Мой новый ад

       Я открываю глаза, и меня ослепляет белый свет. Он такой яркий, что режет глаза. Я умер? Я пытаюсь проморгаться, пытаюсь разлепить глаза, но не чувствую ничего, кроме резкой боли. Чувствую, как кто-то сжимает мою руку. Я шевелю пальцами, и он прикасается к моему лицу. — Фрэн? Ты слышишь меня? — голос Кейдена, немного сорванный и охрипший, но такой родной. — Кейден? — я окончательно открываю глаза и понимаю — я оказался в госпитале. Белые стены, палата, залитая теплым солнечным светом, белые потолки и запах талька и спирта. — Фрэн? — он проводит по моему лицу кончиками пальцев, в его глазах стоит какая-то жуткая тревога, но когда я улыбаюсь ему, он облегченно выдыхает и облокачивается на спинку кресла, — блять, я до смерти за тебя перепугался. — Что там случилось? — я оглядываюсь по сторонам, моё внимание привлекает капельница с прикрепленным к ней пакетом донорской крови, — чья это кровь? — Моя. — Твоя? Правда? — я так удивляюсь этому, что не могу сдержать улыбки. Что-то его навсегда останется во мне и мне это казалось таким трогательным. — Я пустил тебе слишком много крови. Возвращаю долги, считай, — он достает сигарету из пачки, прикусывает ее между зубов. — Здесь разве можно курить? — Черт… — он засовывает ее обратно, а вместо этого берет недопитый стаканчик кофе и делает маленький горький глоток, — даже не знаю, что хуже, запрет на курение или дерьмовый кофе. — Кейден? Меня долго здесь продержат? — После переливания мы возвращаемся домой. И так уже слишком задержались в этом сраном Силвер-Бэй.        Я вспоминаю аукцион, продажу Брэма и Брамса, ребят Рэна и Харлоу и ту странную женщину, что их купила. Семейное проклятье, бар, бутылка бренди. Потом лицо Кейдена, длинные коридоры, его губы, мягкая кожа, он укусил меня слишком глубоко, не так, как кусал обычно. Я прикасаюсь пальцами к своей перевязанной шее. Он всё же прокусил мне артерию, а я едва не умер под ним от потери крови. Вчера я думал, что мне это лишь показалось.       Обратно в поместье мы вернулись вдвоем, хотя уезжали оттуда вчетвером. Когда машина подъехала к воротам, Эвер уже ждал нас в летней беседке, а когда я его увидел, то снова почувствовал эту чертову волну стыда и вины. Кейден был прав, с этим нужно было заканчивать. Я не должен ему лгать и тормозить его по жизни. Без меня ведь ему будет лишь лучше? Ведь так? Когда он подошел ко мне, я даже в глаза ему взглянуть не смог, настолько мне было противно от самого себя, а он с тревогой осматривал меня и не мог понять. — Фрэнсис, что с тобой произошло? — он прикасается к моей перебинтованной шее, к медицинской бирке на моей руке, берет меня за лицо, заглядывает в глаза, а мне хочется отвернуться в сторону, — черт, кто это сделал? — Там, на аукционе что-то не по плану пошло… всё нормально. Со мной уже всё нормально, Эвер, правда, — я обнимаю его крепче, пряча свой взгляд, уткнувшись в его шею. — Что там случилось? — Там… — я бросаю мельком взгляд на Кейдена, оглядываясь за спину Эвера, а он едва мотает головой, будто говоря мне: «Закрой свой рот, Фрэн», а я и сам понимаю, Эвер не должен об этом знать, — я… подрался там с одним придурком. Ничего страшного. Я уже в порядке, ладно? Пойдем в дом. — Ты точно в порядке? Выглядишь бледным. — Всё хорошо, Эвер. — А Брэм и Брамс где? — Эвер продолжает смотреть в салон машины, будто ожидая, что из него выйдут все остальные, но из него никто не выходит, а мне хочется рыдать от этой мысли. Мы продали Брэма и Брамса, Господи, у меня до сих пор в голове это не укладывается. Как мы могли так поступить? — Их продали на ебаном аукционе. — Вот как, — Эвер говорит спокойно, а потом как-то облегченно выдыхает и улыбается мне теплой улыбкой, — пойдем же, тебе нужно нормально поесть. — Ты не расстроен? — я удивляюсь. Уж я был уверен, что Эвер будет тосковать больше всех нас, ведь большую часть своей жизни он прожил с ними бок о бок, но его лицо не выражало ничего, кроме равнодушия. — Чем? Отец поступил так, как посчитал нужным. Значит, им так будет лучше. Ты пойдешь на обед?       