Мой новый ад

«Эвер».       Он откупился ею, как какой-то вещью, чтобы избавить себя от моего внимания. Всучил ее мне, как ненужный хлам, лишь бы я сумел занять себя и не доёбывать его своим существованием. Ему настолько плевать на меня, что он просто не оставил мне выбора. Я до сих пор в гребаном бешенстве. Его чертов подарок не выходит из моей головы. Ее лицо постоянно, каждодневно напоминает мне о том, как он поступил со мной, как лишил меня выбора, свободы, как лишил меня возможности просто любить того, кого я хочу любить. Сказать по правде, его подарок стал последней каплей в охуенно огромном омуте моего терпения. Если раньше он просто не замечал меня, то теперь еще и заставлял делать то, чего я не хотел. Черта с два. Не в этот раз.       Как только отец сказал, чего от меня хочет, в моей голове тут же пронеслась мысль, словно вспышка — я уничтожу ее. Я уничтожу его подарок. Я уничтожу саму мысль о том, что такие подарки это нормально и приемлемо для нашей семьи. Это не приемлемо ни в каком гребаном мире. Дарить живого человека. Что за гнусная традиция? — Выпей это. — Но… — Что «но»? Пей, я сказал, что не понятного? — я пихаю ее носком ботинка в грудь. — Это хлорка, — она держит в руках белую бутылку и смотрит на меня со страхом в глазах, ее подбородок дрожит. — Ты тупая? Я знаю, что это такое. Я сказал тебе выпить это. — Я ведь умру… — И что дальше? — я пожимаю плечами, а она продолжает таращиться на меня этим диким взглядом, от которого мне становится тошно и скучно. — Я не могу этого сделать, мистер Ле Грасс. — Ладно, сделай хотя бы глоток. — Пожалуйста, не заставляйте меня… — Черт… ты и этого не можешь?       Она опускает глаза и начинает рыдать, слезы капают большими каплями на ее платье. Руки трясутся от дрожи. — Ладно, тогда у меня для тебя совсем простое задание. Отсоси Брамсу. — Ч-что? — она поднимает на меня всё те же испуганные глаза. — Что? Это ведь тебя не убьет, верно? Брамс! Подойди сюда! — В чем дело? — он высовывается из-за стены, окидывает меня взглядом. — Сюда, говорю, сядь, — я хлопаю по постели, — у меня для тебя сюрприз. Штаны снимай. — Что? Ты чего? — Ты глухой? Штаны снимай, мать твою. — Я не хочу, Эвер. — Тебе сейчас отсосут. Прекрати быть таким невежей, — я толкаю его в плечо, а он нехотя прикасается к ремню на своих брюках, — давай, Ада, покажи мне, что ты умеешь. — Мистер Ле Грасс, пожалуйста… не нужно этого… — Это не просьба была, ты не поняла что ли? Живо тащи сюда свою задницу!       Она медленно подползает к Брамсу, прикасается руками к его ремню, а я откупориваю пробку от бутылки с красным вином и делаю большой глоток. Алкоголь нежно наполняет мою голову своим теплом. Всё становится куда веселее. Брамс начинает кряхтеть, как испуганный девственник, когда она прикасается губами к его члену, и постоянно подергивает плечами так, будто боится, что она ему что-нибудь откусит. Наблюдать за ним просто смешно. Я делаю еще один глоток и хохочу над ним, что есть сил. У него такое лицо, Боже, это надо видеть. Когда она заглатывает еще сильнее, он сжимает пальцами простыни и как-то хрипло стонет, будто ему яйца чем-то прищемили. — Стой, и это всё? — я смотрю на то, как по её губам течет его сперма, смотрю на его покрасневшее от стыда лицо, и понимаю, что мне этого мало, — чего так быстро? — Эвер, у меня такое в первый раз. — Ну ты и говнюк, твою мать. Только перепачкал ее всю. Что мне теперь с ней делать? — Зачем ты вообще это сделал? — он стыдливо застегивает брюки. — Я? — я указываю на себя пальцем, таращусь на него удивленно, — это не я ей сейчас в рот накончал, ясно? Придурок.       