Мой новый ад

— Разденься, Фрэн. — Кейден… может, не стоит? — я сижу на кушетке в его художественной студии, глядя на садящееся солнце, а он рисует моё покореженное тело. Он так обожал его вид. Я никогда не понимал, что его в этом всё же так привлекало. — Ты оглох? Не заставляй меня повторять дважды. — Ладно, — я снимаю белоснежную рубашку и скидываю ее на пол, обнажая искусанные до гематом плечи. Он облизывает свои губы, затягивается и делает несколько мазков. — Полностью разденься, Фрэн. — Ты серьезно? — я перевожу на него взгляд. — Ты выглядишь просто невероятно. Это надо запечатлеть. — Ты раньше никого не писал ТАК, — я говорю, вспоминая все его картины. Ни одного из своих детей он не писал обнаженным. — Меня никто так не возбуждал, как ты. Давай же, сними чертов низ, Фрэн.        Я стягиваю с себя брюки, нижнее белье, оставляю обувь в стороне. Чувствую, как краснеет мое лицо, хоть я и не понимаю почему. Он столько десятков раз видел меня обнаженным, что буквально наизусть выучил всё моё тело, а я всё равно робел перед ним, будто в первый раз. Он отрывается от холста, кисточка в его руках замирает, сигарета в зубах продолжает тлеть, а он не отводит глаз от моего тела. — Ты безумно красив, Фрэн. — Еще немного и я опять покраснею, Кейден.       Я ложусь обратно на кушетку и устремляю свой взгляд на уходящее солнце. Его лучи освещают мое лицо теплым светом, а Кейден вновь прикасается к холсту. У меня сердце замирает от того, когда он смотрит на меня. Дыхание спирает, будто я сижу здесь впервые, хотя он писал меня уже огромное количество раз. И всё равно, эти ощущения кажутся мне такими новыми. И чем больше он смотрит на меня, тем больше я чувствую, как снова хочу его. Черт, прекрати об этом думать, кретин. Я слышу его томное дыхание, слышу, как потрескивает его сигарета, как он облизывает свои губы, и мне кажется, будто он совсем рядом, совсем близко, буквально у моего уха, прямо здесь, в паре дюймов от моей кожи. По телу пробегает какая-то теплая дрожь, а во рту сохнет. — От чего это ты так возбудился, Фрэн? — Черт… не смотри туда! — Как я могу на тебя не смотреть, если я тебя пишу, глупый? — Можно я прикроюсь? Пожалуйста. — Нет, лучше развернись ко мне ближе, чтобы я видел тебя полностью. — Кейден… пожалуйста… — Фрэн, ты же знаешь, как я не люблю повторять дважды.       Я поворачиваюсь к нему, и мы сталкиваемся взглядами. Я чувствую, как жутко краснеет моё лицо, мое дыхание дрожит, а я не знаю, куда себя деть, мне так до безумия неловко. А он не отрывает от меня глаз, осматривает, казалось бы, каждый дюйм моего тела, его позабытая сигарета продолжает тлеть между зубов, он откладывает палитру и кисточку в сторону, достает сигарету, тушит ее в стеклянной пепельнице, а я вновь поднимаю на него свой взгляд. Моё сердце колотится, как проклятое. Я чувствую, как кружится моя голова, как дрожит мое дыхание, это проклятое желание становится почти неконтролируемым. Мне хочется наброситься на него прямо сейчас, а он не отрывает от меня глаз, продолжая держать эту дистанцию между нами. — Черт, Кейден… либо сделай это, либо прекрати на меня так пялиться. Это невыносимо. — Я уж думал, ты не попросишь, — он мягко мне улыбается, прикусывая губу, а затем встает с места, а я протягиваю к нему руки.       Я впиваюсь в его губы, а от напряжения и волнения кровь снова начинает хлестать из моего носа. Но я уже привык не обращать на это внимание. Она стекает по моим губам, по моему подбородку, я хватаю Кейдена окровавленной ладонью и прижимаюсь к нему еще крепче кровавыми губами. Я вижу, как бешено расширяются его зрачки, когда он видит всю эту кровь. Он скалится мне кровавой улыбкой и сильнее впивается в мои губы, прикасается теплой рукой к моему члену, так, что от неожиданности я невольно вскрикиваю. — Сядь на меня сверху, Фрэн. — Как скажешь, Кейден, — я улыбаюсь ему нежной улыбкой, а он не отводит от меня жгучего стального взгляда.       