Меня напугала его реакция, если честно. Столько безразличия и равнодушия. Разве это было вообще нормальным для человека, членов семьи которого просто продали на торгах? Его лицо было таким же безмятежным, как и до новости о продаже братьев, оно никак даже не поменялось. Он оставался таким же спокойным, каким же умиротворенным, будто ему насрать было на всё. Я всю ночь переживал из-за братьев и еще полдороги от Силвер-Бэй, потому что думал, как мне успокоить Эвера, когда он узнает о том, что они не вернулись. Думал, наверняка, Эвер разозлится, как я тогда на аукционе, будет горевать и тосковать, будет кричать на отца, что тот поступил отвратительно, но нет. Этого не было. Ему было всё равно. А мне, глядя на его реакцию, хотелось закричать в лицо: «Ты чертов монстр!», но вместо этого я сказал: — Я не голоден, — и проследовал в свою спальню. Сейчас я не хотел видеть никого из них. Ни Кейдена, потому что я всё еще злился на него за продажу братьев, ни Эвера, за то, что ему было плевать на всё и, конечно, на себя за то, что я снова лгал, как проклятый, хотя знал, что так будет лишь хуже.       Обед я пропустил, а на ужин мы все собрались за одним столом. Огромный стол, почти опустевший. Мы сидели лишь вчетвером — я с Эвером, Кейден попивающий черный кофе и Адель, с уже таким огромным увесистым животом. А я смотрел на нее и понимал — ребенок, которого она носит это всё, что осталось от братьев Брэма и Брамса. Интересно, чей он? Брэма или Брамса? А может там будут двойняшки? И узнает ли об этом Кейден хоть когда-нибудь? Что он сделает с Эвером, если узнает об этом? Чем дальше, тем этих чертовых тайн становилось лишь больше, и хранить их становилось всё болезненнее. — Спальня Брэма и Брамса освободилась. Теперь она твоя, Фрэн. — В каком смысле? — Эвер встревает в разговор, не понимая, — мы и вдвоем хорошо уживаемся, зачем ему куда-то переезжать? — Я сказал, что теперь Фрэн живет отдельно и это ни хера не обсуждается, Эвер. — Я против! Я хочу жить с ним в одной спальне, какого черта?! — Эвер лишь заводится еще сильнее. А я в глубине души понимаю, что Кейден прав. Так и, правда, для всех будет лучше, а потому не говорю ни слова против. Лишь опускаю взгляд в тарелку и продолжаю лениво ковыряться вилкой в карпаччо из говядины. — Да? Когда Фрэн только приехал в нашу семью, ты говорил обратное. — Я помню, что говорил. С тех пор всё изменилось! Я не хочу, чтобы он жил от меня отдельно, отец! — Эвер, — Кейден тушит сигарету в стеклянной пепельнице, а затем закуривает новую, глубоко затягивается и смотрит на Эвера как-то утвердительно-угрожающе, — прекращайте это. — О чем ты? — О вас. О ваших отношениях и маленьких тайнах. Ты прекратишь это сегодня же. Ты должен создать нормальную семью и… — Почему я должен?! — Эвер срывается на крик и вскакивает из-за стола, — у тебя самого никогда не было нормальной семьи, ни жены, ни девчонки, ты жил, как хотел, почему я должен жить иначе?! — Потому что ты не должен быть таким же, как и я. Ты не должен повторять наш гребаный путь, Эвер. Он проклят, пойми, — когда Кейден говорит об этом, в его глазах вспыхивает какой-то страх, — ты не должен закончить так же, как и мы все. Только не ты. — Я тебя не понимаю и я не хочу ничего менять! — Мы столько лет жили, как ублюдки… ты должен это изменить. — А, типа вы жили на всю катушку, а я должен это дерьмо расхлебывать жертвуя своей свободой и своими желаниями? Охуенно вы устроились! — Эвер начинает кричать с каждым словом всё больше и больше, его крик разносится по всему залу, а он не унимается, — я не верю в