Мой новый ад

      Я нашел его глубоко под матрасом, когда убирался в комнате некогда принадлежащей братьям Брэму и Брамсу. Он был спрятан в самый дальний угол между перекладинами постели. Я его нашел лишь потому, что он выпал оттуда и упал на пол, когда я двигал постель Брамса поближе к окну. Я осторожно залез под кровать и схватил его рукой. Небольшой форматный блокнот салатового цвета обклеенный наклейками с героями аниме, которые Брамс обожал. Сначала я подумал, что это вроде блокнота для всяких заметок, но когда открыл, то понял — это был личный дневник Брамса. Он оставил его здесь, потому что не знал, что не вернется обратно. С того проклятого аукциона, проводимого семьей Монтерей они так и не вернулись за своими вещами. А я сидел на коленях у его постели, держал в руках его дневник и не знал, что мне с ним делать. Я ведь не мог его прочитать, верно? Это как-то подло, не находишь? Нет, всё-таки это была вещь Брамса, его приватные мысли, я не мог его просто прочитать.       Я положил его под свою подушку, пододвинул постель Брамса ближе к окну, потому что мне нравится, как меня утром будит раннее солнце, и вообще я любил, когда повсюду было много света. В общем, я привел тут всё в полный порядок, так, как если бы это была лично моя комната. Она, конечно, теперь и была моей, но всё равно, мне казалось, будто она всё еще принадлежит им. Будто сейчас откроется дверь, и они войдут внутрь и всё будет, как прежде. Но правда в том, что ничего уже никогда не будет, как прежде, а всё, что осталось от Брэма и Брамса это этот дневник.       Я продолжал таращиться на него и всё никак не мог рискнуть открыть его. В голову лезли вопросы, вроде «А был ли такой же дневник у Брэма?», они ведь были братьями, более того, близнецами. Наверняка, и у Брэма был свой дневник, у них ведь всё было в двойном экземпляре, но если так, тогда где он? Я оставил дневник Брамса в покое и решил покопаться под постелью Брэма. Я осмотрел весь матрас и внутри и снаружи, но никакого дневника не нашел. Ни за постелью, ни в тумбе рядом, ни в его шкафу с вещами. Нигде. Выходит, у него не было дневника? Тогда почему он был у Брамса? Брэм и Брамс были очень открыты друг перед другом, и насколько мы могли их знать, у них не было друг от друга тайн. Но если Брамс вел свой дневник, который ото всех прятал, можно было бы подумать, что он не посвящал Брэма в свои мысли, так выходит? Но о чем он таком писал, о чем не хотел говорить Брэму?       Черт. Чем больше я пялился на этот дневник, тем больше вопросов у меня возникало. Мне нужны были чертовы ответы. Я брал его в руки, готовый открыть, а потом снова откладывал его подальше. Это подло. Чертовски подло. Читать чужие дневники это верх гнусности. Но… но разве после того, как я лгал Эверу, разве я уже не поступал более гнусно? — Прости, Брамс, я должен.       Я беру в руки салатовый блокнот, обклеенный разноцветными наклейками, и открываю. На первой странице жирным ровным почерком написано: «Эти мысли только мои». А меня снова пробирает укол совести. Я листаю дальше. Первая запись датирована 17 июлем 2014 года. Почерк еще совсем детский, угловатый, Брамсу тогда было лишь девять лет. На полях много разных детских рисунков, включая большой рисунок семьи, на ней изображены Брамс, Брэм и их родители, но насколько я могу судить, родители не похожи на Кейдена и Амелию. Скорее всего, он рисовал своих биологических родителей. Внизу приписка:       «Уже прошло три года, а я всё еще скучаю по ним. Мы когда-нибудь сможем вернуться домой? Я не хочу, чтобы Брэм видел, как я страдаю по ним, ведь я старше, пусть и на десять минут, но всё же, я должен быть для него сильным старшим братом».       