Мой новый ад

«Эвер» Тремя годами ранее.       Моё лицо горит от боли. В носу я до сих пор чувствую запекшуюся кровь. Отец снова разошелся не на шутку. Я опять его вывел своей очередной истерикой. Я уж и не знаю, сколько их было, истерик этих, но сегодня случилось нечто странное. Сегодняшняя его реакция сильно отличалась от того, что было обычно. Я даже не сразу понял, что происходит, но напуган был просто до смерти.       Началось всё, как и обычно. После завтрака все разбежались, кто куда, Эшли поехала кататься на лошадях, Гвен с Брэмом и Брамсом занимались с учителями, Айрис и Марлин помогали Амелии с уборкой стола и работой по дому. А я, как и обычно хотел пойти пить горячий шоколад на улице в беседке, однако там уже сидел отец, да сидел не один, а с Марком. Когда я увидел то, как он его обнимает, у меня чертова чашка в руках едва не треснула. Я стоял, словно в ступоре с горячим шоколадом в руках и книгой, таращился на то, как он прижимал его к себе, а моё тело колотило от злости, от обиды, от ревности. Я готов был закричать, что есть сил, но чертов ком встал поперек глотки и всё, что я мог, это хрипеть от ярости и таращиться вперед. Почему он никогда так не обнимал меня? Почему он настолько не хотел меня замечать? Эта обида с каждой секундой становится такой невыносимой, а я не могу оторвать взгляда от того, как отец крепко прижимает его к себе, как его длинные пальцы впиваются в его спину, с какими чувствами он это делает. Я хочу это прекратить. Сейчас же. Я не позволю ему это делать. Ни одной гребаной секунды. — Прекрати это!       Я быстрым шагом подхожу ближе и швыряю чашку с горячим шоколадом Марку в спину, он вскрикивает, словно раненный и поворачивается, но едва он успевает столкнуться со мной взглядом, как я отвешиваю ему сильный, увесистый удар по лицу. Он хватается за свои губы и смотрит на меня с какой-то ни то обидой, ни то злостью, ни то просто с удивлением, но давать сдачи не спешит. Наверняка, боится того, что если подымет на меня руку, то отхватит от отца. Я уверен, что не отхватит, но он-то этого не знает. Не знает, как ему на меня насрать. — Эвер?! Ты спятил, мать твою? — отец шипит сквозь зубы, хватает меня за руку, пытается заглянуть в мои глаза, чтобы понять. Едва ли он вообще понимает, почему я реагирую так. Порой и я этого не понимал, однако поделать с собой ничего не мог. Эти короткие, но яркие вспышки ревности напрочь лишали меня рассудка. — Почему ты это делаешь?! — Ты совсем ёбнулся?! Что делаю?! — лицо отца выглядит таким непонимающим, что меня это злит еще больше. Как он может этого не понимать, черт бы его подрал? — Проваливай отсюда! — я кричу Марку, а он смотрит на меня в страхе и прижимает к себе свои перевязанные бинтами руки, — уходи! Пошел к черту, мать твою! — Прости, я уйду… прости, Эвер… — Марк смотрит на меня с какой-то досадой и пятится назад. — Эй! — отец с силой хватает меня за ворот, второй рукой заезжает по лицу так, что у меня в глазах темнеет. А после заглядывает в моё лицо, приближается ко мне близко и снова шипит с этой надменной манерой, будто я не его сын, а какой-то кусок дерьма, — что на тебя нашло опять? — Почему ты не обнимаешь так меня? — я говорю и чувствую, как по моим щекам текут слезы. — Что? — Почему, кто угодно, но не я? — О чем ты? — он смотрит так удивленно. Я поверить не могу, что он не понимает этого. По-прежнему держит меня за воротник, глядит на меня своими холодными глазами, а его лицо не выражает ничего, кроме раздражения. Я уже почти привык к тому, что ничего другого он ко мне не испытывал. — Мне не хватает тебя. У тебя никогда нет на меня времени, но я вижу, что на них оно есть. Почему так? — когда я говорю это, то чувствую, как начинаю