Мой новый ад

      Она стоит перед нами, опустив глаза, ее черные, как смоль волосы красиво обрамляют бледное лицо, длинные ресницы подрагивают от волнения. Тонкие хрупкие руки сложены в замок. На ней легкое летнее платье светлых оттенков. Наша новая сестра? Как Кейден добился её усыновления без Амелии? — Кто это? — Эвер спрашивает с нескрываемым раздражением. — Мой тебе подарок. Ее зовут Адель. Семья Деламар очень любезно поделилась одной из своих дочерей, и теперь вы обязаны сделать наследника. — Что? — Эвера будто по голове огрели, он таращится на Кейдена с шоком в глазах, и поверить не может. Как и я.       Я гляжу на Кейдена и не понимаю ничего, то есть совсем ничего. Что значит, сделать наследника? Разве она не наша новая сестра? Но его лицо не выражает ничего, кроме пустоты. Он смотрит на Эвера почти угрожающе и повторяет ледяным голосом: — Вы должны сделать гребаного наследника семьи Ле Грасс и мне насрать, как ты будешь это делать. Ты должен. — Это что, шутка такая? — Эвер шокировано смотрит на него, на нее, на меня. А я смотрю на эту девчонку, и меня уже пробирает жгучее чувство ревности. Так ведь нельзя. — Похоже, что я шучу, блять? — Ты серьезно? — Эвер смотрит на него, на нее, у него лицо такое становится, будто его на эшафот сейчас поведут, — я не буду с ней трахаться. — Давай-ка я тебе кое-чего объясню, — Кейден хватает его за плечи, заглядывает в его лицо этим жутким, холодным взглядом, — такова традиция нашей семьи, понимаешь? В шестнадцать лет каждый из нас через это проходит, хочешь ты этого или нет. Думаешь, я хотел или наш отец хотел этого? Никто из нас этого не хотел, но все делали. И ты сделаешь, потому что ты должен. — Но… Это же безумие… — Я дал тебе лишний год, хотя не должен был. Тебе почти семнадцать, Эвер, и больше тянуть нельзя. Ты слышишь меня? — Я не хочу ее. — Ты думаешь, я твою мать хотел? Да мне насрать на нее было. Ты стоишь здесь лишь потому, что я поступил так, как должен был. И ты поступишь так же. — Но… — Эвер смотрит на меня этим потерянным взглядом, я чувствую в нем какую-то глубокую любовь и печаль, — я ведь люблю…       Эвер переводит на меня свой взгляд, а я отрицательно мотаю головой, лишь бы он не говорил этого, но он продолжает смотреть с этой нежностью в мое лицо и произносит: — У меня уже есть тот, кого я люблю. — Да неужели? И кто же это? — Это… это… — Эвер смотрит на меня с этой теплотой и улыбается, — Фрэнсис. — Эвер, ты совсем спятил? — Я не буду этого делать, ясно!? — Эвер срывается на крик, а у меня сердце в пятки уходит, — я не хочу ни этих сраных детей, ни эту девчонку! Если так хочется наследника, заведи его сам! Я не собираюсь…       Не успевает Эвер договорить, как ему по лицу прилетает такой сильный удар, что я отсюда слышу, как что-то хрустит и лопается. Он хватается за своё лицо, по щекам текут слезы, в глазах шок. Кейден смотрит на него с животной злостью в глазах. — Ты заткнешь свой гребаный рот и сделаешь это, ты меня услышал? — Конечно, отец, — Эвер смотрит на него с лютой злостью во взгляде, а потом натягивает ехидную улыбку, — конечно, сделаю, а как иначе.       Эта его фраза была произнесена с такой жуткой злобой, что у меня мороз по коже пробежал. А когда Кейден оставил нас, Эвер подошел к ней ближе, почти вплотную, схватил за подбородок и заглянул в ее изумрудные глаза. Он смотрел в них недолго, секунды две, а потом произнес: — Я убью тебя, если ты не исчезнешь из этого дома. — Боже, Эвер, что ты такое говоришь? — я толкаю его в плечо, — давай полегче, думаешь, она тебя, кретина, хочет? Она не виновата. — Еще как виновата. — Ты же понимаешь всё, Эвер. Прекрати вести себя, как недоумок, твою мать. — А ты рот свой закрой, Фрэнсис. Не тебя заставили трахать её! Ты не смеешь говорить мне это! — Прости меня. Я тоже не хотела этого, — Адель говорит, не поднимая на него глаз, лишь ее губы искажаются в какой-то печальной гримасе. — А тебя вообще не спрашивают, — Эвер лишь хватает ее за волосы и шипит в ответ, — будешь говорить, когда я тебе разрешу, поняла меня? — Да, мистер Ле Грасс. — Давай шевелись, я покажу тебе наш гребаный дом, — он толкает ее вперед, а я плетусь за ними следом. Мельком оглядываю ее, а она ходит за ним по пятам, покорно опустив голову.       