Сказать тебе по правде, никакой злости у меня к ней не было. Она не вызывала во мне ничего. Я не чувствовал к ней ничего. Пустота. Злость я чувствовал лишь к отцу, который уничтожил этим подарком во мне всё, а Адель была не более, чем способом, через который я мог эту самую злость выразить. Ничего личного, абсолютно.       С каждым днем я всё больше чувствовал этот сладкий привкус власти, и всё больше это подталкивало меня в какую-то пропасть, в которую я летел с головой. С каждым днем её покорность становилась всё более приторной, мне казалось, она портит меня, она будто вынуждала меня делать с ней все эти вещи. А я словно не мог ей сопротивляться. Да я и не хотел, если уж говорить начистоту. — Сделай это, — я протягиваю ей маленькое лезвие. — Мистер Ле Грасс… — а она смотрит на меня с привычным для нее страхом. — В чем дело? Я не прошу тебя убивать себя. Я лишь хочу посмотреть. Это что, такая охрененно сложная просьба? — Хорошо… — она слезно кивает головой и дрожащей рукой забирает у меня лезвие из рук, прикасается им к своему запястью и проводит по нему острием. — И всё? Я даже не вижу твоей крови. Режь сильнее.       Она надавливает сильнее и проводит снова. Несколько капель её алой крови капают на белоснежный кафельный пол, стекая по рукам, а она дрожит еще сильнее. — Ну, вот видишь, ничего сложного? — я смотрю на ее руки, в ее заплаканное лицо, в ее испуганные глаза, — забавно, что ты делаешь это для меня. — Вам понравилось, мистер Ле Грасс? — Ты дура что ли? Как такое может понравиться? — я забираю у нее лезвие, — это поражает. Поражает, что есть такие, как вы, которые готовы убивать себя ради таких, как мы.       Чем больше она для меня делала, тем больше я ее изводил. Она будто давала зеленый свет моему садизму, и иной раз я думал, что не стань она всё это терпеть, и я бы вряд ли это продолжил. Но её эта покорность стирала все границы дозволенного. Эта сучка сама была виновата. Она создавала это и порождала это тоже она. Она и должна была отдуваться.        Сказать тебе по правде, в какой-то степени я начал понимать всех этих богатеньких толстосумов, которые приезжали на наши банкеты и скупали на аукционах этих приемышей. В этом и в самом деле был свой шарм. Чувство власти и превосходства, чувство некой свободы, которая в обычной жизни тебе была недоступна. Здесь ее можно было почувствовать в полной мере и порой это завораживало. — Какого черта ты делаешь, Эвер? — отец смотрит на меня со знакомой злостью в глазах. Иного взгляда я от него давно не получал. — А что не так? — Я тебе, кажется, сказал трахнуть её, а не делать из нее подушку для битья. — Я ее и пальцем не тронул. Всё, что она сделала — она сделала себе сама. — Ты понял, о чем я говорю. Прекрати это дерьмо и сделай то, что должен, — он хватает меня за шиворот и снова заглядывает в мои глаза этим ледяным взглядом на грани ярости. — Мой дед тебя так же заставлял? — Так же. И его отец заставлял его так же. В семье Ле Грасс по-другому не бывает, Эвер. Ты знаешь это не хуже моего. Наша жизнь слишком коротка. — Это лишь глупые семейные истории не основанные ни на чем. Нет никакой гарантии, что мы умрем, так к чему всё это нужно? К чему ожидать смерти? Может нас убивает как раз это? Это ожидание, ты не думал об этом, отец? — Мы все умрем, Эвер, это наша кара, — отец говорит это, глядя