задыхаться от обиды. Она словно комом встала в моей глотке, а я не могу ее проглотить и вместо этого начинаю рыдать. — Блять, только не в слезы, пожалуйста, Эвер… — он закатывает глаза, как и обычно. Он постоянно так делал, когда видел мои слезы. Их он всегда ненавидел больше всего. — Зачем ты вообще меня заводил? Зачем тебе это было нужно, если тебе плевать на меня теперь? — я стою перед ним, шмыгаю носом, а он садится и снова прикуривает очередную сигарету. Смотрит на меня, как на назойливую муху какую-то. — Ты всерьез думаешь, что у меня был такой выбор? — он спрашивает, словно с издевкой, — твой дед не очень любил церемониться, и уж тем более ждать. Или ты считаешь, что шестнадцатилетний подросток добровольно пожелал заиметь детей? Черт, ты серьезно? — Значит, я не был желанным? — Ты был необходимостью. Ты и сейчас моя необходимость. Это куда лучше, чем быть желанным, — он затягивается и прикасается кончиками пальцев к моей руке, — подойди ко мне. — Не похоже, чтобы я был тебе особо необходим, — я говорю с обидой и делаю шаг вперед. — Я появился у отца, когда ему было шестнадцать. Я не был желанным. Он тоже появился у своего отца, когда тому было шестнадцать. И желанным он тоже не был. Мы все были необходимостью. Так уж повелось в роду Ле Грасс, — он приближается ко мне ближе и с легкой улыбкой говорит, — догадываешься, что будет, когда тебе стукнет шестнадцать? — Но я не готов к такому… — Никто из нас не был готов, твою мать. Твой дед ни хера не умел быть гребаным отцом, и я этого не умею. Всё, чего я хотел в твоём возрасте, так это играть в поло, петь, да читать ебаные комиксы. А знаешь, что я вместо этого делал? — Но… — в его словах я слышу лишь укор, будто на моих плечах лежала огромная вина за моё собственное существование, — но, зачем тогда тебе все эти приёмные дети? — Ты и сам знаешь. Живи ярко и быстро, Эвер. Ярко и быстро, как завещал твой дед. Тебя это тоже касается. — Я не умру, как мой дед и буду нормальным отцом, в отличие от тебя. — Не представляешь, как я буду счастлив, если у тебя получится, Эвер.       Он смотрит на меня с тоскливой улыбкой, глубоко затягивается и выдыхает кольца сигаретного дыма. Они растворяются в легком летнем ветерке, пахнущем полевыми цветами. Моя злость улетучивается, как и этот дым, а вот обида нет. В моей голове всё еще всплывают воспоминания о том, как он несколькими минутами раннее обнимал Марка. Марка, который был ему чужим. — И всё равно, его ты… — не успеваю я закончить, как он хватает меня в охапку и крепко прижимает к себе, так крепко и так резко, что у меня перехватывает дыхание.       Я слышу стук его сердца, запах табака, холодные руки у себя на шее. Он касается моей горячей кожи своими мягкими губами, целует меня в ухо, а я так счастлив от того, что он просто рядом, со мной, только со мной. Неужели он был только со мной в этот момент? — Спасибо… спасибо… — я обнимаю его в ответ, с жадностью прижимаюсь всё ближе.       Его губы касаются моего подбородка, моего уха, в какой-то момент я чувствую, как он открывает рот и присасывается к моей шее, я чувствую его горячий, влажный язык, по телу бегут мурашки до самых чертовых кончиков пальцев. Странное ощущение. Я пытаюсь повернуть к нему голову, но он крепко держит меня за горло, а потом я чувствую адскую боль на своей коже. Я буквально ощущаю, как он вгрызается зубами в мою шею у самого плеча. Эта боль такая странная, она словно парализует меня, его руки продолжают крепко держать меня, а я просто не могу ему сопротивляться. Да и зачем? — Отец?       