это сраное проклятье, ясно?! Оно меня не коснется! — Это не выбор, Эвер. Это твой ебаный долг — найди себе девчонку, создай нормальную семью, покинь это проклятое место. Я не хочу, чтобы ты закончил свою жизнь здесь… не хочу, чтобы ты закончил ее так, как все мы. Ты должен жить. — Чего же ты сам всё не изменил? У тебя еще есть шанс, а? Неохота? Это же не так весело, жить, как все. Нахуй оно тебе надо, да, отец? У тебя же есть Эвер, он всё дерьмо разгребет, так?! — Эвер лупит со злости по столу так, что посуда звучно звенит, — это не справедливо! Ты не можешь так поступать со мной! Ты не в праве так… — Это, блять, не просьба, Эвер, — не успевает Эвер закончить, как Кейден со звонким шлепком заезжает ему по лицу, а затем хватает за горло и злобно шипит сквозь зубы: — больше я повторять не стану, слышишь меня? — Я… я ненавижу тебя… — по лицу Эвера текут слезы, а мне становится так больно, но так будет лучше. Так будет всем лучше.       Сегодняшним вечером я переехал в бывшую спальню братьев Брэма и Брамса. Здесь всё еще остался их запах, а мне стало от этого так тошно. Еще вчера они жили здесь, их вещи, так и остались лежать здесь нетронутыми, словно они вышли совсем ненадолго и скоро вернутся. Недопитая кружка яичного эгг-нога стоит на прикроватной тумбочке. Брэм обожал эгг-ног. А Брамс терпеть его не мог. Их домашняя одежда небрежно лежит на постели, две зубные щетки лежат в одном стакане — зеленая и синяя. Синяя щетка принадлежала Брамсу. Два полотенца разных цветов, два набора домашних тапочек, расчесок для волос. Здесь всё было в двойном экземпляре. Они были такими разными, если присмотреться к их комнате. Мне снова хочется разрыдаться. Больше их никогда не будет в этом доме. Страшно это осознавать.       Их вещи я решил убрать в одну коробку и перенести на чердак. У меня бы рука не поднялась всё это просто выкинуть. Пока я ходил и перетаскивал свои вещи из одной спальни в другую, Эвер ходил взад-вперед и всё никак не мог успокоиться. — Какого черта вообще? Почему ты молчишь, Фрэнсис? — А что мне сказать? — В смысле, блять, что? Хоть что-нибудь. За ужином ты не проронил ни единого слова, хотя должен был. — И что бы я ему сказал? — я развожу руками, — «Кейден, позволь нам с Эвером и дальше трахаться?», так что ли? — Ты ни хрена не сказал, значит тебе насрать. Так? — Эвер, я уезжаю в соседнюю спальню, а не на другой континент. В чем трагедия? — Ты совсем не слышал, что он сказал? Он сказал, чтобы мы прекратили это. Прекратили, понял? Он против. — Боже… — я сажусь на подоконник, а мне становится так херово от всего.       Буквально от всего. От продажи Брэма и Брамса, от дурного самочувствия из-за потери крови, я весь день чувствовал дикую слабость и какую-то жуткую апатию. Мне не хотелось ни черта. Вообще ни черта. Мне было херово от чувства вины, от этой непрекращающейся страсти, которую я испытывал к Кейдену почти ежесекундно, от этого желания было херово. Мне было безумно херово от того, что я лгал Эверу насчет нас. От запрета Кейдена за ужином мне стало до боли грустно и еще более хреново. Я так не хотел отпускать Эвера, но и продолжать быть с ним рядом, постоянно обманывая его, стало просто морально тяжело. Я сидел, а мне было так плохо, так больно, что мне хотелось лишь одного — разрыдаться от усталости и бессилия. Состояние было просто отвратительным, а Эвер еще завелся, как проклятый. — Что? — он смотрит на меня в ожидании ответа, а у меня нет для него никаких ответов, мне так херово, Господи Боже, так хреново! — ответь мне!       