на меня стеклянными глазами и улыбаясь этой жуткой горькой улыбкой, от которой мне становится страшно. — Это всего лишь догадки и не более того. Мы сами себя накручиваем, а потом дохнем, как мухи. — Не говори глупостей, Эвер. Нас всех это коснется. — Я буду жить вечно, я обещал. — Ха-ха… — он широко улыбается и звонко смеется, а потом наклоняется ближе к моему лицу и злобно шипит сквозь зубы, — трахни эту девчонку или, клянусь Богом, я продам тебя на гребаном аукционе, и ты поймешь, что это такое, жить другой жизнью.       Его слова отдаются в моей голове жгучей обидой и злостью, чувством опустошенности и горечи. Как он мог вообще такое сказать мне? Мне. Я бы понял, если бы он сказал это кому-то другому, но мне… как он мог сказать это мне? Я смотрел в его глаза, а мне хотелось разрыдаться от обиды, от злости, меня словно раздавили, растоптали. Я будто был никем. Ничем для него. — Тебе настолько на меня насрать? Правда? — я чувствую, как огромный ком встал в моем горле. — Сделай, что должен и всё будет, как прежде. — Я ушам своим не верю, пап… — по моим щекам текут горячие слезы. — Когда-то я злился так же, как и ты, а отцу было на это насрать. В нашей семье иначе не бывает, Эвер. — Я не могу этого сделать. Не могу. Не хочу. Я не поступлю с ним так. — О чем ты, блять, говоришь? — он хватает меня за подбородок, заглядывает в мои глаза. Те редкие моменты, когда он прикасается ко мне и смотрит лишь на меня.       Как я мог поступить так с Фрэнсисом? Единственным в моей жизни человеком, которому было до меня дело. Я не мог его так гнусно предать. Ни с этой девчонкой, ни с какой-либо другой. Он этого не заслужил. — Я говорю о Фрэнсисе, — я уверенно смотрю в его глаза, готовый рассказать ему всё. — Причем здесь Фрэн? — Потому что я… — Эвер! — я слышу его голос за своей спиной, чувствую, как Фрэнсис хватает меня за руку и тянет на себя, как пытается увести меня подальше, а я всё еще не могу отвести взгляда от удивленного лица своего отца. — Фрэнсис, что ты делаешь? — Ты совсем из ума выжил? — Фрэнсис продолжает тащить меня к спальням, — ты всерьез собирался рассказать Кейдену о нас? — Да, собирался. И что с того? — Ты идиот? Он не должен про это знать! — Может тогда он поймет, что мне никто нахрен не нужен и перестанет их подсовывать? — Эвер. Ты же знаешь, его это не остановит. А если узнает про нас, всё станет лишь хуже. Прошу, — он останавливает меня в коридоре, прикасается к моему лицу холодными пальцами, смотрит на меня так умоляюще, так нежно, — сохрани нашу тайну, Эвер. — Для тебя это так важно? — Очень, — он кивает, в его глазах мелькает этот страх. — Хорошо. Я ему ничего не скажу. — Спасибо, — он с теплотой меня обнимает, я утыкаюсь носом в его шею, а в моей голове всё еще продолжают крутиться слова отца о том, что он продаст меня на одном из наших аукционов, если я не сделаю того, о чем он просит.       Чем дольше эти слова крутились в моей голове, тем большей злостью и ненавистью я проникался к этой девчонке. Она была живым напоминанием о том, что я должен и меня тошнило от одной лишь мысли об этом. Почему я вообще кому-то должен? Почему я не могу быть волен делать то, что хочу я? Почему я не могу быть с Фрэнсисом открыто? Почему мы постоянно должны прятаться ото всех? И, в конце концов, почему я должен умереть так рано? Кто это вообще решает? — Ударь себя. — Так? — она со страхом спрашивает и слегка шлепает себя ладонью по лицу. — Сильнее. — Так? — она делает это еще сильнее. Звук шлепка разносится по всей комнате. — Сильнее, я сказал!       