Мой новый ад

       Сегодняшним вечером братьев Брэма и Брамса продали с молотка. Я сидел в зале, а мое сердце бешено колотилось от поднимающихся вверх аукционных табличек, возгласа голосов, от цифр, которые становились выше с каждой секундой. Эти немыслимые суммы эхом проходили по банкетному залу, а я смотрел на братьев и мои руки дрожали. Неужели для них всё кончится так? Неужели они просто станут очередным лотом и покинут этот дом, будучи чьей-то удачной покупкой?       Я в ужасе оглядывал всех этих людей. Я смотрел на всё это сборище богатеньких извращенцев в начищенных до блеска ботинках и выглаженных костюмах, и мне становилось тошно. Помимо братьев Брэма и Брамса, сегодняшним вечером на аукционе было много разных «лотов». Семья Деламар выставляла на аукцион свою приемную дочь Сьюзи, у нее были очень светлые волосы и бледная кожа, невысокий рост и она всё время испуганно смотрела в пол, боясь поднять свой взгляд. Семья Беккер выставила близняшек Эльзу и Шарлотту, они держались за руки так крепко, что было видно отсюда, как белеют костяшки их пальцев, до того им было страшно. Семья Стэрдинг выставила на аукцион своего приемного сына Роберта, он пытался делать вид, что ему не страшно, но его глаза бешено бегали по залу, а он раздирал ногтями свои пальцы. Мне стало его ужасно жалко. Я ведь тоже мог оказаться на его месте. На месте любого из них. — Продано! — стук аукционного молотка раздается по залу, — поздравляю семью Деламар с прекрасным приобретением.       Девчонка по имени Бетани с длинными темными волосами и белом платье досталась семье МакКлейн. Помимо нее, у них еще шестеро приемных детей, они все довольно взрослые и по слухам глава семьи МакКлейн любит устраивать с ними разные съемки. Я не спрашивал у Кейдена подробностей, но он сказал, что они те еще больные извращенцы. Я с самого начала отсел от них как можно дальше. — Наш следующий лот идет в двойном экземпляре. Братья Рэн и Харлоу, такие юные и такие прекрасные, будут неописуемо рады стать частью вашей любящей семьи, мои дорогие, — высокий парень в кристально-белой рубашке с воротником стойкой, зализанными белыми волосами и идеальной осанкой вновь стучит аукционным молотком, акцентируя на них всё своё внимание, — итак, начальная цена лота — десять тысяч долларов. Не слышу ваших предложений, господа.       В зале прошла волна шороха, шума и какого-то мерзкого кряхтения, а затем все эти богатенькие ушлепки снова начали поднимать свои аукционные таблички. Двенадцать тысяч долларов раз. Пятнадцать тысяч долларов два. — Вижу семнадцать тысяч, отлично, кто даст больше?       Я смотрю в лица этих ребят, и мне становится до безумия страшно за них. Они такие же, как и я. Точно такие же. Эти их лица мне так знакомы. В них была вся та же тоска и боль, то же паршивое прошлое, что у меня самого. Мы словно были с ними из одного мира. Я чувствовал себя на этом гребаном сборище так, будто здесь продавали мой родной народ. Я даже не знаю, как тебе это объяснить. Ты смотришь на себя, на них, и понимаешь, что вы из одного мира, а все эти люди совершенно из другого. — Слышу двадцать тысяч долларов от мужчины с задних рядов. Кто же даст больше?       Посмотрите на их лица, они само совершенство, — аукционист аккуратно берет за подбородок одного из них, заставляя его смотреть в зал. А я на мгновение сталкиваюсь с ним взглядом. Он смотрит на меня своими большими зелеными глазами, пряди белых волос спадают ему на лицо, а по его выражению видно, что он сдерживается из последних сил, лишь бы не разрыдаться. Черт, мне так тошно от этого, мне так жалко его, но я не могу отвести от него взгляда. В нем было нечто такое родное, что я даже не мог объяснить себе, что именно. — Двадцать две тысячи! — Двадцать две тысячи раз… двадцать две тысячи два… — Двадцать пять тысяч! — дамочка в маленькой шляпке с черной вуалью изящно поднимает свою табличку, ее алые губы, жирно выкрашенные помадой, растягиваются в соблазнительной улыбке. — Кейден, кто эта женщина? — я наклоняюсь к нему ближе, спрашиваю шепотом.       