Я листаю дальше, 26 сентября 2017 года. Брамс пишет, как сильно скучает по маминой выпечке, пишет, что когда они жили в Бордо, у них была своя маленькая пекарня, где его мама готовила пальмье и шоссон с яблоками. Я впервые слышу эти названия, а потому даже представить не могу, насколько это вкусно. Снова много разных рисунков на полях. Рисунок собаки с синей банданой, подписано, как «Уоллес». Я так понял, он был их домашним псом. Я листаю дальше. Некоторые страницы будто забрызганы водой, помятые уголки завернуты. Когда я пригляделся поближе, я понял. Это была не вода. Слезы. Это были слезы. Брамс по-настоящему тосковал по ним, и до боли не хотел показывать свою тоску Брэму. Поэтому он вел этот дневник в одиночку.       Мне стало как-то паршиво и совестно, что я вообще залез туда. Я решил, что больше не буду читать, что это неправильно. Это и, правда, были лишь его мысли. Я не должен был в них лезть. Никто не должен был. Я быстро пальцами пролистнул все страницы, надеясь просто закрыть его дневник и больше не лезть туда, но моё внимание привлекло имя. Мельком, окидывая взглядом текст, я наткнулся на имя, и больше не смог закрыть чертов дневник. Между строками я увидел знакомые буквы, написанные размашистым уже не таким детским подчерком, что раньше: «Эвер». Мне захотелось узнать больше.       «Сегодня 15 августа 2016 года. Я проснулся от крика Амелии. Она кричала, будто не в себе. Она так сильно рыдала, что я не сразу даже понял, о чем она говорила. Она вся покраснела и не могла успокоиться. А когда отдышалась, то произнесла: «Марк умер сегодня ночью». Я когда услышал это, меня всего пробрало до дрожи. Я поймал себя на мысли, что я знал о том, что это может случиться. Я ведь знал это. Я просто не смог поверить, что он может так поступить». — Черт возьми, о чем он говорит, — я листаю страницу, пытаясь понять, о ком или о чем он пишет.       «Вчера вечером, когда я зашел на кухню, он готовил черничные маффины. Он ведь никогда не готовит, а в этот раз готовил. Но не это мне показалось странным, а то, что он добавлял в свои кексы этот странный порошок из стеклянного пузырька. Эвер сказал, что это ваниль, что так выпечка получается вкуснее. Я уж не знаю, с чего он взял, что так вкуснее, ведь до этого он никогда не готовил. Когда я потянулся за одним из кексов, он с силой оттолкнул мою руку, да так, что чашка, стоявшая рядом, упала и с грохотом разбилась. Эвер начал кричать, что это не для меня и чтобы я не лез под руку, иначе пожалею. Когда я спросил «Для кого тогда?», он сказал, что это не моё дело, но спустя час я видел, как он понес их в комнату Марка, а назад возвратился с пустым подносом. Утром Амелия нашла Марка, у него изо рта текла пена, а сам он весь посинел. Я не знаю точно, что произошло, но меня пугают мысли, которые лезут мне в голову. Мне кажется, что это сделал Эвер. У меня нет этому доказательств, но всё это очень странно».       Я судорожно листаю дальше, пытаясь найти ответы. Черт, это ведь могло быть просто совпадением. Или ему могло это показаться. Ведь мне он тоже приносил эти черничные маффины, но Эвер приходил, чтобы извиниться и он не выглядел так, будто злился на весь мир. Или, Брамс просто пытался объяснить смерть Марка своими способами. Это ведь было не исключено, так?       «30 августа 2016 года. Не один я начал подозревать Эвера в том, что он сделал это с Марком. Эшли тоже так думает. Я боюсь говорить Эверу такие вещи в открытую, но Эшли гораздо смелее меня. Кроме того, они с Марком хорошо ладили, и его смерть стала для Эшли большим ударом. Она всё ходит за Эвером и говорит, что знает обо всем, знает, что это он сделал, и постоянно грозится рассказать обо всём Кейдену и Амелии. Эвера это злит просто до безумия. Он ходит словно сам не свой, а мы боимся даже смотреть на него, сидя за одним столом. Мне страшно. Что, если он сделает с ней то же самое, что и с Марком?». — Вы серьезно? — я глазам своим не верю. Да быть этого не может. Чтобы Эвер…       «19 