Когда он смотрит в моё лицо, его глаза блестят каким-то адским, ярким огнем, я не могу отвести от него взгляд. Я чувствую шок, страх, какое-то непонятное волнение, а он прикасается своими окровавленными губами к моим губам. Меня накрывает какая-то волна ужаса. Я не могу пошевелиться, не могу его оттолкнуть, не могу сделать вообще ничего, лишь стою, задрав голову вверх, и ощущаю, как его горячие, кровавые губы целуют меня. Он сжимает мой подбородок своими пальцами, словно тисками и прижимает меня к себе так крепко. У меня сердце к чертям сейчас остановится. Отчего-то мне от этого так страшно. Так до безумия страшно, что я не могу оторвать от него глаз. Я смотрю широко раскрытыми глазами в его светлое, нежное лицо, на его подрагивающие длинные ресницы, а стук моего сердца отдается в голове глухим эхо. — Ты самое дорогое, что у меня есть, Эвер, — отец растирает пальцами мои кровавые губы, улыбается мне легкой улыбкой, я всё еще ощущаю прикосновение его губ, а меня колотит от страха.       Он напугал меня тогда до черта, а я был в таком ступоре, что даже не смог спросить, что это вообще было. Но я постоянно крутил в своей голове этот момент. Раз за разом. И чем больше я думал об этом, тем больше меня это пугало. Почему он вообще это сделал? — Эвер, ну зачем ты это делаешь? — вечером Марк садится со мной рядом, берет меня за руку своими перебинтованными руками. — Чего тебе от меня нужно? — я сидел на подоконнике в общем зале и таращился в огромное окно, на звездное небо, сегодняшняя ночь была особо темной. — Ты сам всё портишь своими истериками, Эвер. Кейден их не любит, ты же знаешь. Зачем ты провоцируешь его постоянно? — Не твоё дело. Чего ты пришел вообще? — Я волнуюсь за тебя, — он гладит мои пальцы, а я отталкиваю его руки. — Отстань от меня на хрен. Не видно, что я хочу побыть один? — Прости… — он замолкает, но никуда не уходит, смотрит в окно на огромное звездное небо вместе со мной, а я не отрываю взгляда от его перевязанных рук. — Какого черта у тебя с руками? — А, это, ничего… порезался просто, — он натягивает искусственную, испуганную улыбку и смотрит на меня так, будто ничего не случилось. — Ты меня за идиота держишь? Что с твоими руками? — Ты же знаешь, какие здесь правила. — И что дальше? — я не отрываю от него глаз. — Мне сложно жить по таким правилам. — Ты сделал это сам? — Да… — он кивает головой и опускает стыдливый взгляд, — честно говоря, я не знаю, как это правильно делать. Видел такое в кино. — Ты, правда, хочешь этого?       Он делает длинную паузу, видно по лицу, что пытается справиться с нахлынувшими эмоциями, отворачивается к окну, смотрит на звезды, но они всё равно прорываются наружу. Слезы текут по его лицу, а он в какой-то момент начинает рыдать. — Я не могу так больше. То, что они делают с нами… я не хочу так жить, Эвер, — он смотрит на меня большими голубыми глазами, полными слез и какой-то жуткой внутренней боли, а я впервые забываю о сегодняшнем инциденте. Мой взгляд прикован лишь к нему, а идея в моей голове вспыхивает, словно вспышка. — Хочешь, я помогу тебе уйти? — Да, очень… — он смотрит на меня с надеждой, слезы перестают течь по его щекам, его мокрые ресницы подрагивают в свете луны, а он лишь повторяет: — я хочу уйти, Эвер. Очень хочу уйти отсюда. Далеко-далеко. — Я помогу тебе уйти, Марк, — я киваю головой, беру его за перебинтованные руки, а он кладет голову мне на плечо и снова всхлипывает.       Утром я зашел к нему в комнату и поставил у его кровати стакан с апельсиновым соком и маленькие черничные маффины. Нежно коснулся его рукой, чтобы разбудить. Он едва открыл глаза, но когда увидел меня, то ласково улыбнулся. — Доброе утро, Эвер. — Доброе, Марк, я тут тебе кое-что принес, — я протягиваю ему стакан апельсинового сока и маленькие черничные маффины, а он с благодарностью смотрит в мои глаза, — тебе нужно поесть. — Спасибо, Эвер… — он с печалью поднимает на меня взгляд, делает большой глоток, — прости за то, что произошло вчера. Я не хотел ничего такого… — Чего же ты хотел? — Попросить о помощи. Просто попросить о помощи, но… Кейден не захотел меня слушать.       