты совсем спятил? — Может быть… да, черт, скорее всего да, но мне это нравится. Я хочу этого. Сам хочу этого. — Ты не в себе что ли, Фрэн? Ты понимаешь, о чем ты говоришь? — Я понимаю. Мне нравится это, Айрис. Нравится делать с ним это, понимаешь? — я спрашиваю с опаской, но вряд ли она могла бы меня понять. — Это же Кейден… Боже, он же… — она пытается подобрать слово. Он же кто? «Извращенец»? «Отец»? «Трахает приемных детей»? «Продает нас на аукционах»? Тут подходило к нему всё, но она лишь говорит: — я поверить в это не могу. — Я тоже. Другие мои отцы были уродами, за исключением, разве что Терри, а Кейден… он другой, он… — когда я думаю о нем, то снова вспоминаю то, что случилось в конюшне, — ты теперь всем расскажешь? — Тебя только это волнует? Расскажу ли кому-то? — она удивленно шипит мне сквозь зубы, — ты спишь со своим приемным отцом, тебя всерьез волнует только то, что я расскажу кому-то? — Да, меня только это волнует. Не говори никому, прошу, Айрис, — я сжимаю ее руки еще крепче, и заглядываю в ее глаза умоляющим взглядом. — Я ничего не понимаю, — она мотает головой, смотрит на меня, как на безумца. — Я тоже, — я пожимаю плечами, — ты не расскажешь? — Черт, Фрэн, оставь меня в покое, — она лишь вырывает у меня свою руку и уходит прочь, а я так и остаюсь стоять столбом.       Мне пиздец. Я думал, мне удастся ее уговорить, но по ее реакции было видно, что нет. Я не боялся, что об этом узнает кто-то другой, но если об этом узнает Эвер, это будет катастрофа. Наверняка, его это убьет. А затем убьет и меня. Черт, что я наделал.       Всю эту ночь я не мог уснуть. Всё думал об этом, расскажет она кому-то или нет. А когда мне удавалось ненадолго уснуть, то мне снилось, будто Эвер узнал обо всем, взял охотничье ружье и вынес мне мозги. Я в ужасе просыпался и хватался за сердце. Эта чертова ночь была адом, самым натуральным, говорю тебе. На протяжении всего завтрака я таращился на нее, а когда она заговаривала о чем-нибудь, у меня сердце в пятки уходило, потому что я думал, будто она сейчас заговорит именно про то самое. Я ходил весь на иголках и никак не мог успокоиться. Дома я таскался за ней практически по пятам и постоянно смотрел, с кем она говорит, да о чем. Ни о чем таком она не говорила, но видно было, что смотрела на меня теперь совсем по-другому. А мне было стыдно перед ней. Но в основном страшно. Дни начали тянуться словно вечность, а я не отводит от нее глаз. — Что между вами происходит, твою мать?! — Эвер толкает меня в плечо и кричит в лицо, а у меня дрожь по телу пробегает, потому что мне кажется, будто он обо всём узнал. — Эвер? — я смотрю на него с ужасом и пытаюсь понять, в каком он сейчас состоянии, — о чем ты говоришь? — Ты и Айрис. Ты задолбал за ней таскаться. Что у вас с ней? — Ничего, — я мотаю головой, — ничего у меня с ней нет, ты о чем вообще? — Ты с нее глаз не спускаешь, а за вчерашним завтраком даже не заметил, как я тебя звал, а я, между прочим, трижды тебя окликнул. Какого хера с тобой происходит? Не говори мне, что и ее ты тоже трахаешь, окей? — Я и не собирался. Как ты вообще о таком подумал? Господи, Эвер… — А что это тогда такое? Почему ты на нее так смотришь? — он говорит это как-то ревностно, его лицо краснеет, но не понятно от чего, то ли от смущения, то ли от злости. — У меня с ней ничего нет и быть не может. Ведь у меня есть ты, — я подхожу к нему ближе, прикасаюсь большим пальцем к его губам, а он смотрит на меня этим ревностным взглядом и отталкивает мою руку. — Не смей мне лгать, Фрэнсис. Ты обещал. Помнишь? — Я помню. Позволь прикоснуться к тебе? — Нет. — Эвер… ты мне нужен. — Ладно, черт с тобой, — он чмокает меня в губы, от него пахнет леденцами со вкусом клубники и сливок, а я прижимаю его к себе так крепко, как могу. Я ведь люблю его, люблю этого маленького засранца. Когда я обнимаю его, то чувствую, как колотится моё сердце. Я не могу его потерять. — Ты дорог мне, Эвер… не представляешь насколько. — Да? Ну, тогда может, покажешь мне, насколько? — он запускает руку в мои брюки, чмокает меня в губы еще раз. — Ты сумасшедший говнюк, давай подымемся на чердак?       Этой ночью я смог забыться, а с утра всё началось по новой. Теперь я должен был следить за Айрис, но чтобы это выглядело недостаточно подозрительно, чтобы Эвер начал задавать мне вопросы. Но знаешь что? Из-за того, что каждую минуту своей жизни я теперь боялся его потерять, я, наконец, понял, как сильно к нему прикипел, как сильно люблю его, как сильно он мне нужен. Наше маленькое времяпрепровождение на чердаке стало чем-то невероятным на этом фоне. Каждый мой раз с ним казался мне последним. И я пытался насладиться каждой секундой, каждым его прикосновением, каждым его жгучим взглядом, каждым мигом проведенным рядом с Эвером. Я так боялся его потерять, что каждую секунду своей жизни начал проводить с ним рядом. Я не отлипал от него ни на шаг, а всякий раз, когда Айрис пыталась к нам обратиться, я крепко держал его за руку, взглядом умолял ее не проболтаться, а потом уводил его под предлогом побыть вместе. Да, я совершил дикую ошибку, но я так не хотел его терять.       А еще спустя неделю мы отпраздновали её восемнадцатилетие. Проводы были громкими, Кейден даже нанял персонал для готовки блюд и закусок к празднику. Мы провожали ее так же, как и Лею, с некой долей печали, но в остальном с радостью. Я уж точно провожал ее с радостью, ведь ее отъезд означал то, что она увезет мою тайну с собой, и мы сможем жить так же, как и прежде.       Мы столпились у ворот, машина за ней уже приехала. Водитель должен был отвезти Айрис в ее новый дом в Милуоки, что в Висконсине, она сказала, что не хочет больше оставаться в Миннесоте. Кейден подарил ей домик на побережье озера Мичиган с прекрасным видом и свежим воздухом. Айрис так и не сказала, чем будет заниматься, но насколько я помню, она вечно разрывалась между геймдизайном и художественным творчеством. Впрочем, ей хорошо давалось и то и другое. В общем, я провожал ее с таким облегчением, что казалось, что я вот-вот воспарю.       Она на прощанье обняла Брэма и Брамса, поблагодарила Кейдена, хоть и немного сдавленно, даже меня обняла, прошептала мне на ухо, чтобы я не делал глупостей. Прости Айрис, без глупостей я не умею. А затем подошла к Эверу, приблизилась к нему почти вплотную, однако обнимать не стала. Лишь сказала, четко и ясно: — Я знаю, что это был ты.       А затем, ворота за ее спиной закрылись, я всё еще смотрел в след уезжающей машине, поднимающей клубы пыли, и не мог понять, что именно она имела в виду. А когда перевел взгляд на Эвера, его бледное лицо выражало шок, смятение и какую-то глубокую тревогу.