Мой новый ад

      Жить с этой новой правдой стало сложнее. Сегодняшней ночью я глаз не смог сомкнуть. Мне всё казалось, будто Эвер проберется в мою спальню и придушит меня моей же подушкой. Я прислушивался к шагам по коридору, и мне казалось, что это он, но когда я открывал дверь, чтобы выглянуть наружу, коридор был пуст. Эта ночь была каким-то адом. Я пялился в потолок и всё еще не мог поверить в то, что прочитал в дневнике Брамса. Он убил всех этих детей. Как ему вообще это в голову пришло, черт возьми? И как я себя должен вести теперь с ним, зная всё это? Зная то, что он уже пытался меня убить. Что я должен был с этим делать? Рассказать обо всём Кейдену? Брамс был прав, эта правда его убьет. Я не мог с ним так поступить. Но если я не скажу ему, то скоро и сам могу стать одной из тех урн на похоронной полке, так ведь?       Словом, я не знал, как поступить с этой правдой, а потому даже на завтрак не спустился. Кроме того, не хотел видеть Эвера, потому что я просто не знал, как на него теперь реагировать. Этот маленький ублюдок убил пятерых. И при этом говорил, что я поступаю хреново. Да, я не отрицаю того, что поступаю хреново, но я хотя бы не убивал детей. Винсент не в счет, этот выродок сам нарвался. Но чтобы убивать ТАК… просто потому, что они его разозлили. Я, блять, поверить в это до сих пор не мог. Черт, как это вообще возможно. Полдня я просидел на подоконнике, наблюдая за ним издалека. Такой обычный, такой спокойный, такой же, как и всегда. Неужели он был способен на это? Он ездил верхом на одной из лошадей, крепко держал поводья, а его черные, угольные волосы развевались на ветру, светлая кожа выглядела болезненно. Наверняка, он тоже переживал из-за всего на свете. Из-за моей лжи, из-за наших с Кейденом… отношений? А переживал ли он из-за всех тех, кого убил? Они хоть что-нибудь для него значили? Или они всегда были для него лишь теми, кто мешался у него под ногами?       Кейдена я не видел с тех пор, как Эвер обо всём узнал. Адель говорит, что он не выходит из своей спальни и почти ничего не ест. Он стал таким еще после смерти Марлин и ухода Амелии. Начал постепенно замыкаться в себе и постоянно повторять, что наша семья проклята. Он стал на себя не похож. С каждым годом его семья всё больше умирала. Для него это стало ударом. Мы все видели, как он переживает случившееся, но сделать ничего не могли. А если я еще и скажу ему эту правду, вряд ли от этого ему станет легче. А что, если узнав правду, он поймет, что никакого проклятия нет?       Черт. Я брал в руки дневник и подходил к двери, готовый уже было пойти и рассказать ему к чертям горькую правду, но всякий раз останавливал себя в дверях. Должен ли ему об этом говорить я? Наверняка, эта правда его добьет. Нет, я так не могу. Я снова закрываю дверь и кладу дневник под подушку. Эти чертовы мысли не идут из моей головы. Как мне самому теперь было жить с этой проклятой правдой? Господи, Брамс, зачем ты только писал об этом.       Когда, ближе к вечеру, я слышу стук в свою дверь, у меня по коже мороз пробегает. Это Эвер. Он осторожно заглядывает в мою комнату, а я по-прежнему не знаю, как мне на него реагировать. Показать ему, что я знаю обо всём или быть начеку и не дать ему сделать со мной того же, что он сделал со всеми остальными? — Я могу войти? — Входи.       Я обращаю своё внимание на поднос в его руках, и мне становится тошно. Чертовы маффины с сюрпризом внутри. Когда я вижу их, мне хочется рыдать. Он пришел ко мне так же, как и когда-то к Марку и Гвен с единственной целью — закончить всё здесь и сейчас. А я смотрю в его стальные, холодные глаза и просто не верю. Мы ведь были так близки, неужели у него внутри ничего не дрогнет и он просто скормит мне их в последний раз? Неужели он ничего не чувствует, кроме чистой ненависти? — Я тебе кое-что принес. И на сей раз без черники, как и обещал, — он натянуто улыбается и ставит поднос на мою прикроватную тумбочку. А я смотрю на ароматные маффины и не знаю, как мне реагировать, но чувствую, как ком встает у меня поперек глотки, а я мне становится тяжело дышать.       