Сказал, что это моя обязанность. Сказал, что мне надо всего лишь немного потерпеть… — когда он говорит об этом, то на его глазах снова выступают слезы, Марк делает еще глоток, — а как это можно терпеть, когда каждый раз кажется, будто он станет последним? — Но вы ведь делаете это не просто так, верно? — а я и не понимаю, чего он так завелся. Все это делали, Эшли, Гвен, да и остальные тоже, рано или поздно, будут это делать. В чем проблема? — Ты не представляешь себе, Эвер, что происходит на этих банкетах.       Он был прав, на банкетах я никогда не был, а девчонки, что там были, никогда не рассказывали мне ни о чем. Видно, что им было стыдно, а всякий раз, когда я спрашивал у них про это, они неловко прятали глаза в пол и отказывались говорить что-либо. И часто за завтраком они прятали синяки на своих руках, а иногда и вовсе не могли спуститься к столу. — Они насилуют тебя всю ночь, а на утро ты выползаешь оттуда еле живой и всю следующую неделю собираешь себя по кускам, — по его щекам текут слезы, — думаешь, светлое будущее того стоит? — Они делают это со всеми вами? — я не был удивлен, потому что давно и сам понимал, что там происходит на этих чертовых банкетах. Просто хотел убедиться, что это происходит не только в поместье Ле Грасс. — Все эти семьи заводят нас ради развлечения. Все до единой. А потом продают на своих аукционах словно товар. — Каких еще аукционах? — я не понимаю его. — Обычных аукционах, где нас покупают, как гребаный антиквариат. Думаешь, куда делась Лея?       Я понятия не имел, куда она делась, да и насрать мне на это было, если уж говорить начистоту. Чем меньше здесь было этих приютских выродков, тем лучше. Лея исчезла из нашего дома месяц назад, и теперь от нее не было ни слуху, ни духу. Девчонки первое время шушукались из-за ее исчезновения, но вскоре и они перестали, потому что, наверняка, поняли, что с ней произошло. Амелия за ужином не обмолвилась ни словом о том, куда исчезла Лея, да и отец молчал. Я решил, что не стану лезть к нему с расспросами. Исчезла и черт с ней, не хватало еще того, чтобы она вернулась обратно. — Её продали семье Фергюсон для того, чтобы она ребенка им родила. Как только это случится, ее вернут обратно. Фергюсоны отвалили Кейдену за это кучу денег. — Что значит, ее вернут обратно? — Вернут, и снова будут продавать с молотка. Так это происходит, Эвер. Для них мы не люди. И я не хочу так жить. — Ты всегда можешь вернуться обратно в приют, разве нет? — Они не дают нам выбора, Эвер. Они дают нам компенсацию. И всё. Не существует никакого выбора, — он смотрит на меня стеклянными от слез глазами и вновь начинает рыдать. — Мне жаль, Марк…       Я забираю пустую тарелку с мелкими крошками, оставшимися от маффина и грязный стакан из-под сока. На секунду я останавливаюсь в дверях и таращусь на них, а затем на Марка. Всё ли я сделал правильно?       Когда все спустились к завтраку, Марка за столом не было. Амелия поначалу пыталась его звать, чтобы он спустился, но я её успокоил тем, что, наверняка, ему нездоровится, ведь вид у него вчера был какой-то болезненный. Эшли странно на меня посмотрела. Я бы даже сказал с подозрением. Посмотрела на меня так, будто знала что-то известное лишь ей одной, а потом всё-таки задала вопрос: — Ты же никогда с ним не разговаривал, а вчера вообще напал на него. — Не разговаривал, а вчера вот заговорил. Тебе какое дело? — И о чем вы говорили? — она отложила вилку и уставилась на меня как на допросе. — А это что, разве твоё