Мой новый ад

— Что она имела в виду, Эвер? — А я почём знаю? — делает вид, будто не понимает, о чем я говорю. — Она довольно четко сказала: «Я знаю, что это был ты». Что она имела в виду? — Блять, Фрэнсис, хватит меня донимать. Я не знаю, что этой дуре пришло в голову. Может, она ляпнула, не подумав, — он делает большой глоток краденого вермута. — Ее голос и взгляд выглядели очень уверено… — Ты так и будешь меня доёбывать весь вечер? — Прости, — я забираю у него бутылку и делаю глоток.       Он точно что-то от меня скрывал. А раз об этом чём-то никто не знал, значит, Айрис никому не сказала. И если все вели себя, как и прежде, значит и мою тайну она, всё-таки увезла собой в Висконсин. Честно сказать тебе, я впервые за эти пару недель вздохнул с облегчением. Однако, ее последняя фраза всё никак не давала мне покоя. Эвер знал на нее ответ, знал, это было видно по его лицу, но говорить об этом почему-то не хотел. Какого черта он скрывал от меня? Нет, конечно, у меня тоже были от него тайны, и я, вроде как, не имел права лезть в его тайны, не открывая ему своих собственных. Но меня эта неясность с ума сводила. — Чего ты такой нервный? — я игриво пихаю его в бок. — Заткнись и лучше сыграй для меня что-нибудь.       Наша семья становилась всё меньше и меньше. В доме стало так тихо. Братьев Брэма и Брамса вообще слышно не было, а мы с Эвером почти всё время торчали на чердаке в компании друг друга, либо катались на лошадях по территории поместья, либо занимались с учителями, а еще частенько я играл для него на гитаре, а он радовался этому как ребенок. Говорил, что у меня бесподобный голос. Пожалуй, это единственное, что и, правда, могло растопить его сердце, в моменты, когда он злился или был не в себе. Алкоголь и моя музыка. — Я и не помню, когда в этом доме было так тихо и так мало народу, — Эвер лежит на полу, глядит в потолок и улыбается, — почти, как и раньше. — Думаешь, Кейден наберет новеньких? — Очень надеюсь, что нет. Без Амелии сделать это будет довольно сложно. Кто отдаст детей одинокому парню в двадцать первом веке? — Как они с Амелией это проворачивали? Они ведь родственники, — я не совсем понимаю этот момент. — Они официально состояли в браке. Смена имени или приплатили кому надо, я уж не знаю подробностей, но это сделать было проще, чем усыновить ребенка в одиночку. — Безумие какое-то. Почему Кейден просто не женится? — Отец не хочет видеть в доме женщин, к которым питает отвращение. По-моему, это разумно. — Выходит, женщины его не привлекают? — Порой мне вообще страшно думать о том, что его привлекает, — Эвер делает глоток и отворачивается в сторону. — Что ты имеешь в виду? — Я видел, что он делает с этими приемышами на банкетах. Не с нашими, а с теми, с другими. Тех, которых покупает на аукционах. — И что он делает? — я вспоминаю, что мы делали с Кейденом и мне снова становится стыдно за это. Я спешу опустить взгляд, чтобы не сталкиваться с Эвером. — Он пускает им кровь, а потом имеет, пока те с ног не падают. Одному парнишке отец прокусил сонную артерию и тот едва не сдох под ним от потери крови. Семья Фейбл еле откачала его, а потом отказалась после этого снова продавать паренька моему отцу. Такое случалось далеко ни раз, вскоре ему начали отказывать в продажах, и ему пришлось взять себя в руки. С тех пор он очень изменился, стал куда сдержаннее, чем прежде.       В моей памяти тут же вскакивает то, как он имел меня в конюшне. Тогда он вряд ли был похож на сдержанного парня. И всё равно, как бы мне не было больно, меня в тот момент волновало лишь то, что он смотрел только на меня, ощущал только меня, был только со мной. Этот момент был для меня бесценен. — Я ответил на твой вопрос, — Эвер поворачивается и смотрит в моё лицо со всей своей серьезностью, я и не вспомню, когда видел его таким серьезным в последний раз, — теперь и ты ответь на мой. — Валяй. — Что с твоими губами? — Что? — я не понимаю, почему он задает именно этот вопрос, но почему-то страх пробирает меня до кончиков пальцев.       