Я сажусь ему на колени и медленно двигаюсь, его теплые глаза прикованы лишь ко мне, а меня это по привычке сводит с ума. Я впиваюсь еще сильнее в его губы, а он медленно заполняет меня изнутри. Я стону ему в рот, а он лишь крепче прижимает меня к себе. И чем дольше это продолжается, тем больше я чувствую вину. Опять эта вина. Я словно больше не могу о ней не думать. Его длинные пальцы впиваются в мои бедра, мой стон становится громче, его дыхание чаще. Кровь не перестает течь. А в какой-то момент, он прижимает меня к себе еще сильнее и шепчет мне на ухо почти сдавленно: — Черт, Фрэн, я люблю тебя. — Что? Что ты такое говоришь? Это я тебя люблю.       В общем, эта фраза крутилась в моей голове до тех пор, пока мы трахались, а потом крутилась еще и весь вечер после. Он сказал это, потому что на тот момент так сильно хотел меня или он это сказал, потому что и, правда, любил меня? Я не был уверен в том, что Кейден вообще способен на любовь, но ведь он это сказал, значит, это что-то, да значило. Так ведь? Разве могло быть иначе?       Прошла почти неделя с тех пор, как я переехал в спальню Брэма и Брамса. Я стою перед зеркалом в ванной и снимаю бинты со своей шеи. Хочу залепить пластырем место укуса, надоело ходить в проклятых бинтах, они слишком сильно сдавливали моё горло. Достаю пластырь, отгрызаю зубами плёнку, дверь позади меня открывается, и я слышу голос Эвера. — Дай взглянуть, — он обходит меня вокруг и прикасается к моей коже, вглядывается в мою посиневшую шею, недолго молчит, а потом холодно спрашивает: — как ты, сказал, получил эту рану? — А какая разница? Подрался, — я смотрю в отражение его лица в зеркале, и мне снова становится стыдно, я опускаю глаза вниз и пытаюсь открыть пластырь. — Я вижу здесь четкий укус. Кто это сделал, Фрэнсис? — Кретин, с которым я подрался, ясно? — Да неужели? — он говорит тихо, а затем кладет руку мне на спину, просовывает свои пальцы мне за воротник и тянет вниз, а я не отрываю глаз от его отражения. — Что ты делаешь, Эвер?       Он смотрит на мою искусанную шею, на мои покусанные плечи и ключицы, там повсюду следы от зубов Кейдена. Я так долго прятал их от Эвера, что не счесть. Всякий раз, когда мы с Кейденом трахаемся, он вгрызается до крови в мою кожу, а иногда он меня не трогает, потому что кровь сама идет носом. На моей шее живого места не осталось, а я до сих пор не мог остановиться. До сих пор не мог перестать это делать. Сколько бы он не рвал зубами моё тело, я хотел его до безумия, ведь в эти короткие мгновения он был только со мной, и боль была лишь маленькой платой за счастье. — Откуда это, Фрэнсис? — он спрашивает с холодом в голосе, его стальные глаза становятся ледяными. — Выйди из ванной, прошу, Эвер. — Откуда у тебя эти следы? — он словно не слышит мой вопрос.       А я до сих пор боюсь думать о том, как он отреагирует, когда узнает обо всём. Он набросится на меня? Он выйдет из себя? Смогу ли я пережить его безумную вспышку ярости? Когда он спрашивает этот вопрос раз за разом, мне хочется закричать от ужаса. Черт, до чего же я виноват перед ним. Я так хочу вернуть всё вспять. Если бы я только мог, я бы всё сделал иначе. Я бы не заставил его так страдать. Он этого совсем не заслужил. — Слушай, прекрати спрашивать одно и то же. — Это ведь отец сделал. Так? — он спрашивает это, а я чувствую в его голосе горечь, такую, когда у тебя ком стоит поперек глотки, а ты сдерживаешься из последних сил, лишь бы не разрыдаться от беспомощности и боли. — Эвер, пожалуйста… — я накидываю свою рубашку и приклеиваю широкий пластырь на место укуса. — Это он сделал. Да? Это следы от его зубов, — его тон с каждым словом становится всё более зловещим и пугающим. У меня мороз по коже бежит, когда я сталкиваюсь с ним взглядом. В его стальных глазах стоит такая злость, ревность, безумие, что мне становится страшно. Я чувствую, как перестаю дышать, а он сжимает свои зубы до скрипа и ожидает от меня ответов, — отвечай, мать твою! — Да, это он сделал, — когда я говорю это, то чувствую, как по моим щекам текут слезы, а я и сам не понимаю, почему. Почему мне так горько.       