Кейден впервые взял меня на аукцион. Банкет состоялся в доме семьи Монтерей. Их дом представлял собой загородную усадьбу в классическом стиле, расположенную почти на самом востоке Миннесоты в городке под названием Силвер-Бэй, который находится на побережье верхнего озера между Бивер-Бэй и Литл Мараис. Та еще глушь, ведь от Уилерс Пойнт до усадьбы Монтерей мы проделали путь почти в двести пятьдесят миль, а это, между прочим, пять часов пути. Эта поездка выжала из меня всё. В том числе и надежду хоть на что-то светлое. Это место пугало меня до дрожи. — Леонор Лютен. Эта сучка прётся от молоденьких ребят. Скакала по ним, сколько себя помнила. Когда муж узнал о ее похождениях, то пообещал, что лишит её всего. Через три дня его нашли мертвым в своем собственном саду, в его крови была найдена убийственная доза инсектицидов для садовых роз. Якобы он выпил их случайно, перепутал бутылки. На похоронах она была безутешна, а еще спустя три дня в ее поместье видели молодого паренька, — когда Кейден говорит об этом, то усмехается, — Леонор умеет повеселиться, этого у нее не отнять. — Пятьдесят тысяч долларов раз. Пятьдесят тысяч долларов два. Пятьдесят тысяч долларов три. Продано молодой, настойчивой леди с прекрасным вкусом. — Что она с ними будет делать, Кейден? — А сам как думаешь? — он улыбается, облизывая свои губы.       Эти два паренька сегодня уедут с ней. По крайней мере, она выглядела приятнее, чем все эти лысеющие, сальные ублюдки с манерными улыбками и грязными взглядами. — Наш следующий лот, это миловидный, юный и такой нежный цветок, совсем недавно расцвел, но уже мечтает стать частью вашей семьи. Начальная цена — пять тысяч долларов. Кто даст больше? — аукционист восторженно оглядывает зал, готовый ударить молотком, а я сталкиваюсь взглядом с пареньком. Он смотрит на меня с каким-то удивлением, будто не понимая, почему я здесь, а он там. А я и сам этого не понимаю, но мне становится ужасно стыдно и неловко. Я спешу опустить взгляд, а Кейден кладет свою руку на мою, нежно ее сжимает. — Пятнадцать тысяч! — Шестнадцать тысяч! — табличку поднимает лысеющий мужик в галстуке-бабочке, на вид ему лет под пятьдесят, не меньше. А я смотрю на него и думаю: «Какого черта ты будешь делать с этим парнем?». Мне не хочется этого знать, если честно. Не хочется представлять, что с ними будут делать все эти люди. Мне тошно от этого. Я лишь сжимаю руку Кейдена еще сильнее и прижимаюсь к нему еще крепче. Он едва заметно мне улыбается, а эти цифры доносятся со всех сторон.       Восемнадцать тысяч долларов. Двадцать тысяч долларов. Тридцать. Тридцать пять. — Продано за тридцать пять тысяч долларов импозантному мужчине в первом рядом. Поздравляю с приобретением, — аукционист подмигивает ему, широко улыбаясь, и переходит к следующему лоту.       Следующими выходят братья Брэм и Брамс, а у меня всё внутри замирает от ужаса. Как это возможно? Я смотрю в их лица, они смотрят на меня. В их глазах ужас. Их лица не выражают ничего, кроме страха, а я чувствую себя настолько беспомощно, что даже сделать ничего не могу. Мне просто хочется сбежать отсюда, чтобы не видеть весь этот ужас. — Наши маленькие симпатичные ребята идут в комплекте. Идентичны, как две капли воды, посмотрите только на эти лица, разве они не совершенны? — аукционист прикасается к лицу Брамса и слегка поднимает его голову вверх. Да, я начал их различать. Брамс зачесывал свои волосы налево. Кажется, что мы так много прожили вместе, а теперь их просто продают. Я поверить в это до сих пор не могу, — начальная