Мой новый ад

«Эвер». Двумя годами ранее.        Гвен стала следующей лишь по тому, что после смерти Эшли начала всюду таскаться за моим отцом, чем бесила меня просто до смерти. А может, мне это лишь казалось, но так или иначе, терпеть это я был не намерен. Однако, в один из дней она сама ко мне подошла, хотя раньше всегда меня избегала. — Эвер? Можно с тобой поговорить? — Ну, валяй, — я откладываю книгу в сторону, — что там у тебя? — Через два дня будет аукцион, я боюсь, что меня продадут каким-нибудь уродам, которые будут обращаться со мной так же, как и предыдущие. Вряд ли я снова это вынесу, Эвер… — Гвен говорит это очень сдавленно, а потом начинает тихо всхлипывать. — И я здесь причем? Что я могу? — Среди детей ходят слухи, что это ты помог Эшли сбежать. — Вот как? — я удивляюсь, сильно удивляюсь. Мне хочется рассмеяться от этой мысли. Помог сбежать. Черта с два. — Ты можешь помочь и мне это сделать? — Гвен, ты спятила? Ты забор видела, который отец поставил после ее побега? Тебя убьет током, если попытаешься его преодолеть, — я откидываюсь на спинку, — раньше надо было думать, когда его еще не было. Сейчас-то что уже можно сделать? — О Боже… Эвер… — по лицу Гвен текут слезы, а ее выражение кажется таким до боли печальным, — неужели нельзя сделать ничего… я пыталась подходить к Кейдену, но… — Вряд ли он станет тебя слушать, Гвен. — Так и есть… — она кивает, ее крупные слезы капают на мои колени.       Когда Гвен сидела и рыдала, а я чувствовал своей кожей ее горячие слезы, решение пришло ко мне само собой. Если ты так сильно не хочешь жить — ты не будешь жить. Хочешь помощи, я тебе помогу. Обязательно помогу. Так всем будет лучше, уж поверь.       Я не стал, как в случае с Марком, использовать сердечные препараты из лошадиной аптечки, потому что смерть Гвен должна была сама по себе выглядеть, как самоубийство. А потому я залез в семейную аптечку, что лежит в ванной и угрохал огромную дозу таблеток Амелии на приготовление черничных маффинов. Готовил я хреново, будем откровенны, но, как ни посмотри, моя выпечка приносила людям покой. Ближе к вечеру я поднялся в ее спальню с парочкой маффинов и стаканом апельсинового сока. Ее последний перекус. Когда я вошел в ее спальню, она рыдала уткнувшись в подушку. Ну что ты, Гвен, скоро всё кончится, милая. — Гвен? — Проходи, Эвер… — Я тут тебе кое-что принес, — я прохожу вперед и ставлю маленький поднос на прикроватный столик. — Я не голодна. Кусок в горло не лезет, я так переживаю. — Ты должна поесть, Гвен, — я говорю утвердительно. — Я не хочу, Эвер, правда… — а она лишь снова утыкается носом в подушку и всхлипывает. Что значит, ты не хочешь, мать твою? — Гвен… — я касаюсь ее порезанной руки, после того, как она вернулась из той семьи, она уже пыталась предпринять попытку свести свои счеты с жизнью. И если бы тогда она себя дорезала, то мне не пришлось бы сейчас возиться со всем этим дерьмом, — ты должна поесть, иначе я тебе не помогу. — Что? — она поднимает на меня глаза. — Что слышала. Я угрохал полтора часа, чтобы их приготовить, — я протягиваю ей один из маффинов. — Спасибо, Эвер… ты так добр.       Если ты думаешь, что у меня нет ничего похожего на совесть, то ты ошибаешься. Всякий раз, когда она смотрит на меня так и благодарит, мне становится тошно. Мне хочется, чтобы это к черту всё быстрее закончилось. Она делает первый укус и сдавленно улыбается мне. Я знаю, что готовить я не умею, но она всё равно смотрит на меня с благодарностью. — Вкусно. — Я рад, что тебе нравится, Гвен.       Я смотрю в ее мокрые от слез глаза и пытаюсь понять, что я вообще чувствую, когда она ест мои маленькие кексики и медленно умирает. Процесс уже запущен, а у меня внутри нет ничего, кроме медленно нарастающего облегчения. Однажды вас всех здесь не будет, а я останусь один. Только я, отец и Амелия, как и было всегда, пока этот дом не заполнился под завязку чужими детьми, которые не имели к нам никакого отношения.       