Я знаю, что он ждет от меня поддержки, ждет, что я скажу ему, что всё будет хорошо, что нас ничего не разлучит, что, не смотря ни на что, мы будем вместе, назло всем, это видно по его глазам. Они смотрят на меня почти умоляюще, испуганно, с долей тревоги и печали, и, клянусь Богом, мне хочется сказать ему это, безумно хочется, но в душе я понимаю, что так будет лишь хуже. Мы были обречены с того момента, когда я впервые прикоснулся к Кейдену. Еще тогда нужно было всё прекратить. Я, молча, смотрю в его лицо, а он с грустью и ждет от меня хоть какого-то участия, хоть какой-то поддержки, а мне становится так больно, но я всё равно говорю ему это: — Эвер, тебе не приходило в голову, что Кейден может быть прав? — Ч-что? — выражение его лица такое, будто он не верит в то, что я говорю ему это, — ты серьезно? — Может, так и, вправду, будет лучше… — я говорю это очень осторожно и не отрываю глаз от его лица. — Ты молчал весь ужин, чтобы, в конце концов, сказать мне это?! — он срывается на крик, ходит из угла в угол, не веря в мои слова, а потом говорит: — а как же твоё обещание? Ты обещал, что не оставишь меня. Что никогда не оставишь меня. Выходит, ты мне солгал?        То обещание, что я дал ему сразу после того, как Амелия покинула поместье и улетела в Палермо. Я сказал тогда: «Я тебя никогда не оставлю. Обещаю». Я и правда сказал это. Черт, я увяз с головой в своих собственных ошибках и гребаной лжи. Сейчас я чувствовал себя самым большим скотом на свете, а он с болью смотрел в мое лицо, мотал головой и постоянно повторял: — Я, блять, поверить не могу, что ты пообещал мне это. — Эвер, прости меня… — я беру его за руку, а он отдергивает ее, — умоляю, прости меня. — Как ты так можешь? — по его злобному лицу текут слезы, — черт, я же люблю тебя. Люблю тебя, как никого, как ты можешь со мной так поступать, Фрэнсис? — Прости меня… прости меня… прошу, прости меня, — я крепко обнимаю его, утыкаюсь носом в его волосы и неустанно повторяю раз за разом, — прости меня… прости…       И знаешь, мне казалось, что я по большей части извинялся не за пустое данное ему обещание, а за всю ту ложь, которую вколачивал в него всё это время. Но я понимал, ни одни слова прощения не смогут возместить ему тот гребаный ущерб, который я ему нанес и о котором он еще не знает. Что с ним станет, когда он обо всём узнает? Мне страшно даже думать про это. Страшно до безумия, но ведь однажды придется.       Он не отталкивает меня, но я чувствую своим телом его дикое биение сердца и то, как он вздрагивает и всхлипывает от рыданий. Я слышу его срывающееся дыхание, чувствую его мокрые щеки, как дрожат его руки. Мне так паршиво от того, что я причиняю ему такую боль, что чувство вины с новой волной накатывает на меня и погружает буквально с головой. — Значит, всё кончится так? Я в это не верю, — он берет руками мое лицо и заглядывает в него с каким-то страхом, его холодные, заплаканные глаза кажутся до безумия потерянными. Я смотрю в его нежное, светлое, болезненное лицо, а мне снова хочется рыдать. Как же я не хочу его отпускать. Это охренительно больно. — Я так люблю тебя, Эвер… безумно люблю. — Тогда зачем это нужно? — он не понимает. До сих пор не может уложить это в своей голове, а я понимаю, но не могу объяснить ему всего. — Кейден не желает тебе зла, никогда не желал. Если он сказал, что так будет лучше, значит, так оно и будет… — Я не понимаю… почему я… почему я должен… — Он боится за тебя, потому что любит. Не хочет, чтобы ты закончил свою жизнь так же, как и все они. Он верит в это чертово проклятье, а еще верит, что ты умрешь, как и все остальные, если продолжишь так жить. Эвер, сделай, как он просит, и тогда, быть может, и он будет в порядке. — Проклятье? Ты это серьезно? Ты веришь ему? — Но все эти смерти… все эти дети… Сэм, Марлин и прочие. Для одной семьи это слишком много. Тебе так не кажется? Разве это не похоже на кару?       Эвер смотрит на меня с недоумением, мотает головой, будто я какой-то бред несу, а затем покидает нашу спальню, крича мне через плечо: — Не существует никакого ебаного проклятия.