дело? Я что-то не понял, — я повышаю голос, и она затыкается. Амелия влезает в наш спор и говорит, чтобы мы не вели себя так за столом. Говорит, что мы все братья и сестры и вообще должны жить дружно и поддерживать друг друга. — Эта дура мне не сестра и никогда ею не будет! — Эвер, закрой свой гребаный рот, — отец бросает на меня злобный взгляд. — А какого черта она лезет не в своё дело? — Либо ты сейчас заткнешься, либо выйдешь из-за стола. — Ну и черт с ним, — я шумно бросаю столовые приборы и покидаю завтрак, даже не начав его. Чертова Эшли.       Ближе к вечеру, по второму этажу разносится пронзительный крик Эшли. Я перелистываю страницу книги и продолжаю вчитываться. Ее крик, словно, эхом отдается во всём доме. Ну и шуму она навела. На него начали сбегаться все младшие дети, братья Брэм и Брамс тут же побежали наверх, туда же рванула Гвен и Марлин, за ней Айрис и Амелия. Отец сегодня был в отъезде, поехал на очередной аукцион, проводимый его дружками деловыми партнерами. Я всё еще думал про эти чертовы аукционы. Про них я ничего не знал, пока Марк не сказал мне, если честно. Так вот куда исчезла Гвен на целый месяц, видимо, ее купила какая-то семья. Я помню лишь то, какой она приехала тогда. Она на ногах-то с трудом стояла, а Амелия еще с неделю носила ей завтраки в постель, да и ужины тоже. Выходит, что и отец их покупал? Он пользовался ими, как и все остальные? Я не знаю наверняка, но от одной лишь этой мысли мне становится тошно. Мне противно даже просто представлять его с ними. — Эвер! — крик Амелии вырывает меня из размышлений, — Эвер! — Что случилось? — Марк умер, — она смотрит на меня с каким-то ужасом и пытается набрать номер трясущимися руками. — Черт, — я захлопываю книгу и откидываюсь на спинку кресла. — Я звоню Кейдену, о Господи… Боже, Марк… как же так…       Я таращился в потолок, пока Амелия слезно объясняла отцу, что произошло. Смотрел на подвесные лампочки, пока остальные дети бегали в какой-то панике, я слышал чьи-то рыдания со второго этажа. По-моему, это была Эшли. Она рыдала так неистово, что мне стало ее даже немного жаль. Марк не был говнюком только тогда, когда хотел покончить со своей жизнью. В остальное время он был той еще занозой в заднице, уж поверь мне. Не верь его слезам, в жизни он таким не был. Я понял, что от него будут проблемы, как только его увидел. Мне он сразу не понравился. С ходу пытался перетянуть на себя всё внимание моего отца, и в какой-то момент ему это начало удаваться. — Боже! Эвер, Кейден не может вернуться. Скоро подъедет фургон, и Марка заберут.       Белый потолок словно нависает надо мной. Эти крики на заднем фоне не прекращаются, а с каждой минутой становятся лишь громче. Амелия ходит взад-вперед и пытается взять себя в руки, но выходит это у нее с большим трудом. Она постоянно зовет меня, будто бы я мог ей помочь. Действует мне этим на нервы. У меня у самого в голове сейчас была херова туча чертовых мыслей, а она отвлекала меня, снова и снова дергала, звала меня. До чего же раздражает. — Прекрати! Дай мне сосредоточиться! — Эвер… твой брат умер… — Не брат он мне! — я кричу в потолок. — Не говори так, Эвер.       Я вышел из дома и всё еще продолжал думать над этим. Правильно ли я сделал? Он ведь хотел уйти, я ему помог это сделать. Разве я поступил неправильно? Я уходил как можно дальше от этих криков и чем дальше я уходил, тем больше понимал — я всё сделал правильно. Я освободил его. Освободил его от обязанностей, от боли, от жизни, которую он так ненавидел всем сердцем. Я сделал ему чертово одолжение. Кроме того, это место не было его домом. Он был в этой семье чужим. Он был лишним. Они все здесь лишние.       