Шесть лет мы жили спокойно, пока не началось всё это. Честно говоря, я и сам не знал, когда это началось и как, но в какой-то момент эти чертовы аукционы просто вошли в нашу жизнь, а наш дом наполнился этим живым товаром. Я жил в этом с шести лет, а потому не считал это чем-то ужасным, тем более, что этим занимался мой собственный отец, а если этим занимался он, значит, это не могло быть чем-то плохим. Я тогда так думал, я думал так и сейчас. Я рос в этом слишком долго, чтобы считать это чем-то ужасным. Я и сейчас думаю, что это их единственный шанс на нормальное существование после того, как они выйдут за пределы поместья Ле Грасс, и другого у них не было. — Эвер? — она прикасается к моей руке, а я снова отхожу от воспоминаний. — Тебе нужно поспать сейчас, а завтра я расскажу, в чем состоит наш план, хорошо, Гвен? — Конечно, хорошо, — она кивает и с радостью смотрит в мои глаза, — спасибо тебе огромное. Эвер, я так благодарна тебе. — Увидимся утром, ладно? — я спрашиваю, но сам знаю, что утро для нее уже не настанет, — доброй ночи, Гвен. — Доброй ночи, Эвер.       По крайней мере, она умирает с надеждой. Это ведь не плохо? Не так плохо, как умерла Эшли, лежа подо мной и задыхаясь от ужаса.       Всю эту ночь я снова не могу сомкнуть глаз. Я терял сон всякий раз, когда делал с ними это. Как ни крути, но убивать своих приемных братьев и сестер удается не каждый день, к этому сложно привыкнуть. Руки всё еще трясутся, а сердце колотится, как проклятое. Я не какой-то больной психопат, я чувствую сожаление, чувствую вину, даже некоторый стыд, чувствую, что я делаю нечто ужасное, нечто неправильное. Но разве я не должен? Кроме того, они сами об этом просят. Я лишь исполняю их просьбы, разве это плохо? Да, я понимаю их немного по-своему, но всё же я даю им тот покой, которого они так хотят. Это ведь не плохо? Я знаю, что не должен забирать у них будущее, знаю это как никто другой, но моя жизнь слишком коротка, чтобы делить её с кем-то еще. Слишком коротка.       Ночью у Гвен случился эпилептический припадок, который, в общем, и стал причиной смерти. Огромная дозировка лекарств, которыми были напичканы маффины, вызвала приступ, а никого не оказалось рядом. Она умирала в одиночестве, задыхаясь от пены и ужаса. Утром мы нашли ее мертвой. Вся подушка была пропитана слюной, а пересохшие глаза стеклянным взглядом уставились в потолок. Я стоял над ее телом, смотрел в ее умиротворенное лицо, а моё дыхание дрожало. Наверное, страшно умирать вот так, в одиночку, в полной темноте, когда ты понимаешь, что никто тебе не поможет. Совсем никто.       Я вспоминал, как умирали мужчины в семье Ле Грасс и почему-то подумал над тем, а как же всё-таки умру я? Я умру так же скоро, как и все они или проживу чуть дольше? Каждый новый мужчина в нашей семье живет чуть меньше предыдущего и от мыслей об этом с каждым годом становится лишь страшнее. Нет, мы не умирали от какой-то неведомой наследственной болезни или от чего-то вроде этого. Со здоровьем у всех них всё было в полном порядке, убивало их всех нечто большее, чем просто болезнь. Была ли это кара или расплата за неправильную жизнь? Один дьявол знает.       Мой прапрадед умер, когда ему исполнилось сорок. На его день рождения в поместье Ле Грасс собрались все сливки общества, все поздравляли его, народу была просто тьма тьмущая, а алкоголя и закусок еще больше. Во время своей речи он подавился оливкой из бокала с мартини. Он задыхался на глазах у многочисленных гостей, а его так никто и не смог спасти.       Мой прадед умер в возрасте тридцати восьми лет. В тот день стояла солнечная погода, он решил выйти на улицу, чтобы понежиться на солнце, так как часто испытывал проблемы с нехваткой витаминов. Гувернантки обнаружили его мертвым. Его голова была размозжена осколком авиационного двигателя, упавшего с неба. У прадеда не было шансов. Его хоронили в закрытом гробу.       