П.М.М.Л.

Венерические болезни, Бесконечно тоскливые ночи, Телефонный звонок, как инъекция морфия. Как мне увидеть тебя среди прочих?

Как влюбить в себя человека? Достаточно просто. Нужно лишь зацепить его чем-то: глубоким голосом, миловидной внешностью, своим темпераментом или причудливой жизненной позицией. Много чем можно. Но как удержать эту влюбленность, не превратив это чувство в горький опыт? Аня надеялась найти ответ на этот вопрос, самой выяснить, однако уяснила для себя лишь бестолковость своих намерений. Возможно, ей попался не тот человек, над которым можно возвыситься, которого можно изменить. Может это просто слабохарактерная Аня, которая так сильно хочет казаться сильной для остальных и самой себя. Всю жизнь пытаться доказать что-то остальным, оставив самой себе лишь бесполезную возможность надеяться. Каждый раз лишь надеяться. «Надежда и терпение… две самые мягкие подушки, на которые мы можем в лишениях преклонить голову.» Р. Бёртон И с детства прозвище «терпила». Терпит и ждет. *** Попытка открыть глаза не увенчается успехом, комнатная лампа светит до безумия ярко. «Раньше она казалась тусклой», — нет сил, чтоб открыть рот и сказать что-то, только на разговор с самой собой. Где-то с периферии доносятся едва различимые голоса. — Набрать холодную воду и принести тряпку, — Аня, кажется. Слова зажеваны, искажены, понять не удается ничего. Саша чувствует что-то холодное и мокрое у себя на лице. Хотелось бы убежать от этого неприятного ощущения, но тело будто бы нее ее, не слушалось. Морщится на автомате, чем дает знак Щербаковой. — Проснулась. Ты меня слышишь? — Свет, — тихо, еле-еле произнося буквы. В горле сухость ужасная, хочется прокашляться, но может лишь давиться, — воды. Аня кометой летит на кухню, по пути отключая свет. Аккуратно приподнимает Трусову, помогая отпить немного. Никогда обычная вода не была такой вкусной и освежающей. Этот момент мог бы быть романтичным: выключенный свет, лишь огни уличных фонарей освещают лица; Аня держит Сашу за руку, легко поглаживая, помогая прийти в себя; если бы не одно но. Но по имени Александра Трусова и ее тараканы, построившие целый особняк в ее голове. Удается немного открыть глаза, но из-за тусклого освещения фонарей не видно практически ничего, только силуэт девушки. Понемногу в голове начинают проявляться картинки произошедшего. Охватывает страх, ужас, паника, но сил, чтобы показать эмоции, попросту нет. Так и остается лежать, пока Щербакова смиренно гладит ее по руке. — Что произошло? — Не важно. — Почему твои руки разбиты? — Не важно. — Мне больно на тебя смотреть, — кажется, вот-вот заплачет. Еще и ее слезы видеть не хватало. — Так уйди. — Я же сказала, что останусь. Теперь Саше хочется заплакать. Она вспоминает, что Аня — все еще ее девушка. Аня — человек, для которого она старалась перебороть себя и свои чувства. Аня — та, которая несмотря на все причуды и ужасы Трусовой, все еще с ней. Аня — хороший человек. Она достойна целого мира, нет, всей вселенной. И кто-нибудь определенно подарит ей эту вселенную, но точно не Саша. Но признаться в этом боится, она подала эту чертову надежду, загнав себя этим самым в угол. Трусова не имеет право взять и разбить бедной Щербаковой сердце, она не такой монстр. Но что ей тогда сказать, если не правду? Какая сладкая ложь ударит по Ане не так сильно, как горькая правда? — Я хотела позвонить Диане, но подумала, что лучше сама разберусь, чем всех на уши подниму. — Спасибо. — За то, что не сказала остальным? — За то, что вообще приехала. — Ну конечно, ты же не отвечала. Кстати, твой телефон разбит. Проще сразу новый купить, этот ты уже вряд ли восстановишь. Как это вышло? — Можно я не буду отвечать на твои вопросы? — Ладно. Тогда просто помолчим? Саша кивает и прижимается к Щербаковой. Холодно. И Ане тоже холодно. Только Саше на душе, а Ане просто мешает открытое окно. Как многое Трусова бы хотела сейчас сказать, но не Ане, скорее самой себе. Кажется, это переросло в зависимость. Девушка и раньше была знакома с этим понятием, но на себя никогда не примеряла. То, что она чувствует — это не зависимость, а скорее привязанность. Хотя эти термины не далеко друг от друга ушли. У нее тревожная привязанность, выражающаяся в ее «я не могу без тебя жить, ты нужна мне», это, наверное, уже клиника. Ей интересно, что чувствует человек, находящийся в сотнях километрах. Спокойствие, свободу, размеренность? Или страх, апатию, отчаяние? Хочется верить, что у Алены все хорошо. Что она не страдает так, как страдает Трусова. Она не заслужила. Нет, Алена вообще не заслужила той боли, которую может чувствовать из-за рыжеволосой. Так думается самой Саше. — Я просто хочу сказать. Ты