Мне хочется кричать от ужаса, от боли, от того, к чему мы вообще пришли. Хочется завыть от этого гнусного, болезненного состояния. Мне хочется рыдать, когда я вижу его лицо. Я ведь люблю его, несмотря на то, что он делал с другими, всё еще люблю его, как и прежде. А он готов покончить со мной с такой легкостью, что меня передергивает от ужаса всякий раз, когда я думаю об этом. — Я не голоден, Эвер. — Что значит, ты не голоден? Ты с утра никуда не выходил, конечно, ты голоден. Попробуй, — он кивает головой на поднос и натянуто улыбается, а его глаза так и остаются холодными. — Мне неловко есть одному, составишь мне компанию, Эвер? — я спрашиваю спокойно, хотя внутри у меня бушует чертова буря. — Неловко? — он переспрашивает, вскидывая брови, а потом вновь улыбается этой жуткой улыбкой, — не говори глупостей, Фрэнсис. Ты должен их попробовать, я потратил на них полтора часа.       Я чувствую его настойчивость, его холодность, его напряжение, а мне кажется, будто я влез в какую-то чертову игру, из которой не знаю, как выбраться. Я должен сказать ему, что знаю обо всём, верно? Или мне стоит поиграть в его игры еще немного? Я так не хочу рушить нашу иллюзию того, что всё до сих пор нормально, что готов подыгрывать ему столько, сколько могу. Я не хочу верить в обратное. Так не хочу, Боже. — Почему именно маффины, Эвер? — Потому что я не умею готовить ничего другого, — он праздно пожимает плечами и добавляет: — честно говоря, я и маффины готовить то с трудом умею. Скажи, у меня получилось?       Я протягиваю руку и беру один из них, еще теплый и пахнет здорово. Я мельком вспоминаю про Марка и Гвен, и мне становится страшно. Он так же, как и сейчас мне, скармливал им их, а затем просто уходил, будто ничего не произошло. Это было каким-то безумием. — Ну же, Фрэнсис. — Этот для тебя, а тот для меня, хорошо? — я протягиваю один ему, а второй беру сам. — Но я приготовил их для тебя, Фрэнсис. — Пожалуйста. Раздели их со мной, — я держу его на расстоянии вытянутой руки, Эвер забирает у меня маленький ванильный маффин, а его улыбка медленно начинает испаряться. В его глазах я вижу этот странный блеск, а меня пробирает до дрожи. — Хм… хорошо, — он кивает головой и снова натягивает эту жуткую улыбку, — теперь ты попробуешь? — Сначала ты, ладно? — Что? Думаешь, что я настолько плохо готовлю? — Ну, как знать… — я пожимаю плечами, — мало ли я отравлюсь и умру. — С чего бы вдруг? — Я не знаю, Эвер, — я делаю вид, будто не в курсе, а он продолжительно смотрит сначала на свой маффин, потом на меня, потом снова на него, после чего прикасается к нему губами и откусывает большой кусок. — С сахаром немного переборщил, а так весьма не плохо, — Эвер закидывает в рот оставшуюся половину и облизывает свои пальцы.       Я таращусь на него с каким-то внутренним ужасом. Они ведь отравлены, зачем он его съел? Чтобы втереться ко мне в доверие? Или потому, что понял, что я обо всём знаю? Может, отравлен лишь один маффин? Я ни черта ему не верю. — Почему ты ко мне так добр, Эвер? — Потому что, иначе, мы будем жить в аду, — он говорит это с легкой сдавленной улыбкой и переводит взгляд на маффин в моих руках, — похоже, ты и, правда, не голоден. — Прости, Эвер, — я кладу его обратно на поднос, а он с каким-то холодом смотрит в мои глаза, смотрит в них долго, будто пытаясь в них что-то увидеть, а потом отрицательно кивает головой, его взгляд становится ледяным. — Почему ты смотришь на меня ТАК, Фрэнсис? — Как «так»? — Так, будто я чудовище. — А это не так? — я чувствую, как замирает моё дыхание, как блестят его холодные глаза, я не могу оторвать от него взгляда, а он наклоняется чуть ближе и вновь заглядывает в мои глаза, едва прищуриваясь, будто пытается разглядеть в них какую-то только мне известную правду. — Мы столько раз были вместе, — Эвер поднимает руку и слегка прикасается кончиками пальцев к моим губам, по телу словно проходит волна холодного тока, — тебе должно быть виднее, разве нет? — Ты прав, — в ответ я лишь киваю. Я не могу сейчас выдать ему то, что знаю обо всём.       