сентября 2016 года. Я проснулся от грохота и сразу подскочил. Что-то упало в спальне Эшли. Я подошел к двери, чтобы посмотреть. Мало ли Эвер к ней зашел. Я приоткрыл дверь и одним глазом глянул в коридор. Дверь в спальню Эшли приоткрылась, и я увидел Эвера. Увидел, как он закинул себе на плечо что-то большое. По размеру было похоже на тело Эшли. А может, это всё моя фантазия и страхи, которые начали одолевать меня даже по ночам. Честно говоря, я даже сейчас не уверен, что не сплю, настолько часто мне начали сниться эти кошмары после смерти Марка. Я заглядываю в коридор, а Эвер уходит за угол. Я слышу, как он тихо спускается по лестнице, а я в это время спешу заглянуть в спальню Эшли. Мало ли она всё еще там, а мне всё это просто показалось. Такое ведь может быть? Однако, когда я заглянул внутрь, ее постель пустовала. В душевой ее тоже не было. В спальне Эшли было пусто. Меня снова пробрал этот жуткий страх, а я побежал в свою комнату, залез под одеяло и не вылезал из-под него до самого утра. И уснуть тоже больше не мог».       Когда я читаю это, я чувствую, как бегут мурашки по моей спине. Черт, это ведь всё не взаправду, так? Я всё еще не верю в это. Брамсу могло это просто присниться или показаться. Ведь могло? Я не хочу в это верить. Эвер не мог. Не мог так поступить. Они ведь были его семьей. Не родной, но всё-таки. Я листаю дальше. Вглядываюсь в кривой, угловатый подчерк, в картинки на полях, которые стали мрачнее и превратились лишь в тревожную штриховку и продолжаю читать:       «Сегодняшним утром никто из нас так и не смог отыскать Эшли. Мы облазали весь дом, искали в конюшнях, по территории поместья, даже на чердаке. Эшли не было нигде. Ее след будто пропал. А у меня всё еще в голове не укладывается, куда она могла деться? Может, он выгнал ее? Начал угрожать ей, да отправил за ворота? Он мог, Эвер и не на такое способен. Ладно, напишу позже. Нужно еще раз всё обыскать. Я не верю, что она могла пройти уйти».       Следующая запись датирована несколькими месяцами спустя. Брамс пишет о том, что Гвен увезли из дома на целый месяц, и никто не знал, куда именно. А когда она вернулась, то едва на ногах стояла. Почти две недели она не могла встать с постели, и была ужасно подавлена. Никому из них она так и не сказала, что с ней произошло. Наверняка, ее увезли на один из аукционов, подобных тому, на которых я был тогда с Кейденом. С каждой страницей становится всё меньше рисунков и всё больше текста, угловатого и тревожного.       «Я видел, как сегодня Эвер снова готовил на кухне свои черничные маффины. Что он задумал? Кому из нас он их предложит? Неужели Гвен? Последнее время он с ней часто конфликтовал из-за того, что Гвен постоянно ходила за Кейденом. И из-за того, что они ездили верхом в прошлый уик-энд. Мне кажется, Эвер ревнует всех нас к нему, будто боится, что мы заберем у него отца или вроде того. Мне кажется, от этой паранойи ему и самому плохо. Я прислушиваюсь к шагам в коридоре и сижу в своей спальне в ожидании. Мне так страшно. Что, если он зайдет в мою спальню и предложит их мне? Что будет, если я откажусь? Он разозлится? Эвера лучше не злить, все это знали».       Я листаю дальше.       «Я так и знал. Это снова случилось. В этих проклятых маффинах действительно что-то было. Эвер что-то подсыпает туда. Я не знаю точно, что, но это что-то убивает их одного за другим. Утром мы нашли Гвен с такой же пеной у рта и закатившимися глазами. Я когда увидел ее такой, у меня внутри всё сжалось от страха. Теперь я был уверен наверняка. Это Эвер делает это. По-другому и быть не могло». — Блять… нет… Брамс… черт, нет… — я всё еще не верю в это, этого не может быть.       «Амелия сказала, что Гвен наглоталась таблеток, потому что хотела покончить с собой. Разумеется, она сказала это не нам, я подслушал случайно их разговор с Кейденом. После смерти Гвен, он был сам не свой. Начал слишком много пить и замкнулся в себе, мы его практически не видели. А Амелия буквально добила его этой версией случившегося. Суицид. Будто Гвен сделала это с собой сама. Но зачем ей было это делать?».       Следующая запись идет спустя три дня после этой.       «Я всё понял. Возможно, я погорячился и Эвер здесь был не причем. После того аукциона, Гвен вернулась сама не своя. Ко мне только что подошел Брэм и сказал, что слышал от нее, как она хотела уйти из жизни. Она жаловалась ему, когда была прикована к постели, говорила, что не хочет больше так жить. И Марлин тоже подтвердила это, сказала мне, что тоже слышала, как Гвен говорила об этом. Выходит, Эвер был не причем? Но зачем тогда он приготовил для нее черничные маффины? Наверняка в них и были препараты, которые убили ее ночью. Но они там оказались, потому что она договорилась об этом с Эвером или Эвер действовал сам? В одном я был уверен точно — черничные маффины были отравлены».       О Господи. Когда я читаю это, у меня от ужаса сердце замирает. Как же так? Я вспоминаю, как он вчера принес мне свои черничные маффины, и поверить не могу. Эвер принес их мне. Мне. Ни кому бы то ни было другому. Он принес их для меня. Неужели они были так же отравлены, как в случае с Марком и Гвен? Неужели он хотел убить меня? Хотел убить меня за всё то, что я делал с Кейденом? Брамс писал, что он постоянно ревновал их. Да я и сам видел, как Эвер к этому относился. Но ревновать это одно, а убивать из ревности, это ведь безумие.       «На этой проклятой полке в зале уже стоит две урны и это лишь за год. Мне становится до ужаса страшно жить с ним под одной крышей. Мне постоянно кажется, будто я могу стать следующим. Но теперь я точно понимаю, почему он это делает. Он не хочет, чтобы мы здесь находились. Не хочет делить с нами своего отца. Он делает это, потому что не может справиться со своей ревностью к нему. Эвер с Гвен постоянно ругался из-за этого, а она его всерьез не воспринимала. И вот результат. Я решил, что нам с Брэмом стоит держаться от него подальше. Он чертов сумасшедший. Никто не знает, когда ему что может прийти в голову. Эвер до дрожи меня пугает. Я боюсь говорить об этом хоть кому-нибудь, даже Брэму. Вряд ли мне кто-то поверит, а если и поверит, то наверняка Эвер обо всём узнает. Я не должен вызывать к себе подозрений, иначе для меня всё это плохо кончится. Я в этом уверен».       Вот почему они так вели себя в его присутствии. Почему всегда опускали глаза, глядя на него. Почему старались держаться от него подальше. Дальше, чем все остальные. Брамс всё знал, но предпочел не говорить никому из-за страха. Он столько лет знал обо всём и держал всё в тайне. Поверил бы ему Кейден, если бы он сказал или Эвер даже не позволил бы ему к нему приблизиться?       «Сегодня Кейден представил нам нашего нового брата. Его зовут Самуэль, улыбчивый милый парнишка. Мне стало сразу его жаль, потому что Эверу он не понравился с первого взгляда. А я знал, что бывает, когда Эверу что-то не нравится».       Сэм? Черт, тот Сэм, который умер за два месяца до моего появления, совсем недавно. Это ведь было буквально в том году. Нет, Брамс, прошу, не говори только, что Эвер и с ним что-то сделал. Я листал страницу за страницей, а мои руки дрожали, как сумасшедшие. Мне всё еще казалось, что всё это какой-то чертов сон. А записи всё продолжались:       «На всякий случай я сказал Сэму, чтобы он был осторожен с Эвером. Я не стал вдаваться в подробности, потому что боялся, что он проболтается, что пойдут слухи и Эвер точно всё узнает. В общем, я хотел предупредить Сэма и я это сделал. Сначала он отнесся ко мне так, будто я шучу, но когда он и сам узнал Эвера чуть ближе, то поверил мне. А я продолжал следить за Эвером, на случай, если он снова захочет сделать что-то подобное. Я делал это незаметно, буквально искоса. Я ведь не мог допустить, чтобы он заметил меня. Если он узнает, мне конец».       