можешь ничего не отвечать, но, пожалуйста, послушай. Я не могу залезть в твою голову или прочесть мысли, мне неизвестны все твои подводные камни, я не знаю какого это — пытаться избавиться от привычки, без которой не можешь существовать. Но я знаю одно — я буду рядом. Я буду стараться помочь тебе. Я не говорю «мы», только «я», потому что ты явно не готова сейчас бороться за «нас». Я готова вынести нас обеих из этого. Аня слишком хорошая, а мир этот жесток. Ей придется приготовиться к тому, что ее сломают. Хороших людей всегда ломают. Мир, блять, жесток. *** Прошло, кажется, три дня, с тех пор, как Щербакова покинула квартиру Трусовой, приготовив ей какой-никакой еды и перебинтовав руки. Саша не следит за временем, это удел сильных — совладать с ним. А время вообще редкостная тварь — приходиться вечно прогибаться под него. Но ей достаточно просто смотреть в окно, в голове отмечая: день, ночь, день, ночь. Ломает, кроет, все как обычно бывает при сильных срывах. Только холодная вода уже не спасает, а наоборот, навевает воспоминания, которые хлещут буквально отовсюду. Ненавидит себя за то, как поступает с Аней, за то, как не выходит на связь с ребятами, за то, что пришла в эту чертову квартиру. И просто ненавидит. Ненависть стала защитной реакцией. Всегда ко всем, никогда к ней. Той самой, о ком все мысли и слова. — Жалею. Не только о том, что промолчала тогда. Жалею, что не обняла в тот вечер. Потому что сейчас, лежа на нашей когда-то общей кровати, я нуждаюсь только в твоих объятиях. Это все, что мне может дать жизнь? Это и есть моя мечта о тебе? — а дальше, практически беззвучно, словно молитва, — только бы ты была счастлива. Если спросить Трусову из прошлого, ну, лет так пять назад, считает ли она себя сильным человеком — она ответила бы твердо и уверенно: «да». Спросите Трусову из наших дней, и вы не услышите ничего в ответ. Это будет просто молчание, по которому будет понятно все. Молчать могут только слабые, сильные люди склонны говорить. Она, может и сказала бы, если б в ее руке сейчас лежал не разбитый гаджет, а другая рука. Сами знаете кого. Вспоминаются дни, когда было тяжело, не как сейчас, но приблизительно. Тогда выручали репетиции, круг друзей и бутылка холодного пива. Сейчас Трусовой срочно необходима реанимации в виде того же. Смотрит на часы — 19:00, значит, все еще репетируют. Телефон сломан, такси не вызовешь, придется добираться своими силами. Приводить себя в порядок смысла нет, люди стали просто ходячими органами, не более. На общественное мнение стало слишком сильно плевать, бывали кадры и похуже помятой Трусовой. Кое-как причесывает рыжую гриву, засовывает себя в кофту с длинными рукавами, дабы скрыть следы «попытки прийти в себя», и выходит на улицу. Свежий воздух хорош. На улице он совсем не тот, что просачивается через полуоткрытое окно. Тут он чище и чувствуется эта легкость теплых апрельских дней. Решает проехаться на трамвае, как в старые добрые — усесться в самом конце на одиночном сиденье, включить излюбленную Земфиру и всю дорогу смотреть на вечернюю Москву, распустившуюся в лучах весеннего солнца. Доставляет уже не такое удовольствие, как раньше, однако, помогает проявить хоть какие-то эмоции, не из ряда отрицательных. Впервые не пропускает остановку. Наверное из-за того, что не уходит в свои мысли, проникаясь чувственными текстами, вглядываясь в красивые пейзажи. Просто выходит, идя по выученному пути. Видит бегущих по парку детей, статных московских дам с собачками и их кавалеров, идущих с работы горожан и видит их улыбки. В этот пятничный вечер город улыбался, вместе со всеми его жителями. Впереди выходные дни, а еще жаркое лето, впереди целая жизнь. Саша останавливается, чтоб подумать: а что впереди у нее? Что такого может заставить ее улыбнуться, что ждет ее в будущем? Стоит с минуту, но ответа не находит. Лето уже давно не радует — разлюбила жару. Отпуск не является больше чем-то особенным — она и не работает вовсе. Прогулка по лазурному берегу не кажется отличной идеей — много осколков. Ей уже достаточно ран. Но эти улыбки простых прохожих так и говорят: «пора двигаться дальше, не упускай момент». Она упустила слишком многое, чтоб так быстро все наверстать. Она ведь вроде как пообещала Алене сражаться. Да, Косторная не сдержала обещание, но это ведь не значит, что его не сдержит Трусова? Или значит? В такие теплые дни, как этот, дверь в студию всегда открыта. Страшно войти, вдруг там не ждут ее? От нее ведь пару дней не было никаких вестей. Ее не искали, не мучали допросами, Аня, наверное, успокоила. Надо будет в очередной раз поблагодарить ее. Какая же она хорошая. Саша снова задумывается. Ей ведь нужна такая Аня рядом, ей