Мой дед умер в возрасте тридцати семи лет. Однажды он поехал охотиться на кабана. Он выслеживал этого гада час к ряду, а когда подобрался ближе к его логову и занял удобное место, то взял в руки охотничий карабин. Он прицелился, а когда нажал на спусковой крючок, то тот взорвался у него в руках, снеся ему полголовы. Кабан остался цел, а вот дед нет.       Нашу семью буквально по пятам преследовали эти нелепые случайности. И, наверняка, я совру, сказав, что я не переживал за своего собственного отца. Он всегда был крайне осторожен, нетороплив и осмотрителен, но ведь это не было гарантией того, что и с ним никогда не случится ничего подобного, верно? Неужели и его может, однажды, прикончить какая-то ерунда вроде оливки, осколка двигателя и долбанного кабана?       Урна с прахом Гвен, которую привезли час назад, заняла место рядом с такой же белой урной Марка, который стоял здесь уже почти год. Я испытал то же самое облегчение, которое испытал и после смерти Марка и после смерти Эшли. Я будто стал еще чуть более свободен, чем раньше. Еще чуть ближе к отцу, чем прежде. — Пап, могу я побыть рядом? — я спрашиваю осторожно, а отец снова будто провалился куда-то глубоко в себя.       Он часто туда уходил. Я уж не знаю, но когда кто-то умирал, он постоянно переживал это одинаково — уходил так глубоко в себя, как только мог, ничего не ел и лишь смотрел на горизонт. Больнее всего мне было видеть его таким. Ведь это я заставил его страдать. Я заставил его переживать ту же боль снова и снова. — Пап? — я снова окликаю его, а он будто просыпается от глубокого сна. — Эвер? Давно ты здесь? — Нет. Я хотел побыть рядом, можно? — Да, конечно, — он снова затягивается истлевшей сигаретой и протягивает ко мне руку, — иди ко мне.       Мы всегда становились по-особому близки, когда кто-то умирал в нашем доме. Я заметил это еще после смерти Марка. Отец становился таким ласковым, таким теплым и заботливым, таким, каким не бывал никогда. Чужие смерти будто растапливали в нем этот лед, а я был так счастлив в этот момент, просто быть рядом, чувствовать его объятия и застывать в этом моменте снова и снова. — Ты переживаешь? — я подхожу к нему ближе и плотно прижимаюсь к нему, утыкаюсь носом в его грудь и обнимаю его обеими руками. — Я переживаю за тебя. — За меня? — я поднимаю на него глаза, а он касается губами моего лба, я чувствую запах сигарет и дорогого парфюма. — Что, если нечто подобное произойдет и с тобой? — он прижимает меня к себе так крепко, что я кожей чувствую биение его сердца. — Я не умру раньше тебя, ты же знаешь.       Я чувствую, как ему страшно и это сделал я. Хоть когда-нибудь, он узнает об этом? Мне страшно думать о том, что это может произойти. О том, что отец может узнать об этом. Тогда он разозлится? Что он мне скажет? Как будет смотреть на меня? Как обычно или как на убийцу? Мне тошно об этом думать. Эти мысли меня пугают. По-настоящему пугают. Мне хочется верить, что этого никогда не случится. Что мои маленькие тайны так и останутся для всех недосягаемыми.       Еще спустя год меня довел Сэм. Тот паршивец, которого мой отец принял в нашу семью последним. Когда отец поселил его в мою комнату и сказал, чтобы я обучал его всему, так как видит в нем будущее, у меня чуть крышу не сорвало от злости. Что значит, видит будущее? Этот мелкий ублюдок не должен был отличаться ото всех остальных отбросов, он должен был уходить с молотка так же, как и все они, но отчего-то отец увидел в нём нечто большее, чем просто товар. Он постоянно начал повторять мне, что когда мы с Сэмом подрастем и унаследуем это всё, то должны к тому времени знать, что со всем этим делать. Я был вне себя от бешенства. С чего я должен делить с этим отщепенцем то, что моя семья больше века строила своими руками? Какого черта? — Ты в своем уме, отец?! Он нам никто! Почему он должен наравне со мной унаследовать всё это? — Рот свой закрой, Эвер. Я вижу это так. И ты будешь делать то, что тебе говорят. — Это просто немыслимо, черт! Он ведь нам чужой! Этот сраный приютский…       Не успеваю я договорить, как чувствую горячий удар по лицу. Он хватает меня за ворот и буквально рычит мне в лицо: — Сейчас здесь всё решаю я, ты меня понял? И мне насрать на то, что ты там думаешь. Когда меня не станет, будешь решать ты. — Когда тебя не станет, я вышвырну отсюда весь этот сраный выводок. Всех до единого. Выкину их всех на улицу без малейшего сожаления, — я говорю, стиснув зубы.       