Эвер смотрит на меня с такой жгучей ненавистью и с такой вселенской злостью, что мне кажется, будто я буквально ощущаю это своей кожей. В его холодных, мертвых глазах сверкает лишь чистая ненависть, разочарование и странное чувство, будто он потерял всё. Мне хочется сквозь землю провалиться, когда я вижу его таким. Я закрываю глаза руками, а эти чертовы рыдания толчками вырываются из меня наружу. Я не могу дышать, я не могу кричать, я лишь глухо рыдаю, а когда открываю глаза, Эвера уже нет.       Обстановка в доме стала накаляться с каждой минутой. Если раньше мы с Эвером могли перекинуться парочкой фраз за ужином, то теперь он не говорил мне ни слова. Ни единого слова. Он вообще на меня больше не смотрел, будто меня здесь и вовсе не было. Я так и не сказал о том, что всё это время я спал с его отцом, но по его взгляду было видно, что он и сам всё понял. Эвер был смышленым, он всё чувствовал несколько острее, чем другие. Он не мог этого не понять. Совместные семейные ужины стали пыткой. Мы все не знали, куда себя деть. Кейден сидел, молча, потягивая свой кофе, Адель ковырялась в своей тарелке с овощами и старалась вообще ничего лишнего не говорить. А мы с Эвером просто пытались делать вид, будто ни одного из нас здесь нет. Он перестал общаться со всеми, даже с Кейденом. Он настолько замкнулся в себе, что до него невозможно было достучаться. А я чувствовал лишь то, что в этом виноват был только я.       Я разрушил их семью. Это единственное, что у меня получается хорошо — разрушать чужие семьи. Невольно я вспоминаю Сару, у которой я отобрал сына, Элизабет у которой я отобрал мужа, всех тех детей с фермы Монтгомери, у которых я отобрал дом и отца. Я только и умею, что забирать чужое. Может, они все были правы, я и, правда, был дьявольским отродьем, которое оставляло после себя разбитые семьи, трупы и травмы? — Что с тобой происходит, Эвер? — Кейден спрашивает это, казалось, так, между делом, между новой затяжкой и маленьким глотком горячего кофе. — Всё зашибись, — он натянуто скалится Кейдену в ответ, — как иначе-то? — В чем дело, Эвер? — Как тебе объяснить… меня предали люди, которых я любил больше жизни, — стакан, что он сжимает в своей руке, с треском лопается у него в ладони, настолько сильно он его сжимает. — О чем ты говоришь, черт тебя дери? — Ты его трахаешь? — Эвер бросает на меня взгляд украдкой и смотрит на Кейдена в ожидании ответа. — Да, — Кейден холодно отвечает. — Давно? — Давно, — еще один холодный ответ.       Эвер не отводит от него болезненного взгляда. По его щекам текут слезы, а мне так хочется обнять его и прижать к себе, как можно крепче, но я знаю, что он оттолкнет меня. Он меня ненавидит. — То есть, ты запретил мне быть с Фрэнсисом, потому что сам хотел его трахать? — Я тебе, кажется, объяснил, зачем это сделал. — Хрень это всё, блять, собачья! — он срывается на крик, вскакивает из-за стола и с силой стучит по нему кулаком, — ты сделал это ради себя! Ты всегда всё делал только ради себя! Тебе всю жизнь на меня было насрать, но сейчас ты просто превзошел сам себя, отец! Как ты мог, твою мать?! — Эвер переводит взгляд на меня, тычет в меня пальцем, — а ты, блять, как мог лгать мне всё это время?! — Эвер, пожалуйста… — Ты лживый кусок дерьма! Я ведь верил тебе, всё это время, сука, верил тебе, как ты мог со мной так поступить, Фрэнсис?! Я, блять, глазам своим поверить не могу до сих пор! Вы убили меня! Вы оба! Вы ведь были моим миром!       