Весь вечер Эвер ходил и шпынял её, а когда она пыталась что-то спрашивать, то он начинал затыкать ей рот и говорить, что не хочет слышать ее голоса в этом доме. Вскоре вопросы с ее стороны прекратились. В ответ от нее можно было услышать лишь одно: «Конечно, мистер Ле Грасс». И чем более покорно она себя вела, тем более жестоко по отношению к ней вел себя Эвер. — Эй, ты. Ты хоть что-нибудь умеешь делать по дому? — Разумеется, мистер Ле Грасс. Я могу убираться и… — Отлично. Тогда давай за уборку и побыстрее. — Эвер, мы и сами можем это убрать, — я говорю, значительно смягчая тон, а он лишь бросает на меня этот холодный взгляд. — С чего, вдруг, я должен что-то делать, если у меня есть она? — Потому что такие правила. Каждый убирает сам за собой. — Мне надоели эти правила, ясно? Я сыт ими по горло, — Эвер переводит на нее раздраженный взгляд, после чего пихает в спину, — давай живее, какого хрена ты встала!?       С тех пор вся уборка была на Адель. Разумеется, мы с Брэмом и Брамсом старались ей помочь, как могли, отчего Эвер лишь злился еще больше и нагружал ее еще сильнее. Помимо работы по дому добавилась еще работа в конюшнях и готовка завтрака. Амелия ведь уехала, а повара приезжали лишь тогда, когда Кейден устраивал банкеты. Без Леи, Айрис и Марлин работа по дому здесь стала весьма ощутима. Раньше мы им всегда помогали, но без их помощи теперь справляться стало куда сложнее. А когда Адель была свободна от работы, то Эвер нагружал ее тупыми просьбами и постоянно критиковал. — Станцуй для меня. — С-станцевать? — она робко переспрашивает, едва краснея, а он оглядывает ее взглядом, держа в руках бутылку бренди. — Да-да, станцевать, твою мать. Я хочу повеселиться, что непонятного? — Эвер, — я перевожу на него немой взгляд. — Что? Можешь станцевать для меня вместе с ней. У меня дерьмовое настроение. — С танцами я не дружу, но я могу для тебя спеть, — я нежно улыбаюсь ему, пытаясь всеми силами растопить этот хрупкий лед. — Давай так, она танцует, а ты поешь. Поехали, — он делает большой глоток, а я берусь за гитару.       Словом, на этот короткий вечер нам с Адель пришлось организовать маленький дуэтик, лишь бы Эвер снова не выходил из себя. Я бренчал на гитаре, а Адель неумело и как-то неловко пританцовывала. Танцевать она и, в самом деле не умела, но делала это вполне искренне. На какой-то момент я даже позабыл обо всём, и мне стало весело. Мой мягкий голос заполнял нашу общую комнату, Адель продолжала неуклюже перебирать ногами, а Эвер смотрел на меня с такой любовью. Мы сглаживали острые углы, как могли. Но с каждым днем делать это становилось лишь сложнее.       В общем говоря, с тех пор, как Кейден привел в дом Адель, Эвер начал медленно, но верно превращаться в монстра. Он будто чувствовал свою власть над ней и не упускал возможности доказать это и ей. Кроме того, эта злость его так и не отпускала, и при любом удобном случае он начинал отыгрываться на ней за всё, что было не так в его жизни — за свою семью, за отца, за свою несвободу, за всё подряд. — Эй, Фрэнсис, гляди. — Ну что? — Эй, ты, — Эвер указывает на Адель, — вылижи гребаный пол.       Мгновение и она опускается на колени и касается языком кафельного пола, проводит по нему, оставляя скользкую дорожку, а затем делает это снова. — Ха-ха… забавно, да? Я могу заставить ее сделать всё, что угодно, — он заливается смехом, а его холодные глаза блестят в лучах полуденного солнца. — Ты совсем двинулся, Эвер? — я помогаю ей подняться на ноги, — прекрати это! Так нельзя. — Как нельзя? Она — мой подарок и я буду делать с ней всё, что захочу. Отец же подарил ее мне. Вот и всё. — Он подарил ее тебе не для того, чтобы ты издевался над ней. — Фрэнсис, он сказал: «Это мой подарок тебе», а значит, я могу делать с ней, всё что пожелаю, ясно? — Да? И что ты собираешься с ней делать? — я говорю это, а сам чувствую в своём голосе эти долбанные нотки ревности. — Успокойся, Фрэнсис, трахаться я с ней не собираюсь, — он игриво целует меня в губы, слегка прикусывая, а в его блестящих, хитрых глазах горит огонь, — ты что, ревнуешь? — А если и так, то что? — Ты же знаешь, я люблю только тебя, — он нежно мне улыбается, гладит моё лицо кончиками пальцев, а я смотрю в его холодные стальные глаза, и мне становится как-то больно, — не накручивай себя. Сентиментальность тебе не к лицу.       