После разговора с отцом моей злости не было предела. Я должен избавиться от этого ублюдка и чем быстрее, тем лучше. Однако, Сэм был куда осторожнее, чем все остальные, да и отношения у нас ним были просто кошмарными. Я не мог просто взять, да накормить его своими фирменными черничными маффинами, он бы сразу заподозрил что-то неладное. А потому действовать пришлось тоньше. Я перерыл всю аптечку, прежде чем нашел снотворное Амелии. Она пила просто миллион разных таблеток. Не удивлюсь, если они ее когда-нибудь прикончат.       В общем, я должен был как-то скормить ему их и желательно сделать это как-то неприметно. Выжидать пришлось долго, почти три дня. А на одном из ужинов я закинул парочку таблеток в его стакан с горячим шоколадом, когда помогал накрывать на стол. Да, на стол я обычно не накрывал, а потому пришлось выслушать от Амелии кучу разных вопросов по типу: «Эвер, ты помогаешь на кухне? Что на тебя нашло?» и всяких им подобных. Но, так или иначе, дело сделано. Оставалось лишь ждать. Ужин прошел спокойно, а когда все начали расходиться по своим комнатам, я уже был наготове. Обычно Сэм принимает ванную перед сном. Сегодня он ее тоже не пропустит.       Когда он зашел внутрь, я засек время. Лошадиная доза снотворного в его горячем шоколаде начнет действовать через 30—60 минут. Я прочитал это на аннотации, которая лежала в упаковке. Этого времени будет достаточно для того, чтобы закончить с ужином и залезть в ванную, а дальше всё произойдет само собой, ну либо я снова немного ему помогу.       Время на моих часах показывает 20:38, от ужина прошло сорок минут, наверняка, он уже вырубился. Я осторожно открываю дверь в ванную комнату и заглядываю внутрь. Он закинул голову назад, лежа в ванной, вода продолжает шумно набираться. Я запираю за собой дверь и прохожу вперед. Протягиваю руку и прикасаюсь пальцами к его лицу. Не реагирует. Безмятежное, спящее, со слегка открытым ртом, даже и не думает, что скоро всё закончится. — Ты здесь лишний, говнюк, — я шепчу ему едва слышно и кладу свою руку на его голову, слегка надавливаю вниз, и его тело медленно уходит под воду.       Я продолжаю смотреть в его закрытые глаза, но они не открываются. Он спит мертвецким сном. Я надавливаю на его голову еще сильнее и его грудь, и шея уходит под воду. Надавливаю еще сильнее, и там же оказывается его подбородок, рот, нос, его глаза. Пузыри поднимаются вверх, вода продолжает шумно падать, а его глаза так и остаются закрытыми. Я не отпускаю своей руки, продолжаю держать его под водой, на случай, если он внезапно проснется. Я ведь не хочу, чтобы всё закончилось столь неудачно. Я слишком долго этого ждал, чтобы взять и так облажаться.       Минута, вторая, третья. Его глаза закрыты. Еще минута. Вода шумит и мне постоянно кажется, будто по коридору кто-то идет. Будто кто-то вот-вот зайдет и застанет меня здесь. Я постоянно оглядываюсь на дверь и прислушиваюсь к шагам, но они лишь мне кажутся. На самом деле там никого нет. За дверью точно никого нет. Это всё лишь в моей голове. Я отпускаю руку и выключаю воду. Она набралась почти до самых бортиков, того и глядишь, начнет литься через край.       