Очень много Брамс пишет про свои страхи, про свои переживания, про потерю аппетита, про ночные кошмары, про то, как боится за свою жизнь и за жизнь остальных братьев и сестер. Пишет про то, что Эвер очень часто конфликтует с Сэмом и что чувствует, будто добром это не кончится. С каждым днем обстановка в доме начинает накаляться и это ощущается за каждым проведенным совместным ужином. Брамс старается даже не смотреть в сторону Эверу, чтобы тот ничего, вдруг, не заподозрил. Я листаю страницу и натыкаюсь на запись с жутким трясущимся почерком.       «Черт, Господи, я снова это увидел. Боже, мне сложно здесь находиться. Он сделал это снова. Я так боюсь, Господи. Я ведь уже писал, что почти не сплю по ночам из-за кошмаров. Сегодня один из них я увидел наяву. Я шел по коридору, и остановился у дверей ванной, где горел свет, слишком поздно для ванной, мне так показалось. Шум воды доносился из-за двери, а когда я подошел ближе, то увидел, как Эвер топит его. Топит Сэма. Черт, он убил его. Я видел это своими глазами. Это были не догадки, как обычно, я видел, как он топил его. На сей раз я всё видел. Он не травил его, как остальных. Он собственными руками утопил Сэма. Я не могу в это поверить, но это был не сон. Я знаю, что я видел».       О, Боже. Я захлопываю дневник, а моё сердце колотится. Руки трясутся. Черт. Быть этого не может. Брамсу ведь не было смысла лгать в своем личном дневнике? Эвер и в самом деле сделал это? У меня в голове это не укладывается. Я откладываю дневник, пытаясь перевести дух, а в моей голове продолжают роиться эти мысли, эти фразы из дневника Брамса — «Он убил его». «Я видел это своими глазами». Как же я не хочу в это верить, ты себе не представляешь.       Я снова перевожу взгляд на дневник. Я должен узнать всё. Должен.       «Сегодня Кейден привел в наш дом еще одного брата. Его зовут Фрэнсис. Он забавный, но мне уже за него страшно. Я уверен, что его ждет та же участь, что и всех остальных. Иначе и быть не может».       У меня мороз по коже бежит, когда я читаю про себя. Почему Брамс не сказал мне об этом? Да, я знаю, почему. Он был напуган до ужаса. Наверное, на его месте я бы тоже держал язык за зубами. Я листаю дальше. Следующая запись идет лишь через полторы недели после предыдущей».       «Сегодня я видел их вместе. Эвера и новенького Фрэнсиса. Похоже они здорово поладили. Может, это к лучшему и Эвер, наконец, забудет про свою ревность и прекратит это делать?».       Следующая запись идет через некоторое время после этой. Тот же безумный дерганный почерк, будто он писал в диком ужасе. А когда я начинаю читать, у меня сердце в пятки уходит.       «Сегодня утром умерла Марлин. Вчера я видел, как Эвер отмывал от крови свои руки. Уверен, на его руках была ее кровь. А чья же еще? Эвер сделал это с ней, потому что Марлин и, вправду, далеко зашла. Но разве у нее был выбор? Кейден заставил её, разве она могла ему отказать? Наверняка Эвер в ту ночь увидел их вместе, и из-за этого он еще полночи от ревности рыдал за стеной. Но Марлин не была виновата. Почему Эвер не хотел этого понимать?».       Марлин… у меня в голове ее имя отдается глухим эхом. Эвер убил Марлин? Нашу Марлин? Как это возможно? У меня от страха сердце, как проклятое колотится, а перед глазами до сих пор стоит ее лицо. Её некогда живые глаза. Ее болезненный вид и изувеченная кожа. Я сидел, таращился в одну точку, и сдвинуться с места не мог. Как так вообще, черт возьми? Как он мог поступить с ней так? Наша Марлин… Я до сих пор вспоминаю то, как тот сальный кретин насиловал ее в конюшне, а мы ничего не сделали. У меня до сих пор эта ситуация вызывала дикие угрызения совести. Я чувствовал себя таким виноватым перед ней, просто до безумия. А Эвер просто прикончил ее без сожаления, будто она была лишь одной из миллионов других.       «После смерти Марлин, Айрис тоже начала подозревать Эвера. Но ничего напрямую она говорить ему не стала. А я всё равно боялся за неё, ведь нас осталось совсем мало и шансы стать следующим значительно увеличивались».       Айрис. Я вспомнил ее слова. Тогда, когда она покидала поместье Ле Грасс, помнишь, что она сказала Эверу? Она посмотрела ему в глаза и произнесла: «Я знаю, что это был ты». Вот что она имела в виду. Она говорила об этом. Она была в курсе, что это он убил Марлин, но так же, как и Брамс, никому ничего не сказала. Она скрывала это из страха, потому что до ее восемнадцатилетия оставалось совсем чуть-чуть, а она не хотела закончить, как Марк, Эшли, Гвен, Сэм и Марлин? Наверняка, да.       «Сегодня мы с Брэмом изнасиловали Адель. Эвер сказал, что я должен это сделать, иначе пожалею. Я знаю, что бывает, если говорить ему «Нет», знаю это слишком хорошо. Мне так стыдно перед ней, я даже не могу это описать. Я ненавижу себя за то, что сделал. Вряд ли я хоть когда-нибудь это забуду».       Эвер мне не лгал. Ребенок и, в самом деле, был не его. Нет, не подумай, я в нем не сомневался, но всё-таки в глубине души мне казалось безумием то, что он заставил Брэма и Брамса это сделать. Я до сих пор вспоминал это с дрожью.       После этой записи идет очень много похожих, с привычными засохшими каплями слез на страницах. Брамс переживал это тяжело, но боялся отказать Эверу. Все последующие страницы исписаны тем, как ему стыдно и больно, каким ничтожеством он себя ощущает и как он виноват перед Адель.       Следующая страница исписана всё тем же угловатым, тревожным почерком.       «Вечером Адель тихонько вошла в мою спальню и показала мне тест на беременность. Сказала, что у нас всё получилось. А мне было так стыдно перед ней, что я даже в глаза не мог ей смотреть. Всё, что я мог делать, так это стоять, опустив голову и неустанно извиняться. Я бормотал себе под нос слова извинения, а она говорила, что нам больше не придется это делать. За ужином Эвер рассказал об этой новости Кейдену, а когда я увидел, как искренне он радуется, мне стало до безумия стыдно. Еще больше, чем прежде. Я даже не мог поднять на него глаз. Господи, что мы натворили. Я не должен был это делать. Кейден столько сделал для нас с Брэмом, а мы разрушили его семью. Боже, как же я виноват перед ним».       Эвер пошел на этот обман только ради меня, ради своей преданности, ради того, чтобы не причинять мне боль. Он готов был разрушить будущее своей собственной семьи, лишь оставаться честным передо мной. А вчера он же пытался меня убить. Меня. Убить. У меня всё еще не укладывается это в голове. Я перелистываю страницу, подхожу к концу блокнота.       «Сегодня Кейден сказал, что скоро мы уедем. Сначала я испугался, но затем он нас успокоил. Сказал, что не хочет, чтобы проклятье коснулось нас. После смерти Сэма, Марлин и остальных Кейден начал с катушек слетать. Он думает, что их убивает семейное проклятье, но это делает не оно. Мне грустно видеть его таким, но я не могу сказать ему правду. Он был к нам добр, а моя правда его убьет. Я не хочу делать ему больно. Тем более он сказал нам, что мы вернемся домой, во Францию. До сих пор не верится, что мы уедем отсюда живыми. Мне больше не придется раз за разом задаваться одним и тем же вопросом: «Кто из нас разозлит Эвера еще сильнее, и станет следующим?».       Я. Это буду я. Я уже разозлил его. Я сделал это. Эти черничные маффины. Он хотел меня отравить. Он хотел убить меня за то, что узнал о нас. За то, что я забрал у него отца. За то, что лгал ему всё это время. За всю ту боль, что причинил ему. Теперь я был в этом уверен наверняка.       Я закрываю дневник, откладываю его в сторону и в глубине души понимаю — это конец.