С тех пор, как Адель появилась в нашем доме, я стал жить, словно на иголках. Эвер, конечно, говорил, что она ему противна и всякие прочие гадости, но рано или поздно, это всё равно случится. И когда я представлял себе это, меня буквально выворачивало наизнанку от проклятой ревности. Я не хотел его ни с кем делить, пусть даже и с тем, на кого ему было откровенно плевать. А он начал проводить с ней всё больше своего времени, постоянно заставлял её делать всякие гнусности и хохотал, он начал превращаться в полного говнюка. — Разденься. — Что? — Ты что, оглохла? Я сказал тебе раздеться. Полностью. — Эвер? Зачем это? — я спрашиваю осторожно. — Я хочу кое-что проверить, ну давай, быстрее, — он швыряет в нее пустой стаканчик из-под кофе, — и белье тоже сними. — Эвер? — я говорю чуть настойчивее. — Заткнись, Фрэнсис.       Она, смущаясь, снимает своё летнее платье, туфли, кружевной кремовый бюстгальтер, неловко прикрывает маленькие груди хрупкими руками. Видно, как покраснело ее лицо. Она предстает перед ним в одних трусах, смущенно закрывая руками всё остальное. Черные волосы спадают на ее бледные плечи, а Эвер ожидающе осматривает ее и снова говорит: — Полностью разденься, я же сказал, кажется.       Когда она снимает остальное, я отворачиваюсь. Не хочу, чтобы она видела, как я пялюсь на неё. Мне вообще было неловко от всего этого дерьма. Эвер вел себя просто как полный кретин. — Потрогай себя. — Что? — ее голос кажется испуганным. — Ты будешь переспрашивать каждый мой гребаный вопрос? Я сказал — потрогай себя.       Я отсюда слышу ее срывающееся дыхание. Я мельком кидаю взгляд на то, как она опускает свою руку чуть ниже, как прикасается к себе. Вижу, как ей неловко. Мне тоже неловко от того, что я смотрю на это, но любопытство берет верх. Я, как завороженный, смотрю на то, как она трогает себя, как прикасается к своей коже кончиками пальцев, как облизывает свои губы. — Повернись ко мне спиной и нагнись. — Боже, Эвер, что ты делаешь? — Заткнись, Фрэнсис. — Ну ты и кретин.       То, как она нагибается, я уже не смотрю. Я чувствую лишь стыд, вину и какое-то отвращение с нотками страха. Мне хочется уйти отсюда. Хочется убежать из этого дома, куда-нибудь на юг Миннесоты, к бескрайним полям, и чтобы рядом не было ни единой живой души. — Довольно! Хватит! Я так и знал, — Эвер берет бутылку крепкого алкоголя и делает глоток, — у меня не стоит на тебя. Одевайся и проваливай. — Простите, мистер Ле Грасс, — она впопыхах собирает свои вещи, наспех надевает всё и старается как можно быстрее уйти из поля его зрения, а он облокачивается на спинку кресла и протягивает бутылку мне. — У меня не стоит ни на кого, кроме тебя. Это вообще нормально? — он переводит на меня встревоженный взгляд и оглядывает моё лицо, — даже когда порнуху смотрю, ничего. Ничего не происходит. Но стоит мне лишь увидеть тебя и всё… — Не могу сказать, что меня это не радует, — я усмехаюсь над ним и делаю глоток жгучего алкоголя. — Ты дурак, Фрэнсис, это не нормально. Что, если тебя однажды не станет? Я тогда вообще трахаться не смогу что ли? — С чего это меня не станет? — я протягиваю ему бутылку Шериданса, — судя по тенденции, я переживу вас всех. — Я ни за что не умру так же нелепо и глупо, как мой дед и прадед. Это просто смешно. Им вообще должно быть стыдно, что они кончили свою жизнь так.       