цена лота — десять тысяч долларов. Кто даст больше, господа? — Пятнадцать тысяч долларов! — раздается с задних рядов. — Двадцать тысяч долларов! — Я поверить в это не могу, Кейден… — я смотрю на них, а внутри меня злость берет. Я злюсь на Кейдена. Как он мог с ними так поступить, черт бы его подрал. Они прожили с ними столько лет, а он так просто избавился от них. Почему он избавился от них так просто? Этот чертов вопрос крутится на моем языке, мне так страшно, но я всё равно не могу сдержаться, — как ты мог? — О чем ты? — Кейден спрашивает это как-то безразлично, не отрывая от них глаз. — Продать их, черт возьми, как ты мог это сделать? — когда я говорю это, по моим щекам текут слезы. Они ведь были моими братьями, не родными, но какая к чертям разница, мы жили под одной крышей, с одними тайнами на всех, как можно было просто взять и выкинуть их из нашей семьи? — Не сейчас, — он отмахивается от меня, как от назойливой мухи и не отводит от них взгляда. — Блять, я поверить не могу, что ты это делаешь. Зачем это нужно? Черт, у тебя есть хоть капля человечности? — я шиплю от злости, чертовы слезы текут по моим щекам, мне кажется всё это ужасно несправедливым, а он сидит с таким видом, будто ему насрать. — Закрой рот, Фрэн, пока не оказался на их месте. — Мы ведь были одной семьей, Кейден… — Ты не слышал, что я тебе сказал?       Братьев Брэма и Брамса пустили с молотка за семьдесят тысяч долларов семье Бертлен. Молодой господин Остин Бертлен и его такая же молодая супруга Аннэт Бертлен. Кейден говорит, что они приехали из городка Ля-Рошель, что на западе Франции. Они приехали сюда исключительно ради торгов. После аукциона они покинут Миннесоту. Выходит, что и братья Брэм и Брамс больше никогда не вернутся домой? — Что значит, покинут Миннесоту? — То и значит. Они будут жить в чертовой Франции. — В каком смысле? — я не понимаю. — Они сядут вместе с семьей Бертлен в ебаный самолет и улетят во Францию. Что тебе не понятно, Фрэн? — Это я понял… я не понял другое… ты знал, что они их купят? — Конечно, знал, твою мать. Такова была наша сделка. — Сделка? — я снова ничего не понимаю. — Ты хоть когда-нибудь спрашивал у них, о чем они мечтали или чего хотели? — Э… нет…       А я ловил себя на мысли, что я их толком и не узнал за всё то время, что мы жили бок-о-бок. Я настолько был поглощен Эвером и Кейденом, что не замечал никого в поле своего зрения, и уж тем более их мечты или желания. Мне казалось, что ни у кого в семье Ле Грасс не должно быть никаких желаний, и это, вроде как, вошло в привычку. — Их биологические родители родом из Франции, за каким-то чертом они прибыли в Америку, вроде как на заработки, а потом бесследно пропали. Спустя год их признали без вести пропавшими, а Брэма и Брамса определили в частный приют. Мы с Амелией их усыновили, когда им было по шесть. Они прожили в нашей семье десять лет и всё это время лишь только и мечтали о том, чтобы вернуться на родину. Их дом не здесь, пойми. Семья Бертлен не самая херовая кандидатура. Там им будет лучше. — Ты в этом так уверен? — Я ни в чем не уверен, но я должен вернуть их домой. — Иногда я тебя вообще не понимаю, — я смотрю в его умиротворенное лицо, в спокойный взгляд, каким он смотрит на них и мне всё равно становится паршиво. Как он может быть так спокоен? — почему ты не продал также Лею или Айрис? — Из одиннадцати моих детей — пятерых не стало. Лея и Айрис должны были покинуть поместье раньше, чем повторили бы участь остальных. Брэм и Брамс тоже. В семье Бертлен у них есть шанс на жизнь, в нашей семье — нет. — Постой, о чем ты говоришь? Я не понимаю, — я гляжу в его лицо, а его взгляд устремлен на следующий лот, он словно проваливается куда-то глубоко в себя. — Наша семья проклята. Мы все прокляты. — Кейден, они умерли из-за болезни и