Она делает это еще сильнее, по ее лицу текут слезы. Снова. Она постоянно рыдала, когда находилась со мной рядом. Я постоянно видел перед своими глазами ее заплаканное лицо, а оно не вызывало во мне ничего кроме ненависти. Мне хотелось стереть его в порошок. — Сильнее, блять, ты глухая?! — Простите, мистер Ле Грасс… — она замахивается и с силой бьет себя по лицу, ее слезы падают на паркетный пол, а я делаю еще один глоток крепкого алкоголя. — Мне тебе помочь или ты сделаешь это, как надо? — Я всё сделаю, мистер Ле Грасс, — еще один глухой шлепок и ее губы лопаются от удара, кровь заливает ее подбородок, а плечи содрогаются от рыданий. — Сделай одолжение — убей себя. — Ч-что? — Убей себя, твою мать. Ты мне не нужна. — Мистер Ле Грасс… я не могу… — когда она плачет, ее распухшее лицо перекашивает гримаса боли, а мне становится противно. Я заливаю в себя бренди до тех пор, пока могу стоять на ногах, а она покорно садится рядом у моих ног и опускает взгляд. — Я ненавижу тебя. Как же я ненавижу тебя. Ты не должна быть здесь. — Простите, мистер Ле Грасс… простите меня, пожалуйста. — Да заткнись ты на хрен, — я пихаю ее ногой в спину, — я не хочу тебя слышать!       Мне всегда становилось как-то паршиво, когда я напивался, а она оказывалась рядом. Но в остальное время нам с ней вполне было весело. И под «весело» я подразумевал все те вещи, которые она для меня делала — колотила себя до кровавых синяков, резала своё тело, отсасывала у Брэма или Брамса, я их и сам не особо различал, и много всяких других моих желаний, которые с каждым днем начали переходить пределы разумного. Даже я это понимал, но она позволяла это делать. Позволяла мне делать всё, о чем бы я не попросил. Она снова раз за разом давала мне зеленый свет, а я гнал на него в эту пропасть. — Эй, Фрэнсис, гляди сюда, — я подзываю Адель ближе и протягиваю ей крошечный нож рукояткой вперед, — покажи ему, что ты сегодня сделала.       Она сжимает в руке нож, поджимает губы, а потом прикасается к своей белоснежной коже, проводит холодным лезвием по своим рукам прежде, чем Фрэнсис выскакивает вперед, пытаясь её остановить. Капли крови падают на зеленую траву, ее руки дрожат как проклятые. — Чертов кретин! Что ты творишь, мать твою?! — он толкает меня с такой силой, что я едва стою на ногах, — ты совсем спятил?! Прекрати это делать! Прекрати, Эвер! — Она сама это делает, ты сам всё видел. За всё время я ее и пальцем не тронул. — Прекрати ее заставлять! Так нельзя, ты, ублюдок! — он бьет меня по лицу и снова толкает, а я даже понять ничего не успеваю, как он хватает меня за ворот и шипит мне в лицо: — я тебя, блять, не узнаю! Зачем ты это делаешь?! — Эй, Фрэнсис, она мой подарок. Мы просто играем, ну ты чего, — я скалюсь ему, а в его глазах мелькает такая злость. Мне кажется, я никогда не видел его таким. — Прекрати это дерьмо. Сейчас же. — Иначе что? — я смотрю на него с вызовом, а он делает длинную паузу, глядит на меня с той же злостью во взгляде, а потом говорит мне просто ужасную вещь: — Иначе можешь забыть обо мне. — Ты серьезно? Из-за нее? — Ты превращаешься в чудовище, Эвер… ради себя, прекрати это. — Я всегда им был, понятно? — я толкаю его в ответ и спешу покинуть эту чертову веранду.       