Мне становится до боли печально думать о его смерти и вообще о том, что все члены семьи Ле Грасс внезапно умирали. Мне казалось, будто я в любой момент могу потерять его, может от того, я так любил его. Где-то в глубине души каждый миг, проведенный с ним, казался мне последним. Я слишком был зациклен на словах Кейдена о том, что они все живут ярко и умирают быстро. Но у этого должна ведь быть какая-то логика, разве нет? Всё должно иметь какое-то объяснение. И это тоже. — Эвер? Как думаешь, это правда? — я кладу голову ему на грудь, поднимаю глаза. — Ты про что? — Ну, про внезапные смерти в вашей семье. Кейден говорил, что все они, так или иначе, умирали случайно по глупому стечению обстоятельств. — Отец говорит, что это какая-то кара. За наш образ жизни. За то, какие мы. За то, что мы делаем, — он нежно перебирает пряди моих светлых волос своими длинными пальцами. — Эвер? Как ты думаешь, тебя это, однажды, тоже коснется? — Хрен там, — Эвер делает большой глоток, — я буду жить вечно. — Прямо-таки вечно? — Вечно. Вот увидишь. Я обещаю тебе это. — Я хочу в это верить, — я прижимаюсь к нему еще крепче и с теплотой обнимаю, вдыхаю его сливочно-шоколадный запах, а он прикасается к моим сладким губам. — Хочу провести эту вечность только с тобой, Фрэнсис.       Когда мы были лишь вдвоем, он был совсем другим человеком, поверь мне. Он был нежным, ласковым и таким милым, что я буквально умилялся ему. Так ласково прижимал меня к себе и с дикой теплотой смотрел в мои глаза. Когда мы спали, он не отводил от меня глаз, а потом ложился мне на грудь и нежно гладил мои волосы и эти моменты были для меня такими особенными, такими неповторимыми, такими искренними, я так любил его в эти моменты. Я за всю свою жизнь никого так не любил, как его, когда мы были лишь вдвоем.       Но когда Эвер общался с другими, он в мгновение ока превращался в ублюдка. В засранца, которому хотелось въехать посильнее. Он был, словно другим человеком и в такие моменты я его попросту не узнавал. И с появлением Адель в нашем доме, этих моментов становилось лишь больше. — Съешь это, — он швыряет на пол гранулы для лошадей, а Адель послушно становится на колени и подбирает их губами с пола, с хрустом жует и боится поднять на Эвера свой взгляд, — еще, вон там пропустила.       Он кидает их ей в голову, а они отскакивают и падают на пол. Она ползает на коленях и собирает их, а он кидает в неё еще порцию и снова хохочет. — Ты совсем спятил?! Эвер! Хватит! — я толкаю его в спину. — Ты че, охерел?! Ты не видишь, мы общаемся. — Прекрати это делать. Ты унижаешь её, — я хватаю его за плечи, заглядываю в его лицо и пытаюсь его вразумить, хотя вряд ли что могло заставить его это сделать. Эверу если что-то приходило в голову, его уже было не остановить. — Ее нельзя унизить, она ведь мой подарок, — всякий раз, когда он говорит про то, что она его подарок, в его голосе появляется злость, — я ж, блять, всю жизнь мечтал о таком «подарке». На кой черт мне внимание моего отца, когда есть девчонка, которую я не хочу? Это же охуенный подарок для своего сына, да?! — Постой, что на тебя нашло? Эвер? — я прикасаюсь к его лицу, а он лишь отталкивает меня, хватает Адель за ошейник, который зачем-то ей нацепил и тащит за собой, — Эвер, прошу, остановись! — Давай пошевеливайся, мать твою! — он с силой тянет ее вперед, а она едва успевает перебирать разбитыми коленями, — я хочу, чтобы ты сделала для меня кое-что еще.       Я иду за ними следом, а он тащит ее к нашим спальням. Она перебирает руками по кафельному полу, а он натягивает на себя ошейник так, что она периодически задыхается. Эвер останавливается у спальни Брэма и Брамса и, не стуча, заходит внутрь, тащит за собой Адель, она, молча, следует за ним и даже не жалуется, несмотря на боль в коленях, с которых она больше не вставала. — Эй, Брэм, а где твой братишка? — Он учится, Эвер. Что-то случилось? — Да ничего такого… хотел вот у тебя узнать кое-чего, — Эвер садится на постель Брамса и усаживает Адель у своих ног. — Да? И что же? — Тебе когда-нибудь отсасывали, Брэм? — Э… нет… что за вопросы? — А хочешь попробовать?       Когда я слышу это, по моему телу пробегает волна какой-то жуткой тошноты. Черт, он, в самом деле, вел себя, как конченый ублюдок. Куда делся старый добрый Эвер? Я подхожу к нему ближе и вновь пытаюсь убедить его, что он переходит все границы, а в ответ он лишь злобно шипит на меня и говорит, чтобы я не мешал его плану. — Какому еще плану? — я не понимаю его, он смотрит на меня с этим жутким блеском в глазах, а его губы растягиваются в зловещей улыбке, от которой у меня мороз по коже. — Я проучу его. Отец должен пожалеть о том, что сделал.