С тех пор, как я начал спать с Кейденом, на моем теле начало появляться всё больше его отметин — разодранные его зубами губы, покусанная шея, кровавые засосы на ключицах. Я прятал их, как мог, от Эвера, от остальных. Особенно от Эвера. С каждым днем делать это становилось всё сложнее. И всякий раз, пряча свое тело за завтраками, я ощущал просто охеренную вину. Но как я мог прекратить это, если он поглощал меня с головой? Даже просто от мысли о Кейдене, у меня спирало дыхание. Как я мог от него отказаться, даже ради Эвера? Когда я думаю об этом, мне становится херово. Будто на меня давит груз, который я едва могу тащить. А еще гложет то, что однажды скрывать это станет просто невозможно и мне придется столкнуться с его гневом. Рано или поздно. — Я упал с лошади, — эта короткая ложь вспыхивает в моей голове, как вспышка. — В самом деле? — Я только учусь, ты же знаешь, — я отбираю у него бутылку, делаю огромный глоток и пытаюсь прильнуть к его губам, лишь бы он больше не спрашивал все эти вопросы, из-за которых я чувствовал себя полным ничтожеством.       В ответ он лишь нежно мне улыбается и притягивает к себе. Я пробираюсь между его ногами и вновь прикасаюсь к его губам. Эвер касается кончиками пальцев моей рубашки, хочет стянуть ее, но я хватаю его запястья и завожу за голову. Не в этот раз, Эвер. Иначе ты увидишь слишком много лишнего. — Я люблю тебя, Эвер, — я говорю это, глядя в его глаза, а мне становится так печально от этого. Я ведь, правда, так люблю его. Так люблю его холодные глаза, его склочный характер, его сладкие губы и приятное лицо. Люблю то, каким он бывает, люблю его дерзость, люблю его нежность. Я смотрю в его лицо, и мне хочется рыдать. Эта мерзкая горечь заполняет мою глотку, а слезы сами падают на его лицо. — Фрэнсис? Ты чего? — он смотрит на меня встревожено, а я не могу перестать рыдать, глядя на него. — Боже, я так тебя люблю, Эвер. Ты себе не представляешь. Очень люблю тебя. И ужасно боюсь потерять, понимаешь? — я говорю это, а по моим щекам безудержно текут эти горячие слезы, а мне становится еще хреновее, чем прежде. — Ты дурачок? С чего бы тебе меня терять? Я ведь рядом, эй, — Эвер прикасается пальцами к моему лицу, стирает кончиками мои слезы, а мне хочется зарыться в его волосы и закричать. — Я люблю тебя, Эвер… Люблю тебя, очень тебя люблю, Господи… — я утыкаюсь носом в его ключицу и снова рыдаю, повторяю раз за разом, — я безумно тебя люблю, Эвер… — Эй, что с тобой? — Я не хочу тебя терять. Ты дорог мне. Ты так мне дорог, Эвер. — Ты пугаешь меня, — Эвер смотрит на меня встревоженным взглядом, — ты что, из жизни решил уйти? — Нет, ты совсем спятил? — А к чему еще ты мне говоришь всё это? — Просто хочу, чтобы знал это, — я прижимаю его к себе еще крепче, а моё сердце всё еще колотится, как проклятое.       За завтраком случилось странное. Всё было, как обычно, мы привычно сидели за столом впятером — Кейден, Брэм, Брамс и мы с Эвером, нашей теперь уже маленькой семьей. Завтракали тыквенными оладьями, которые напоминали мне о семье Монтгомери, там мы тоже постоянно ели всё из тыквы — оладьи, тыквенные печенья, крем-суп из тыквы и разнообразные тыквенные запеканки. Спустя пару месяцев жизни в семье Монтгомери я был сыт по горло блюдами, в состав которых входила тыква. — Кейден? Почему ты никогда ничего не ешь? — я решился всё-таки задать этот вопрос, который нависал надо мной всё то время, что я здесь находился, — мне кажется, я еще ни разу не видел, как ты что-то ешь. — Для меня встречи за столом это, скорее, семейная традиция, нежели набивание брюха, — он сладко затягивается, — поесть я могу и в городе. — А что ты любишь есть больше всего? — Мясо… с кровью, — он улыбается мне легкой улыбкой, а мне становится от нее тепло, да и все эти воспоминания снова лезут в голову. Черт. Я опускаю взгляд в тарелку, а Эвер кидает на меня раздраженный взгляд. Эта его ревность меня с ума сводила.       