В моих ушах всё еще стоит шум воды, а я сажусь рядом и жду еще несколько минут. Я ведь должен убедиться в том, что всё кончено? Но сколько бы я не сидел, он больше не просыпался. Больше не открывал свои глаза. Его тело казалось таким бледным и умиротворенным. Из приоткрытого рта выходили последние пузырьки, а моё тело вновь потихоньку наполнялось этим ощущением какой-то запредельной легкости. Наутро, всё было, как и обычно — привычная паника, звонки, черный фургон, белая урна с прахом и позолоченной гравировкой «Самуэль Ален Ле Грасс» на общей полке с Марком и Гвен. А я смотрю на них и думаю, насколько еще эта полка станет больше.       Еще пятеро. Их осталось всего пятеро. Но остальные меня раздражали не так сильно, потому что знали, кто они и знали своё место, никто из них не смел лезть к моему отцу и перетягивать на себя всё его внимание. В этом доме все они были словно тенями и меня это вполне устраивало. Моя старая жизнь, вроде как, начала налаживаться. Наши отношения с отцом стали еще теплее, а я, наконец, почувствовал себя лучше, чем когда-либо. Лучше, чем после смерти Марка и даже лучше, чем после смерти Эшли и Гвен. Всё вошло в привычную колею. До того момента, как в нашем доме, спустя каких-то два месяца после смерти Сэма, появился еще один гребаный выродок. — Его зовут Фрэнсис. Фрэн, — отец поправляет себя, — теперь это и его дом тоже. — Еще один отброс, — я буквально выплёвываю эту фразу, глядя в его глаза.       Он смотрит на меня, недолго думая, а потом срывается, как какое-нибудь животное и кричит мне: — Лучше закрой свой рот, пока я тебе не двинул, говнюк! — Это будет интересно, — он меня настолько ошарашил своей реакцией, что я буквально чувствую, как загораюсь интересом. Обычно все эти дети терпели мои выходки. Этот же с самого порога не стал этого делать.       Все эти говнюки, что здесь были до него, были другими. Я это понял сразу, как только увидел его, а повидал я здесь всяких выродков. Но с этим что-то явно было не так. Он выглядел младше всех нас, но казался на порядок взрослее. Его глаза казались взрослее, чем у всех остальных, будто он повидал столько всего, что просто потерял своё детство. Однако, несмотря на это, становиться для него закадычным дружком я был не намерен. Сначала нужно было понять, как он будет себя вести, а уж потом думать, что мне с ним делать. Я приглядывался к нему всю следующую неделю, однако он вызывал у меня раздражение лишь тем, что задавал кучу тупорылых вопросов, на которые мне надоедало отвечать. — Эй, Эвер, а девчонка у тебя есть? — Нет. — А была? — он лежит на постели, закинув руки за голову, и смотрит на меня с этим странным блеском в глазах. — Может и была, тебе какое дело? — А ты это… ну… когда-нибудь занимался сексом? — он спрашивает с игривой улыбкой, от которой мне становится не по себе. — Черт, зачем тебе это знать вообще? — Ну как зачем, ты теперь мой братишка, я просто стараюсь узнать тебя поближе. Неужели нельзя? — Никакой я тебе не брат, ясно? Ты мне никто. — Ты такой грубый, Эвер… — он тяжело вздыхает, а буквально через минуту вновь начинается поток тупых вопросов: — Эй, Эвер, так что там насчет секса и девчонок? — Отстань от меня, мать твою! — я кричу ему, но сам чувствую, как краснеет моё лицо. Чертов Фрэнсис. На кой черт он лез, куда его не просят. — Выходит, что нет, — он улыбается с той же игривой улыбкой, — а у нас в приюте все девчонки уже трахались в твоём возрасте. Да и не только девчонки. — И ты тоже? — я поворачиваю к нему голову, мельком смотрю в его лицо. Нас разделяет огромная комната, но ощущение такое, будто мы находимся совсем рядом. — Я нет. — Тебе не давали из-за твоего длинного языка и тупых вопросов, да? — Эй, слышь, нормальные у меня вопросы, ты говнюк! — он кидает в меня маленькую декоративную подушку, — это я им не давал, а не они мне. Больно нужны были мне эти тупые девчонки. — Ну, конечно, Фрэнсис, как иначе, — я говорю с сарказмом. — Кончай меня так звать, кретин! Я серьезно! — Как? Фрэнсис? — Заткнись! — он злобно рычит, а меня это лишь подзадоривает. — Мне нравится твоё имя, Фрэнсис, почему я должен звать тебя иначе? — Ну всё, берегись, мать твою! — он срывается с места, хватая подушку и подлетает ко мне, начинает лупить меня ею, что есть сил, а я выставляю руки вперед, пытаясь защититься.       