Мне стало просто охренительно паршиво. Из-за нее, из-за него, из-за всего этого дерьма. Из-за выбора, которого у меня не было, из-за злости на отца, из-за одиночества, боли и постоянного экзистенциального страха о скорой смерти, которая преследовала по пятам нашу семью. Отец меня ненавидел. Фрэнсис меня ненавидел. Я снова стал тем былым Эвером, которым был всегда — одиноким и озлобленным на весь чертов мир. Я, может, и хотел бы, чтобы всё было иначе, но из-за этой проклятой злости я просто не мог по-другому. Она меня переполняла, а я лишь продолжал мечтать о том, чтобы всё было, как и прежде. Я хотел этого так безумно.       А в один из дней я проснулся посреди ночи, и идея в моей голове загорелась словно вспышка. Я знал, что делать, чтобы от меня на хрен отстали. Знаю, что делать, чтобы отец прекратил изводить меня этой гребаной идеей зачатия наследника, от которой меня бросало в дрожь. Теперь я знал. Я вскочил, и не глядя на время, побежал в спальню к Брэму и Брамсу. Я залез на постель одного из них и начал трясти его за плечи. — Эй, Брэм! Проснись! — я с силой трясу его, а он сонно что-то бубнит себе под нос. — Я вообще-то Брамс. — Мне насрать. Главное другое, у меня появилась прекрасная идея, и ты мне поможешь ее осуществить. Давай вставай уже, твою мать! — Эвер, еще ночь, дай мне поспать, пожалуйста. — Не время сейчас спать, кретин! Подымай свою задницу! — я хватаю его за руку, пытаюсь вытащить из постели. — Нет, Эвер, хватит! Дай мне поспать сейчас, а утром я сделаю, что ты хочешь, хорошо? — Черт с тобой, — я оставляю его в покое, — утром увидимся.       Я ждал этого проклятого утра, как первого Рождества. Так и не смог сомкнуть глаз. А когда первые лучи солнца озарили территорию поместья Ле Грасс солнечным светом, я вернулся в их спальню. Брэм и Брамс едва поднялись с постелей, как я снова завелся: — Давай, заходи внутрь, — я толкаю Адель в спальню к Брэму и Брамсу, — быстрее, у нас мало времени. — Эвер? Ты чего так рано? — Брамс сидит на постели и трет свои глаза. Из душа доносится шум воды. — Раздевайся, — я командую Адель, а она смущенно смотрит на меня, но не перечит. Медленно снимает с себя легкое летнее платье нежно голубого цвета, а Брамс поднимает на нее свои светлые голубые глаза, — и ты тоже, чего уселся? — Эвер, что ты задумал? — Ты это сделаешь, — я говорю уверенно. — Сделаю что? — Брамс спрашивает это с каким-то испугом. — Трахнешь ее. Сделаешь ей гребаного ребенка. — Ч-что? — он таращит на меня огромные глаза, кажется, сон как рукой сняло. — Что-что, ты оглох? Я сказал, ты сейчас снимешь свои штаны и трахнешь ее, как следует, потому что я этого делать не собираюсь. — Господи, Эвер… это безумие, ты же понимаешь, — его выражение лица выглядит умоляющим, но мои намерения были слишком тверды. Пути назад уже не было. — Тебе помочь, что ли? — я подхожу к нему ближе, прикасаюсь к ремню на его брюках, — как скажешь, могу и помочь. — Эвер, прошу… прекрати, — он прикасается к моим рукам, заглядывает мне в глаза, — нам влетит, ты же знаешь. Кейден всё узнает и нам конец. — Как он это узнает? Пораскинь мозгами. — Что если… — Брамс бросает на обнаженное тело Адель встревоженный взгляд, — что если не получится с первого раза? — Значит, трахнешь ее еще раз, что не понятного? Давай уже, приступай, пока Фрэнсис не встал, иначе мы дерьма опять не оберемся.       