Он кричит и рыдает, а я хочу сквозь землю провалиться. Он кричит так, что ему не хватает воздуха. Он рыдает, задыхаясь от боли, от ужаса, от отчаяния. Хватается за перекладину стола, а затем с силой переворачивает его ко всем чертям. Закуски, ужин, хрустальные бокалы и алкоголь, всё летит на паркетный пол и с грохотом разбивается вдребезги, заливая вокруг всё. Адель хватается за свой живот и с испугом смотрит на Эвера. Я зажимаю уши, настолько сильно стучит кровь в моей голове. Кейден так и остается сидеть с тлеющей сигаретой в руках и шокированным взглядом. Чашка его черного кофе оказалась вдребезги разбитой, как и всё остальное. — А как же твоё обещание, быть со мной честным, а? — Эвер смотрит на меня глазами полными злости и слез и кричит мне в лицо, — ты обещал мне! Обещал, а сам лгал мне всё это время! Это ты называешь быть честным?! Я ненавижу тебя! Ненавижу вас, блять!       Весь вечер мы убирали последствия нашей лжи. Собирали разбитые осколки былого прошлого, хрустальных бокалов и остатков нашей хрупкой семьи, которая больше не держалась ни на чем. А затем разбежались по своим комнатам и не контактировали друг с другом до глубокой ночи. Я не мог сомкнуть глаз. Мне так хотелось объясниться с Эвером, но даже если бы мне удалось, я и сам не понимал, что бы вообще мог бы ему сказать. И если что-то и мог, то, скорее всего, это звучало бы, как гребаный бред. Поэтому я даже подходить не стал. Хотя должен был. Я должен подойти к нему. Ведь должен? Хотя бы просто извиниться. Но разве это не будет выглядеть, как издевка? О, Господи. Ну, зачем я вообще в это влез? Из-за одного маленького прикосновения мы разрушили нашу семью. А ближе к полуночи я услышал шорох за своей дверью. Он вошел без стука с подносом в руках. Эвер. Эвер? Почему он пришел ко мне сам? — Эвер? — Можно? — он спрашивает аккуратно, стоя в дверном проеме. — Ну, конечно. Проходи… — я слезаю с окна, и уже было хочу подойти и обнять его, но понимаю, что в сложившихся обстоятельствах это будет, как минимум, странно и как максимум, глупо. — Я тут тебе кое-что принес, — он сдавленно мне улыбается и ставит на прикроватную тумбочку маленький поднос со стаканом апельсинового сока и маффинами. У меня слезы от этого на глаза наворачиваются. Почему он ко мне так добр? Разве я это заслужил? — Что это? — Я… я погорячился сегодня за ужином. Это что-то вроде извинения, если так можно сказать, — он так же сдержанно улыбается, хотя видно, как ему сложно и протягивает мне один из маффинов, — попробуй. Я сам их готовил. — О, спасибо, Эвер… — я протягиваю руку и забираю у него маленький кексик, мои глаза снова оказываются на мокром месте, — прости меня, Эвер… я должен извиниться. Я ужасно виноват. Я знаю, что никакие слова извинения ничего не исправят, но мне кошмарно жаль… мне так до безумия жаль. — Я знаю, Фрэнсис. Мне тоже жаль. Но, наверняка, у тебя была причина, чтобы делать это, так? — он спрашивает, а его глаза начинают слезиться. Он пытается улыбнуться, чтобы это было не особо заметно, но я всё равно вижу, как ему больно. — Причина… я не знаю даже… — я вспоминаю свое первое прикосновение к Кейдену, те чувства, которые оно вызвало, наш первый поцелуй, первый секс на дороге, и вновь будто улетаю туда, — когда он находится рядом, я словно с катушек слетаю. Я, правда, не хотел всего этого, но одно лишь неловкое прикосновение и… черт, мне так жаль, Эвер… — Вот как… — он задумчиво кивает головой, с силой сжимает зубы, а потом снова улыбается мне очень натянуто и очень сдавленно, — как тебе мои черничные маффины, Фрэнсис? — Черничные? О, прости, у меня аллергия на чернику… — я откладываю его в сторону и пытаюсь ему улыбнуться, — прости, Эвер, я знаю, что ты старался. — Да, старался… — он, недовольно цокая, кладет их обратно на поднос и собирается уходить, а затем оборачивается, — если я приготовлю их без черники, ты попробуешь, Фрэнсис? — Ну, конечно, Эвер, — я слезно ему улыбаюсь, а он запирает за собой дверь.       А я всё еще сидел, смотрел ему вслед и поражался тому, насколько он всё-таки был великодушен и человечен. Насколько ему было сложно и больно, и не смотря на это, он сделал первый шаг для того, чтобы вернуть мир в нашу семью.