Наутро вместо Марка в поместье Ле Грасс красовалась белая урна с его прахом. Дети были раздавлены. Особенно Эшли. Они с Марком ладили лучше всех, а потому его смерть ей было пережить сложнее всего. Урна Марка тогда стала первой на полке в поместье Ле Грасс. Я стоял, смотря на его урну, а потом, в какой-то момент, почувствовал такую легкость, такое спокойствие, такое умиротворение, а потом меня озарила мысль: «От его смерти мне стало легче». — Это был ты. — Что? — я поворачиваюсь на голос Эшли, а она стоит позади и смотрит на меня, как на чудовище. — Это ты его убил, — она говорит утвердительно. Даже как-то слишком утвердительно. С чего она вообще в этом так уверена? — Ты совсем спятила? — Ты был у него последним, ты с ним что-то сделал, — она подходит ко мне ближе, хватает за ворот и шипит сквозь зубы, — я в этом уверена. Ты это сделал. — Да ну? И с чего такая уверенность? — Ты ненавидел его с тех самых пор, как он появился в этом доме. — Ненависть это еще не доказательство убийства, ясно? — я говорю это как-то надменно, — я всех вас ненавижу и что? По твоей логике, я должен всех вас убить? — Я знаю, что это был ты. Это выяснится, рано или поздно, Эвер, — она говорит это с угрозой, а мне становится не по себе.       Что эта сучка себе возомнила? Как она может это доказать? От Марка осталась лишь горстка пепла. Не было никаких анализов, вскрытия и прочей херни, потому что отец не может позволить себе привлекать столько внимания к его смерти. Она ни хрена не докажет и ни хрена не поймет, сраная выскочка.       Буквально через пару дней остальные дети начали обходить меня стороной. Она им растрепала свои подозрения и теперь, когда мы собирались за столом, они смотрели на меня так, будто я прямо сейчас готов был их всех поубивать ко всем чертям. Постоянно испуганно переглядывались и никогда не начинали заговаривать со мной первыми. Однако, Эшли хватило мозгов не говорить об этом Амелии и уж тем более, моему отцу. А всякий раз, когда она встречала меня на улице или где бы то ни было еще, она начинала шипеть сквозь зубы: — Скоро я всё узнаю, Эвер. — Ты совсем дура? Прекрати уже этот чертов цирк. Я здесь не причем. — Я не верю ни единому твоему слову. — Да мне насрать, веришь ты или нет. Прекрати за мной таскаться, мать твою!       В какой-то момент она начала меня конкретно этим напрягать, постоянно мне говорила про то, что это я виноват и что однажды мне придется за это ответить, что Марк не был ни в чем виноват, а я избалованное, самодовольное дерьмо, которому ни до чего нет дела. В общем, она начала меня буквально изводить своей проклятой паранойей, а я очень скоро начал задумываться о том, что с этим нужно что-то делать, но делать по факту особо не решался. До одного момента. — Я расскажу всё Кейдену. — Ты заткнешь свой гребаный рот и не скажешь ему ни слова, поняла меня? — я сдавливаю ее глотку и рычу ей в лицо, — ты меня уже достала. Лучше веди себя потише, если не хочешь закончить так же, как и Марк! — Это признание? — Это предупреждение. Пока лишь предупреждение. — Завтра он обо всём узнает, — она смотрит на меня с угрозой, а затем выставляет меня за дверь.       Тупая сучка не понимает, что творит. Разозлила она меня конкретно. Еще пол вечера я ходил по комнате взад-вперед и не мог успокоиться никак. Отец поверит ей, если она расскажет ему. Поверит, потому что знает, что я такой. Поверит, потому что знает, что я способен на это. Он знает меня лучше, чем кого бы то ни было и наши и без того дерьмовые отношения станут еще хуже. Разве я могу это допустить?       