Он выглядит просто до безумия забавно, я не могу даже смеху сдержать. Он колотит меня этой подушкой, ругается и кричит, а я лежу и хохочу, что есть сил. Я сталкиваюсь с ним взглядом, его лицо полно какой-то лютой ненависти. Он откидывает подушку в сторону, садится на меня сверху и хватает за плечи, трясет меня и кричит мне в лицо, чтобы я не смел его так больше звать, что он ненавидит это, и что я пожалею, если назову его так еще хотя бы раз. Что ж, меня дважды просить не нужно. Я улыбаюсь ему ехидной улыбкой и снова делаю это. — Фрэнсис, у тебя прекрасное имя, ну чего ты бесишься так? — Сукин ты сын! — он хватает меня за горло, а я замираю.       Едва я ощущаю его руки на своей глотке, как моё тело будто проваливается в те старые воспоминания, когда отец сделал так же. Он сделал так лишь однажды, позволил себе едва не задушить меня, но это воспоминание отпечаталось в моей памяти очень ярким и очень четким следом.       Когда Фрэнсис схватил меня за горло, я почувствовал всё то же самое. Те же ощущения, те же чувства. Моё сердце колотится так же, когда я чувствую своей кожей его горячие руки. Волна этого тепла поднимается откуда-то изнутри и заполняет собой всё. Я не говорю ни слова, но глазами умоляю его не останавливаться. А он и не останавливается, одной рукой держит мою глотку, а второй замахивается, я чувствую горячий удар своей кожей, он отдается каким-то жутким возбуждением во всём теле. Еще один удар. Еще один. Его пальцы стискивают мою шею еще крепче, а тепло становится жаром. — Тупой ты кретин! — Сожми крепче. — Что? — Еще сильнее, пожалуйста, — я прикасаюсь к его рукам и сдавливаю их на своей шее, он не отводит от меня своих безумных разноцветных глаз, мне кажется, будто я тону в двух омутах одновременно, — сильнее. — Какого хрена с тобой не так? — Не отпускай, прошу… Фрэнсис… — я цепляюсь за его руки, но он убирает их от меня, продолжает смотреть в моё лицо удивленным, ни черта не понимающим взглядом, а я так проникаюсь к нему в этот момент. Именно в этот чертов момент. Его странные глаза смотрят лишь на меня, а у меня внутри растет странное чувство, не похожее ни на что другое. — Черт, да ты не в себе, Эвер! — он слезает с меня и садится на подоконник, всё еще смотрит на меня, как на придурка. Сам ты придурок. — Я же сказал, не отпускать меня, ты тупой? — Я тупой?! Это ты конкретно не в себе!       После этого случая я понял окончательно — он отличался от всех прочих приютских засранцев. Он был другим. А мне захотелось сделать его частью чего-то своего. И чем дольше мы жили бок о бок, тем больше я начинал понимать, я нуждался в ком-то помимо своего отца. В ком-то равном, в ком-то более уловимом, чем мой отец, в ком-то более досягаемом.       Этот месяц пролетел словно во сне. Пока Фрэнсис был рядом, я не думал ни о чем другом. Ни о чертовых детях, ни о своей помешанности, ни о чем, что меня так волновало раньше. Я словно становился другим рядом с ним и это одновременно, и окрыляло меня и пугало. Ощущения были странными просто до безумия, но они мне нравились.       Я слишком часто начал крутить в своей голове эти странные чувства, которые он вызывал во мне. Что это было такое, твою мать? Желание? Любовь? Страсть? Но это ведь было невозможно, разве нет? Он был парнем, да еще и моим типа братом. Наши постели находились в ста пятидесяти дюймах друг от друга, а я часто просыпался ночью, чтобы просто подойти ближе и посмотреть на него. Я совсем спятил, как только он появился в нашем доме. Я на себя прежнего был не похож из-за него. Это пугало меня до черта, потому что я не мог себе этого объяснить. Почему меня так тянуло именно к нему? — Эй, Эвер… — Что? — Я хотел извиниться перед тобой, — он лежит на зеленой траве, закинув руки под голову, смотрит в небо своими разноцветными глазами, в которых отражаются лучи полуденного солнца. Они смотрелись просто до безумия странно. — За что это, интересно? — я потягиваю через трубочку холодный лимонад с дольками лимона. — Ну… за вчера… за… — когда он говорит, его светлое лицо краснеет, — за тот поцелуй.       