катастрофически нужна такая Аня рядом. Но это лишь для успокоения, и то, на некоторое время. Потом снова апатия, одиночество среди толпы людей. Сама ведь понимает, что никогда не изменит самой себе и той, из-за которой это все началось. И сама никогда не изменится. Постоянство — родственник бесконечности. Находит силы зайти в здание. Из дальнего угла слышит нежный голос, прерываемый гитарными партиями. Из этических побуждений, ждет пока песня закончится, только потом входит. Такое ощущение, будто все ожидали ее прихода, никто даже бровью не повел. Единственный человек, на которого может поднять взгляд — Диана. Впервые Дэвис не подходит первая, не накидывается на Трусову с вопросами и нравоучениями, не обнимает и не целует в макушку. А так хочется почувствовать это, так что наперекор самой себе, идет первая. Прижимается, словно маленький котенок. Ей плевать, что она показывает слабость, плевать, как это жалко выглядит. Ей необходимо то тепло, которое ей могут дать близкие люди. Никто ничего не говорит, просто встают вокруг Саши и обнимают. Разрешает себе поплакать, только тихо, чтоб никто другой в мире, кроме самых родных, не слышал. — Мы ждали, малышка, — Диана не задает вопросов, знает ведь, не получит четкого ответа. — Даже пыль протирали с барабанов, знали, что придешь, — Камила заботливая. Камила добрая. Камила смешная, моментами глупая, наивная. Но такая родная. От нее всегда улыбка на лице и искренний смех. — Скучал, — Марк короток и ясен. И надо ему было влюбляться в такую, как Трусова? Аня лишь смотрит. Понимает, что Саше нужна была перезарядка, от нее, от остальных, от всего внешнего давления. Не говорит ничего, пару дней назад все сказала, в надежде, что Саша примет ее слова. Пока не понятно, приняла ли. — Я тоже скучала по вам. И чего мне так хорошо с вами? Особенные что ли? — наконец улыбается. После слез, после ощущения собственной крови на руках, после того крика, который еще слышится в голове где-то под коркой. Все остальные подхватывают улыбку и смех рыжеволосой. Теперь одна из частей жизни Саши встала на свое место, а другую ей еще предстоит поставить. Но потом, когда улыбаться уже будет невмочь и смех сменится очередной истерикой. — Посидим выпьем пива? — Диана как обычно подает самые превосходные идеи, на которые все и всегда согласны. В мини-баре всегда найдется пару бутылок для небольшой компании. Все идет свои чередом. Марк и Ками рассказывают забавную историю, которая приключилась с ними в момент отсутствия Трусовой, Диана поучает Валиеву жизни и ругает за каждое матерное слово, а Аня держит ладонь Саши в своей руке, как в ту ночь. Хочется закрыться в этом куполе и не выходить из него никогда, здесь ее зона комфорта, в которой хочется раствориться, поселить здесь свою душу на веки вечные. Кажется, что все так, как и должно быть. Будто вот она — новая жизнь, в которую Саша так хотела войти, в которую она практически сделала шаг, пока не наступила на мину, подорвавшую проход. Если нет прямого пути, значит надо искать обход. Она его найдет, обязательно найдет. И Аня смотрит взглядом, подающим надежду, будто точно знает, о чем именно сейчас думает Саша и знает, как ей помочь. Просит дать еще один шанс. И Трусова дает, поминутно отсчитывая, сколько еще она сможет продержать Щербакову рядом с собой. Они выходят из здания, слегка опьяневшие от слабоалкогольного напитка, и направляются на трамвайную остановку. Они вместе проедутся на медленно трамвае в другой раз, Ане еще нужно к родителям. — Знаешь, я ведь так и не вернула тебе долг за такси. — Нашла, что вспомнить. Успокойся, это было так давно. — Да, но я не люблю оставаться в долгу, — старая добрая настойчивая и непреклонная Александра Трусова. — Ты вообще кажется ничего не любишь. Ладно, давай, возмещай. Саша мнется пару секунд, а после приближается к лицу Ани, оставляя на губах легкий поцелуй. Такой же, как тогда на набережной. — Пойдет? — Пойдет, чудачка, — почти невесомо проводит ладонью по щеке, осознавая: «приняла». Трусова хорошо играет на эмоциях других. Хочется еще немного понежиться с такой Сашей, как кажется Ане, искренней Сашей. Похоже та истерия пошла на пользу, высосав все эмоции, в том числе и отрицательные. Однако внеплановая встреча с друзьями наполнила ее небольшой позитивной энергией, которая хоть и ненадолго, все равно позволит Трусовой побыть самым обычным человеком. Нужный трамвай приезжает достаточно быстро, или это время так быстро летит в объятиях близкого человека? Прощаются привычным поцелуем в нос, слегка щекочущим из-за выпавших рыжих прядей. Аня уходит в другую сторону, счастливо улыбаясь, ожидая перемен. Саша заходит в трамвай. Алена выходит через другую дверь.