суицида. Вряд ли это можно назвать проклятьем. — Это чертово проклятье, — он говорит, как заведенный, — в нашей семье никто долго не живет, Фрэн. Никто. Даже дети, которые не имели никакого отношения к роду Ле Грасс, умирают. Умирают все, как один. Это гребаная кара. Лея и Айрис должны быть как можно дальше от этого чертового поместья. Как и Брэм с Брамсом. — Стой, ты серьезно веришь в семейное проклятье? — Я пережил половину своих собственных детей. Это не нормально, ты ведь понимаешь. Амелия свалила, потому что тоже испугалась. После смерти Марлин её обуревала чертова паранойя. Она пачками жрала витамины и кучу разных таблеток, лишь бы ничем не заболеть. А как поняла, что к чему, так свалила не мешкая. Новая, блять, жизнь ей понадобилась. Она бежала из проклятого поместья из-за страха. Ясно? — Я думал, она была против аукционов. — Хрень собачья. Эти чертовы аукционы позволяли ей жить на широкую ногу и набивать свой гардероб всяким брендовым барахлом. Она бежала из-за страха за свою жизнь, а не из-за того, что не одобряла аукционы.       Он говорит это так убедительно, что я не могу ему не верить, хотя я до сих пор не могу поверить в то, что Амелия была такой, какой Кейден ее сейчас описывал. Мне всегда казалось, что она искренне заботилась о нас обо всех. Ее всегда так волновало наше здоровье, она и нас постоянно пичкала всякими витаминами и вечно тряслась, если кто-то за ужином, вдруг, закашлял. Разве можно было по ней сказать, что ее волновал только заработок на аукционах?       В общем, его слова у меня до конца аукциона крутились в голове. В семье Ле Грасс не осталось больше никого, кроме нас с Эвером и Кейдена. Неужели чертово проклятье и, правда, существует? Если да, то кто станет следующим? Я? Эвер? Или сам Кейден? Мне страшно в это верить и еще страшнее думать о том, что я могу потерять кого-то из них. Эти чертовы мысли настолько угнетают меня, что мне хочется расплакаться. Я не хочу их терять. Никого из них. Я любил их обоих. Каждого — по своему. — Ты не против, если пойду к бару? Что-то мне хреново от этих мыслей. — Я найду тебя позже, — Кейден общается с молодым Остином Бертленом, шепчет ему что-то вполголоса, а тот одобрительно кивает ему в ответ.       Я плетусь к бару и всё еще думаю о смерти. Что может случиться со мной в семье Ле Грасс? Я тоже заболею? Или вскрою вены, как Марлин? Что меня могло побудить на это? Я даже представить себе не мог того, что бы меня заставило лишить себя жизни. — Мой сладкий мальчик,— ее нежный тонкий голос разносится у барной стойки.       Когда я поднимаю голову, то вижу, как она жирно впивается алыми губами в его губы. Эта женщина. Леонор Лютен. Она держит в своих руках лицо этого светловолосого паренька, с которым я столкнулся взглядом на аукционе, и звучно его целует. На его светлой коже остаются следы ее кроваво-красной помады. — Жди меня здесь, милый. Закажи себе что-нибудь, не стесняйся, дорогой, — она проводит тонкими пальцами с длинными красными ногтями по его щеке и оставляет его у барной стойки, а я не могу оторвать взгляда от его растерянного лица.       Я сажусь рядом, он замечает меня, а затем стирает остатки ее алой помады со своих губ маленькими салфетками. Мне так хочется с ним заговорить, и я даже не знаю почему. Наверное, в тот момент, когда его продавали, я увидел в его глазах знакомую боль. Он пережил то же дерьмо, что и я. Я был уверен в этом почти наверняка. — Теперь она твоя новая мать? – я гляжу ей в след. — Выходит, что так, — он складывает стопкой испачканные салфетки. — Что случилось с твоей прошлой матерью? — я спрашиваю осторожно. — Умерла. У нее были необратимые повреждения мозга после травмы. Мой сраный отчим постарался. — Прости… мне жаль. — Плеснуть чего? — бармен ставит перед нами два стакана. — Бутылку бренди, мой папочка нас угощает, — я ехидно улыбаюсь.       