Вчера, когда мы распивали краденый алкоголь на чердаке, заваленном полотнами, он впервые меня поцеловал. Тот поцелуй в принципе был моим первым, а потому шокировал меня до безумия. Опьянение, возбуждение, прикосновение его губ, жар, всё словно смешалось и чуть не снесло мне мозг. Я до сих пор не мог поверить в то, что он это сделал. Но я не злился на него. Как я мог на него злиться за это? — Может, я не должен был так делать… но мне сложно было сдержаться, я даже сам не понимаю, почему, — он переводит на меня свой взгляд, — в общем, прости. — Ты дурачок, зачем за такое извиняться. — Сам ты дурак! Я… — он не успевает договорить, как я наклоняюсь ближе и прикасаюсь к его губам лимонным поцелуем. Его глаза становятся еще больше, а я нежно провожу по ним языком. — Тебе не за что извиняться, — я отстраняюсь от него и от смущения отворачиваюсь в сторону, — по крайней мере, за это извиняться не надо. — А… — он смотрит на меня всё с тем же удивлением и молчит, а потом, после долгой паузы снова начинает закидывать меня тупыми вопросами, — Эвер… так получается, мы теперь вместе? — Что значит вместе? — Ну, вроде как парочка или типа того, — он широко улыбается глупой улыбкой. — Ты совсем спятил? Идиот, ты же мой брат! — Ну, не родной ведь… да и, то, что было… это ведь что-то значит… — Ты совсем не в своём уме что ли? Если кто-то про это узнает, нам конец. — Ну ты и зануда… — он закатывает глаза, а потом снова начинает: — а если бы мы не были братьями, ты бы согласился? — Что ты за дурак такой, Фрэнсис? — Это значит «да» или «нет»? — он толкает меня в бок, — и хватит меня так звать, недоумок. — А сам как думаешь? — Думаю, согласился бы. Разве мне можно отказать? — он игриво мне подмигивает, а я умираю со смеху, глядя на него.       Мы начали проводить вместе почти всё своё время. Звездные ночи и розовые закаты, алкогольные вечера, шумные банкеты, до которых нам не было дела и наши собственные тайны, которые мы теперь прятали ото всех. Он так быстро стал мне таким родным, что меня это всё еще пугало до дрожи. Что, если в какой-то момент на одном из аукционов его купят так же, как и всех остальных и он покинет этот дом? Что я буду делать тогда?       Словом, за это короткое время я привязался к нему как ни к кому другому за всё это время. Эти чувства постоянно крутились в моей голове и не давали мне уснуть спокойно. То я таращился на него полночи, то просто бродил по дому, даже не пытаясь уснуть. А потом в одну из ночей я услышал нечто странное. Настолько странное, что немедленно решил посмотреть. Звуки доносились из спальни отца из левого крыла. Оттуда, куда нам запрещено было заходить. Но он там был не один. Черт возьми, если он был там не один, то с кем, твою мать?       В надежде узнать это, я решил посмотреть, узнать, что происходит. Что это за звуки и кто сейчас был с моим отцом. Я прошел вдоль по коридору и чем дальше я шел, тем громче становились звуки. Звуки, будто он кого-то трахал. Я готов был провалиться сквозь землю от той злости и дикой ревности, которая меня в тот момент накрыла с головой. Я шел всё дальше, приближался к чертовой спальне, пока не услышал, как отец произнес имя. — Марлин, не кричи, мать твою.       Марлин? Меня словно мешком огрели. Марлин трахалась с моим отцом. Эта сучка посмела зайти в его спальню и… — Долбаная сука.       Я шипел сквозь зубы и едва на ногах стоял, настолько я был зол. Я сжимал свои кулаки до белых костяшек, я думал, что в тот же момент просто разнесу гребаную спальню, но сдержался буквально из последних сил. Я должен сделать всё тихо, не вызывая подозрений. Как и со всеми прочими. Я не потерплю ни единой гребаной секунды нахождения этой потаскухи в нашем доме.       