Я не хочу прощаться с этой иллюзией. Так не хочу прощаться с этой сладкой ложью. Я хочу быть обманутым, хочу. Хочу и дальше верить, будто всё в порядке, как и прежде. Будто ничего этого и не было вовсе. Я хочу этого, наверное, даже больше, чем быть живым. Так безумно хочу, чтобы он просто обнял меня и сказал, что ничего не изменилось. Хотя я и понимаю, что ни хрена этого и близко не заслуживаю. Мне хочется верить, что Брамсу всё лишь показалось, и всех этих насильственных смертей не было. Хочется верить, что Эвер здесь не причем. Что он не пытался меня вчера отравить. И сегодня тоже. Что всё это мне просто привиделось, приснилось, показалось. Я хочу и дальше жить в этой иллюзии. Еще хотя бы минуту. Всего лишь мгновение, пожалуйста. — Мы можем обняться? — Как и могли всегда, Фрэнсис.       Я наклоняюсь к нему ближе и прижимаюсь вплотную, обнимаю его обеими руками и чувствую жуткое биение его сердца. Оно колотится так, будто готово выскочить прямо сейчас. Ему страшно? Почему ему так страшно? И страх ли это? Или злость? Что он чувствует в этот момент? Я слышу его теплое дыхание над своим ухом, чувствую его горячие руки на своей спине, стук крови в ушах. Как же я хочу, чтобы всё было, как и раньше. Он прикасается губами к моему уху и говорит вполголоса: — Это были просто маффины. Самые обычные, Фрэнсис. — Что?       Эвер отстраняется от меня, забирает свой поднос, а затем, не говоря мне больше ни слова, покидает мою спальню. Почему Эвер сказал именно эту фразу? Он обо всём догадался? Понял, что я начал подозревать его? Понял, что я всё знаю? Но откуда бы он это узнал. Он не мог это просто узнать. Значит, увидел недоверие на моем лице? Выходит, он не хотел меня отравить, если съел один из них сам. Я это себе придумал? А вчера? Те маффины, что он принес вчера, были ли они отравлены, как в случае с Марком и Гвен? Черт.       Сегодняшней ночью я снова не сомкнул глаз, в том числе и потому, что всё еще подозревал его и опасался того, что Эвер проберется ночью в мою спальню и попытается меня придушить. Я начал подпирать дверную ручку стулом, на всякий случай. А всякий раз, когда слышал шаги по коридору, то моё сердце замирало от ужаса. Жить с этой правдой стало невозможно. Я спал лишь урывками, а на завтрак выходил едва выспавшийся. Эвер не отводил от меня своего ледяного взгляда пропитанного какой-то глубокой ненавистью. Теперь его взгляд всегда был таким и меня это пугало до жути. Он изменился, это было видно невооруженным глазом. И как бы он мне не улыбался, было понятно — он по-прежнему меня ненавидит. А я по-прежнему думал о том, стоит ли эту правду знать Кейдену или всё-таки нет. Что, если бы она всё изменила? Может, всё стало бы лишь лучше? Он бы перестал думать, что всё это дело рук семейного проклятья и прекратил бы погружаться в эту паранойю с головой. — У меня для вас есть одно объявление, — Кейден вытаскивает сигарету из пачки, прикуривает, глубоко затягивается, а мы переглядываемся между собой настороженными взглядами. Даже Адель перестала ковыряться в своей тарелке и устремила свой взгляд лишь на него. — И какое? — Эвер первым не выдерживает этой гнетущей тишины. — Завтра вечером вы покинете поместье Ле Грасс. Все трое. — Что? — на