Еще долго мы сидели за столом, а когда начали выходить, то я вновь бросил взгляд на Кейдена. Его выражение лица было таким, будто он ушел куда-то далеко-далеко, а потом его глаза начали закатываться, он пытался ухватиться хотя бы за что-то, но не найдя ничего, с грохотом рухнул назад. Второе, что я услышал, был крик Эвера. Он тут же подбежал к нему, обхватил руками его голову, пытался до него докричаться, а его лицо было таким болезненно печальным, таким беспомощным, таким напуганным, я впервые видел Эвера таким напуганным. — Папа!? — от ужаса, казалось, у него дыхание перехватило, он всё тряс его за плечи и кричал, — папа! Папа, прошу… — Что случилось? — Брэм стоит рядом, смотрит на меня в какой-то панике. — Мы должны вызвать врача. — Лучше принеси воды, Фрэн. — О, черт… — Кейден приходит в себя раньше, чем мы вообще успеваем что-то понять, садится на пол, достает из пачки сигарету и снова закуривает, — твою мать, чего уставились? — Ты в порядке? — Эвер смотрит на него с ужасом, по лицу всё еще текут слезы, — я до смерти перепугался. — В порядке. Всё в порядке.       Что бы он ни говорил, но всё было далеко не в порядке. Эти обмороки начали повторяться всё чаще, а мы в эти моменты не знали, что делать. У нас не было доступа к телефонной связи, а потому, мы просто сидели с ним рядом и ждали, когда он придет в себя. Приходил он в себя буквально через пару минут, не больше. Он всегда приходил в себя, закуривал и велел нам разойтись, говорил, чтобы мы не поднимали гребаную панику, потому что это действует ему на нервы.       Уж не знаю что, но что-то в нем изменилось, а я всё никак не мог понять, что именно. Кейден становился всё более отстраненным, всё больше уходил в себя, и всё чаще говорил про семейное проклятье, особенно после того, как умерла Марлин, Амелия улетела в Палермо. Мне кажется, всё началось после этого. Она была огромной частью его жизни, а потом просто оставила его и всю нашу семью. Наверняка из-за этого он потерял почву под ногами. Уж поверь, я-то знал, что это такое, остаться в одиночестве. Хотя, он, вроде как, и не был один, у него ведь были мы, но всё равно, он нас будто не видел. Постоянно говорил Брэму и Брамсу, что скоро они покинут этот дом, что осталось всего полтора года до их совершеннолетия, и они начнут свою жизнь. Кейден с печалью говорил им, чтобы они вспоминали о нем хотя бы иногда, когда будут жить на свободе. А братья Брэм и Брамс обнимали его так искренне и так любяще. — Тебя что-то тревожит, Кейден? — я сажусь напротив и заглядываю в его чистые холодные глаза. — Живи быстро и ярко. — Я тебя не понимаю. — Так говорил мой отец. Живи быстро и ярко. Будто времени совсем не осталось. — Ты жил так? — Еще как жил. Даже ярче, чем хотелось, — он говорит и снова проваливается в себя. Я медленно подношу руку к его лицу и прикасаюсь пальцами к его губам, а он даже не реагирует на меня. Я привстаю и касаюсь губами его губ, и он будто пробуждается ото сна, — что ты делаешь, мать твою, Фрэн? — Хочу немного побыть с тобой. Можно? — я прикасаюсь руками к его лицу и вновь целую его в губы, — как мы с тобой бываем обычно… можно? — Нет. — Нет? — мне так не привычно слышать его отказ. Обычно он не был против. — Ты оглох? Оставь меня одного.       Всю ночь Кейден провел на летней веранде и даже под утро так и не уснул. Он был явно чем-то обеспокоен, но делиться с нами этим не спешил. А с утра вообще уехал, никому ничего не сказав. Мы прождали его до самого вечера, а когда он вернулся, то был уже не один. Вместе с ним приехал новый член нашей, теперь уже, маленькой семьи.