Когда я вылетел из того коридора, я тут же начал обдумывать свой новый план по избавлению семьи Ле Грасс от нежелательных детей. План не заставил себя долго ждать. Я разберусь с этой сучкой сегодня ночью. Еще день я не вынесу лицезря ее гребаную физиономию за нашим общим столом. И я стал ждать. Когда она снова вернется в спальню, чтобы придушить эту суку ко всем чертям. Чем дольше времени она проводила с ним вместе, тем больше меня накрывала эта дикая волна ревности. Я буквально сгорал, ожидая ее появления. Сгорал от этих долбанных чувств, нахлынувших на меня с такой силой, что я едва держал себя в руках, чтобы не закричать.       А потом я всё-таки ее дождался. Она появилась в коридоре, но пошла не в спальню, а в ванную. Я пошел туда за ней. Пока шел по коридору, услышал, как набирается вода, а когда подошел к двери и коснулся дверной ручки, то понял — чертова дверь оказалась запертой. Ничего не остается. Я стукнул два раза. Она, не спрашивая, открыла дверь с ожиданием увидеть там кого-то другого, а не меня. — Эвер? — Пусти, — я прохожу вперед, запираю за собой дверь, а она стоит голая, пытаясь прикрыться руками, и смотрит с шоком на то, как я подхожу к ней ближе. — Эвер, что ты делаешь? — Каково это было? Трахаться с моим отцом? — я смотрю в ее глаза, на ее разбитые губы и посиневшую от синяков шею и мне становится паршиво, я снова чувствую эту проклятую ревность, когда смотрю на ее покусанные им губы. — Пожалуйста, уходи, Эвер. — Я ненавижу тебя, — я чувствую, как по моим щекам текут слезы, а этот чертов ком в горле буквально душит меня, — как же я тебя ненавижу.       Я с силой хватаю ее за горло и сжимаю до хруста в пальцах. Никто и не поймет, что я ее задушил, поскольку её шея и так вся синяя от старых синяков. Она цепляется за мои руки, а я так сильно сжимаю пальцы на ее глотке, что через несколько секунд она сухо и громко хрустит. Ее перепуганные глаза продолжают смотреть в моё заплаканное лицо, а я всё еще чувствую ее ногти под своей кожей. Она пыталась сопротивляться, но удалось ей это с большим трудом. Она не подает признаков жизни, а я всё еще не могу расцепить своих рук, настолько я зол на нее за то, что она сделала. Нужно с этим заканчивать. К черту.       Я кладу ее в ванную, заполняю ее водой, осматриваюсь вокруг. Первое, что попадается мне на глаза, это лезвие. Я хватаю его, сажусь на бортик ванной и вскрываю её чертовы вены. Режу их от самых запястий до локтей, алая кровь тут же заливает ее руки, наполняет ванную, вода становится розой от вытекающей крови. Вода продолжает шумно набираться, а я перехожу ко второй руке. На ее теле много старых ран и полузаживших синяков. Как много раз отец делал с ней это? Как долго я не знал об этом? Мне становится тошно, когда я представляю их вместе. Я вытаскиваю одну ее руку наружу, лезвие протираю полотенцем и пытаюсь вложить ей в руку, но оно падает на пол в маленькую лужицу крови. Ну и хрен с ним. Я жду, пока ванная наберется, а затем выключаю воду и возвращаюсь обратно в спальню.       До утра я не могу сомкнуть глаз, а под утро всё-таки ложусь в постель. Я должен уснуть, хотя бы ненадолго. Но эта сучка не оставляет меня даже во сне. Мне раз за разом снится то, как мой отец трахает эту тупую девку. Я просыпаюсь от ужаса и первое, что мне хочется сделать — это проблеваться. Я успокаиваюсь лишь тогда, когда понимаю, что её больше нет, а всё это всего лишь чертов сон. Теперь всё будет так же, как и прежде. Теперь ее нет.       Я смотрю на третью белую урну на похоронной полке. Это я в шутку ее так называю. В общем, я смотрю на неё и, наконец, начинаю чувствовать успокоение, облегчение, будто я избавился от гребаного балласта. Золотая гравировка на её урне блестит в лучах солнца — «Марлин Мэдоу Ле Грасс». Ей было всего шестнадцать. Мы ведь с тобой не так уж и плохо ладили, Марлин. Зачем ты это сделала? — Эвер? — Фрэнсис подходит ко мне ближе и нежно обнимает за плечи, — я тебе очень соболезную. — Мне очень жаль, — и в глубине души это, и, правда, так.