Еще полночи я сижу у окна и думаю обо всём этом. Эшли не заткнется, пока не доведет меня, я знаю это наверняка. Не успокоится, пока я ее не заткну. Я должен ее заткнуть. Я хватаю свою подушку, высовываю голову в коридор, проверяю, нет ли там никого, и иду вперед. Прохожу мимо комнат Брэма и Брамса, Гвен и Марлин, подхожу к спальне Эшли, прикладываю ухо, проверяю, спит ли она. Внутри тихо. Я касаюсь ручки и осторожно открываю дверь, прохожу внутрь. Здесь темно и тихо, пахнет чем-то сладким, вроде духов или детского крема. Я подхожу ближе к ее постели и заглядываю в ее лицо. Она тихо посапывает во сне, даже ничего не подозревая.       Эшли прожила в нашей семье почти два года, я не потерплю ее здесь больше ни дня. Эта сучка постоянно меня задирала, как только увидела. Мы возненавидели друг друга буквально с порога. Ее привезли из какого-то сиротского приюта, находящегося на юге Миннесоты, нрав у нее был как у какой-нибудь дворовой девки, да и манеры ничуть не лучше. Она как попала сюда, так с самого первого дня считала себя выше других. Уверяла меня, что отец к ней относится иначе, чем ко мне. Будто она была для него какой-то особенной или вроде того. Я когда услышал это, я в тот же миг ей шею был готов свернуть, настолько надменным был ее взгляд и настолько самодовольным было ее нахальное замечание.       Какое-то время я просто стою над ней с подушкой в руках, раздумывая над тем, что я вообще делаю, а потом понимаю — это безумие. Это чертово безумие, не иначе. Но я и не был нормальным.       Я резко сажусь на нее сверху и прижимаю подушку к ее лицу, с силой надавливаю на нее и чувствую, как она начинает брыкаться подо мной, как неистово дергает ногами, пытается высвободить руки, но они под одеялом, я сел на него и теперь прижимал ногами к ее телу, крепко сдавливал их и еще сильнее навалился всем весом на ее хрупкое, маленькое тело. Она была ниже меня почти на целую голову, никакого серьезного сопротивления она и не могла мне оказать.       Мне хочется закричать ей в лицо, что она была права, что это я убил Марка, что это я отравил его, что это я скормил ему огромную дозировку медицинских препаратов для лошадей вместе с теми утренними черничными маффинами, но я сдерживаюсь из последних сил. Никто не должен меня услышать. Никто.       Когда ее тело перестает подавать хоть какие-то признаки жизни, я ослабеваю хватку и медленно убираю подушку с ее лица. Ее застывшее в какой-то жуткой гримасе, лицо смотрит вверх. Стеклянные глаза уставились в потолок, а я продолжаю сидеть на ней и смотреть на то, как остывает ее тело. Она стала такой спокойной. Ну, наконец-то она успокоилась, черт ее дери.       В ту ночь я зарыл ее там же, где мы обычно закапывали нежелательных детей — на пригорке, неподалеку от конюшен. Я вырыл неглубокую ямку, скинул туда ее маленькое тело, присыпал сверху сеном, да закопал поплотнее. Оставшуюся землю пришлось стащить в загоны к лошадям, благо, ее было немного. Лопату я вернул на место, а грязную одежду закинул в стирку.       Я так и не смог уснуть до самого утра. Всё думал, почему я это сделал. Только ли потому, что Эшли грозилась рассказать всё отцу? Только ли потому, что изводила меня весь этот чертов месяц после смерти Марка? Ведь не поэтому. Я сделал это не поэтому.       Ее поиски продолжались всю следующую неделю, а за ней другую, никто не мог понять, куда она делась, но у всех была лишь одна единственная версия — она сбежала. Не умерла, не пропала, она просто сбежала. Из-за того, что происходило в нашем поместье, ни отец, ни Амелия не стали обращаться в полицию. Однако одну меру они всё-таки приняли — установили забор под напряжением. Вроде как для того, чтобы лошади не сбегали. Но я-то понял, что дело здесь было вовсе не в лошадях.       А когда всё улеглось, я, наконец, понял. Понял, зачем сделал это с Марком и с Эшли. Я сделал это, потому что хотел остаться для своего любимого отца единственным.