Это Кейдену за продажу Брэма и Брамса. И всё равно я злился на него за это. Пусть он и боялся за них и хотел вернуть домой, но в моей голове всё равно не укладывалось то, как просто он это сделал. Как просто отказался от них. Как просто отпустил их. А ведь они были частью его жизни целых десять лет. Неужели он ничего не чувствовал, когда отдавал их в чужие руки? А может, меня просто до усрачки пугало то, что, возможно, и от меня он сможет избавиться так же просто? Так просто, что ни одна мышца на его лице не дрогнет. — Так, ты, получается, Рэн или Харлоу? — я разливаю жгучий алкоголь по стаканам, один протягиваю ему. — Харлоу. — Меня зовут Фрэн, — я беру свой стакан, стукаю им об его и делаю большой обжигающий глоток, — Рэн твой родной брат? — Нет, Рэн мой… э… — когда Харлоу говорит про него, на его лице расплывается любящая улыбка. — А, я понял… а я думал, что брат. Вы очень похожи. — А ты… что ты делаешь в этом месте? Это был твой отец? — он делает глоток и смотрит на меня своими большими зелеными глазами. Они казались такими теплыми и напуганными одновременно. — Да, Кейден. Я впервые на таких… — я пытаюсь подобрать подходящее слово, но у меня не выходит, — на этих сраных аукционах. — Он выглядит слишком молодо для твоего отца. — Семья Ле Грасс усыновила меня год назад. Раньше я жил в приюте и в куче других долбанутых семей, — я делаю еще глоток, опьянение начинает медленно расползаться по телу, — чего только все те придурки не заставляли меня делать. — Мне жаль, что нам пришлось пережить это, — он говорит с горечью и выпивает свой стакан залпом. — Я еле тебя нашел, Харлоу, — второй паренек подходит к нему со спины и нежно обнимает, утыкаясь носом в его затылок. — Ты, должно быть, Рэн? — Я видел тебя на аукционе, — он оглядывает меня с ног до головы, внимательно, с некоторой долей подозрения. — Да, я здесь впервые. Паршивое место, — я делаю еще глоток. Глотку противно жжет, а в голове становится так легко, — если бы сегодня здесь не оказался, я бы не поверил в то, что эти чертовы места вообще существуют. — Заводишь новые знакомства, Фрэн? — голос Кейдена разносится за моей спиной, он обнимает меня одной рукой, склоняется к моему лицу и ни разу не тихо говорит: — давай уберемся отсюда, я хочу тебя.       Выпитый алкоголь становится посреди глотки, а эти двое смотрят на меня так, будто привидение увидели. Мне становится до жути неловко, а потому я неуклюже им улыбаюсь и плетусь вслед за Кейденом. Еще с мгновение я вижу, как они недвусмысленно перекидываются взглядами. Мне понравились эти ребята. Надеюсь, что у них всё будет хорошо, насколько на это вообще можно надеяться в подобных условиях. — Это было крайне неловко, Кейден. — Мне насрать, ты разве еще не понял?       Кейден сжимает мою руку и тащит меня вдоль по коридору, а это чертово желание растет с каждой секундой. Я плетусь за ним, а он затаскивает меня в какое-то помещение, напоминающее будуар. Маленький зал с теплой атмосферой и нежным приглушенным светом. Как только дверь за моей спиной захлопывается, он хватает меня за горло и вгрызается в мои губы. Боль пронизывает всё моё тело буквально до кончиков пальцев. Я невольно вскрикиваю и цепляюсь пальцами за его плечи. Его горячее дыхание обжигает мою кожу, он стягивает с меня рубашку, она перепачкана в моей крови. На мгновение он отстраняется от меня и осматривает мое тело с размазанной по нему кровью. Блеск в его холодных глазах превращается в какой-то дикий огонь, а он впивается в мои губы с новой силой. Мое сердце безумно колотится, губы горят от боли, а я продолжаю прижиматься к нему всё сильнее. Я чувствую его руки на своей спине, он прижимает меня к себе горячими пальцами, а это чертово опьянение смешивается с возбуждением и уносит меня куда-то далеко-далеко. У меня просто крыша улетает, я не вижу и не чувствую ничего, кроме него. — Давай Фрэн, нагнись пониже.       