Я расстегиваю ремень на его штанах, он отталкивает мои руки и делает это сам. Я подталкиваю Адель еще ближе к нему, касаюсь рукой ее плеча, говорю ей спокойным голосом: — Поверь, с ним тебе будет лучше, чем со мной. — Мистер Ле Грасс… Мне было велено сделать это с Вами. — Давай по-хорошему, Адель. Я не буду с тобой это делать. У меня есть тот, кого я люблю, и я не могу с ним так поступить, пойми… — я прикасаюсь к ее лицу, заглядываю в ее покрасневшие от слез глаза, мой голос звучит так спокойно, — это моё последнее желание тебе и всё кончится. Я перестану с тобой обращаться так, если ты сделаешь это. А когда всё закончится, ты вернешься обратно домой. Идет? — Эвер, Кейден узнает всё… даже если у нас получится, ребенок ведь не будет похож на тебя, — Брамс по-прежнему смотрит на меня с этой тревогой, которая меня начинает злить. — Эти чертовы дети все на одно лицо, он и не различит ни черта. — Эвер, у меня светлые волосы… — А у меня черные. Спасибо за информацию. А теперь трахни ее уже, твою мать! У нас мало времени. Давай, Адель, взбодри его, — я подталкиваю Адель к нему ближе, и она опускается на колени, прикасается пальцами к ремню на его брюках, аккуратно расстегивает, достает его член, а он закрывает глаза от смущения. — Ты так и будешь тут стоять, Эвер? — я слышу сдавленный голос Брамса. — Конечно, черт, а как я еще узнаю, что вы всё сделали так, как я сказал?       В тот день я впервые в своей жизни увидел, как при мне вообще кто-то трахался. Брамсу никогда не приходилось делать это раньше, и видно было, что он и близко не знает, что со своим членом делать. Выглядел он забавно. Поначалу она стонала от боли, а потом перестала. Лишь вжималась лицом в подушку и сжимала пальцами простыни, пока он задвигал ей по самые яйца. — Какого черта? — в какой-то момент в дверях душевой появляется Брэм, а очередная идея загорается в моей голове яркой вспышкой. — Ты! Не уходи далеко. Сейчас и до тебя очередь дойдет. — Что ты имеешь в виду? Почему он… — Брэм не может отвести взгляда от того, как его братец трахает Адель, он рот свой открыл и не мог его закрыть, всё таращился на них, как недалекий. — Поздравляю. Сейчас у тебя будет первый секс. Можешь пока не одеваться. — Что происходит? Какого черта они делают? — А на что похоже? Ты дурак? Заткнись и сядь рядом.       Когда Брамс заканчивает, то по всей спальне разносится его удовлетворенный стон, немного нежный, тонкий и такой протяжный, что я вспоминаю про Фрэнсиса. Он так же нежно стонал всякий раз, когда мы были вместе. Этот его милый стон с ума меня сводил, честно тебе говорю. Я захотел его в тот же момент, но понимал, что он всё еще злился на меня, так что вряд ли сейчас подпустил бы меня к себе. — Давай, вставь ей, что смотришь? — я указываю взглядом на лежащую на постели Адель, прижимающую к себе тонкое одеяло. — Эвер, Кейден нас потом взгреет, — он мотает головой и не подходит ко мне ближе. — Это я тебя взгрею, если ты этого не сделаешь сейчас. — Но она ведь этого не хочет. — Эй, Адель, если ты это сделаешь, то всё закончится. Ты хочешь, чтобы всё закончилось? — я толкаю ее в бок. — Хочу, мистер Ле Грасс. — Видишь, она хочет. Давай же, — я хватаю его за руку и тащу к ней, а он нехотя перебирает ногами, — помоги ему, твою мать, Адель.       В общей сложности это продлилось почти три недели прежде, чем тест показал две полоски. Я был вне себя от радости. Я радовался так, будто этот проклятый ребенок действительно был моим, а я ждал его хренову тучу лет. Эти две полоски были для меня чем-то большим, чем просто ребенком. Они были для меня концом моей несвободы, окончанием долга, который я никогда не брал. Они означали, что теперь всё будет так же, как и прежде. Так, как я и хотел. И я был счастлив этому осознанию.