лице у Эвера будто застыла эта гримаса ужаса. — Вам нельзя здесь больше оставаться, — Кейден нервно стряхивает пепел в свою пустую чашку из-под кофе, и снова затягивается, — вы должны покинуть это чертово место. Так будет безопаснее. — Кейден, но… — Это окончательное решение, Фрэн, — он даже не дает мне начать. — А как же ты? Ты ведь поедешь с нами? — Нет. Уже слишком поздно, — Кейден судорожно затягивается и снова повторяет, — вам нельзя здесь оставаться. Это место проклято. — Я никуда без тебя не уеду! — Эвер вскакивает из-за стола и начинает кричать, — если так хочешь уехать, то уедем все вместе! Я тебя здесь не оставлю! — Ты меня, кажется, не услышал, Эвер. Я сказал, ты соберешь сейчас свои шмотки и завтра уедешь отсюда вместе со всеми. Поживете какое-то время в Миннеаполисе. Когда стукнет восемнадцать, можете делать, что хотите, — Кейден говорит об этом так просто, что у меня мороз по коже бежит, — само собой, все деньги и счета я оставляю вам. — Нахрена мне твои деньги? Мне ты нужен… пап… — Эвер смотрит на него сквозь слезы и до сих пор не верит в то, что это происходит, никто из нас не верит, — пожалуйста, ты так мне нужен. Ты не можешь со мной так поступить! — Блять, Эвер, это не обсуждается! — Почему тебе не поехать с нами? Почему нет?! — Я согласен с Эвером, почему нам не уехать всем вместе? Как мы без тебя будем-то, Кейден? — Это гребаное место проклято… — Кейден нас словно не слышит, продолжает повторять раз за разом одно и то же, — этот дом проклят. Отсюда нужно убираться, пока вы еще живы. — Почему ты не поедешь с нами!? Я не понимаю! — Эвер начинает кричать еще громче, а моё сердце колотится безумно.       Что теперь будет? Я не хочу уезжать. Не хочу оставлять ни Кейдена, ни Эвера. Не хочу оставлять нашу милую иллюзию нормальной жизни. Не хочу ничего менять. Мне страшно об этом думать. Так до безумия страшно от того, что их не будет рядом, что меня начинает колотить от ужаса. — Ответь мне! — Эвер стучит по столу, а Кейден затягивается и отворачивается в сторону, а затем говорит как-то подавленно, почти испугано: — Я умираю. Я чувствую это. — Что? — я ушам своим не верю. — Я чувствую, что скоро мне конец, — Кейден кивает головой и смотрит на нас как-то встревожено, я бы даже сказал, немного безумно, — оно добралось до меня. — Что ты такое говоришь? Это же бред, ты ведь понимаешь, отец! — Эвер трясет его за плечи, а Кейден смотрит на него стеклянными глазами и продолжает лишь всё отрицать. — Вы должны бежать отсюда, Эвер. Пока с вами не случилось то же самое, что и с остальными. Прошу тебя. Ты должен. — Я не уйду без тебя. — Я не могу тебя потерять, послушай меня… — Нет… хрень это всё собачья. Нет никакого чертового проклятия! — Ты сам всё видишь, — голос Кейдена становится таким сдавленным, почти удушающим, — поверь, другого выхода нет.       И лишь в этот момент я понимаю — другой выход есть. Кейден должен узнать правду. Он продолжает верить в чертово проклятье, потому что не может объяснить себе происходящего. А объяснение просто — Эвер. Если он всё узнает, нам не придется никуда уезжать. Мы все останемся здесь, как и прежде.       Я открываю рот, готовый сказать это, но понимаю, что не могу выдавить из себя ни звука. Это сложно. Так невероятно сложно. Как вообще можно сказать было это? И разве должен об этом говорить ему я? Разве это не подло? Что, если мне удастся убедить Эвера рассказать Кейдену правду? Тогда никому из нас не придется уезжать отсюда, а Кейден не будет больше сходить с ума из-за паранойи. Ведь так?       Я смотрю на его испуганные стальные глаза полные какого-то ужаса, на его убитый вид, на то, каким он стал после смерти своих детей и мне становится его до боли жаль. Заслужил ли он нечто подобное? Наверняка, да. Но и узнать правду, он тоже заслужил.