Я облокачиваюсь на маленький столик и выгибаю спину, мельком оглядываюсь на него с улыбкой. Мне так нравится его взгляд в этот момент. В этот момент он видит только меня, хочет только меня и это осознание сводит меня с ума. Буквально. Его взгляд прикован только ко мне. Сейчас есть только мы и всё. Я словно растворяюсь в этом ощущении. Когда он вставляет мне, я начинаю кричать и цепляться пальцами за перекладины дубового стола. — Больно, Кейден! Черт, мне больно! — Прекрати визжать, — Кейден хватает за меня горло и прижимает к себе, а я продолжаю чувствовать его где-то внутри себя. Чувствую, как он кладет свою горячую руку на мой живот, как нежно постанывает мне на ухо. Я так обожаю его этот стон.       Его мягкие губы прикасаются к моей шее, я ощущаю его горячее прикосновение, его язык, которым он облизывает мою кожу, ощущаю, как он медленно открывает свой рот, ощущаю кончики его зубов, а затем хруст и адская боль, такая дикая, что всё помещение будуара наполняется новой порцией моего истошного крика. Я ощущаю лишь кошмарную боль и толчки внутри. Страх. Еще был страх. А потом кровь. Моя кровь хлестала с каким-то диким напором и меня это в какой-то момент до безумия напугало. Так много крови. Я никогда еще не видел, чтобы из меня вытекало так много крови. — К-кейден… мне не хорошо… — я пытаюсь открыть рот, но мой язык меня едва слушается от выпитого алкоголя.       Моя кровь заливает грудь, живот, мои руки, я пытаюсь схватиться за своё горло, но вместо этого чувствую лишь липкую, теплую кровь. Ее до безумия много. Она стекает по моим ногам, я чувствую ее под своими ботинками. Липкая, мокрая, скользкая. Шея продолжает гореть от жуткой боли, а звуки становятся какими-то отдаленными. Я поворачиваю голову и вижу, как моя кровь брызжет фонтаном из раны на шее. До чего же ее много здесь. С каждой секундой ее становится лишь больше, а мое состояние всё херовее. Звуки становятся совсем глухими, будто доносятся из трубы, и единственное, что я слышу, это протяжный стон Кейдена, нежный и немного хриплый. Я так обожаю его стон. Что с моей шеей? Почему кровь не останавливается? Почему ее так много? У меня в глазах темнеет, голова кружится так, что я на ногах не могу стоять. Он прокусил мою артерию? Я умирал? Вот так? — Фрэн? Фрэн! Боже… Фрэн!       Я закрываю глаза, и мое тело становится невесомым. По ощущениям я будто лечу вниз, в какую-то глухую горячую бездну, наполненную темнотой и криком Кейдена. Я улетаю в нее всё глубже, а до меня доносятся лишь обрывистый его крик: — Фран! Черт… Прошу… Нет… Фран… Фрэн… Блять, только не так!       Его голос кажется мне таким болезненным, таким печальным до жути, будто еще немного и он потеряет нечто дорогое. Я плаваю в этой пустой темноте, а головокружение становится еще сильнее. Он берет меня за лицо и пытается заглянуть в мои глаза, но я даже не могу их открыть. Во всём теле такая дикая слабость. Его крик доносится до меня всё хуже, но он не останавливается. — Я не потеряю тебя снова, Фран!       Я чувствую, как он пытается зажать моё горло, мне не хватает воздуха. Не хватает света. Не хватает устойчивости. Крик Кейдена всплывает короткими вспышками в моем сознании и всякий раз, дико режет уши. Я ведь умираю, да? Всё кончится так? Я ощущаю, как он прижимает меня к себе, я ощущаю нежное прикосновение его кожи, его дыхание, его тепло. Может, это и не плохо, умереть именно так? В его теплых, любящих объятиях? На секунду мне становится спокойно от этой мысли. Если я и хочу умереть, то, наверное, так — держа его в своих руках. Будучи рядом лишь с ним.       Я закрываю глаза и окончательно растворяюсь в настигшей меня головокружительной темноте.