Let the stars continue to fly by

Кроули сидел в глубоком дубовом кресле, со всех сторон закрывающем его от сквозняка, за небольшим столиком. Но всё равно, то и дело ёжился от резких потоков ветра, касающихся его. Сквозь зеленоватые стёкла в свинцовых переплётах просачивался скупой вечерний свет, окрашивая белые шахматные фигуры в неприглядный, болотистый оттенок. Напротив, задумчиво подперев щёку кулаком, сидел наследник английской короны, принц Эдуард. Длинные бледные пальцы изящно двинули ладью, выточенную из слоновой кости, наступая на фигуры мальчика. Демон никогда не поддавался наследнику, как это делала та же Алиенора Диспенсер, хоть тому и едва исполнилось одиннадцать лет. Кроули в совершенстве обладал навыками игры в шахматы, ведь оттачивал этот навык веками, часто разделяя игру с не менее искушённым игроком. О котором, кстати говоря, он думал прямо сейчас, глядя в серые глаза юноши. У Эдуарда были глаза матери, он вообще походил на неё намного больше, чем на отца. Мальчик был скрытным, малословным, но умным, и до безумия гордым, как и королева. Он нравился Кроули, и тот давно решил, что поможет ему получить престол, потому что видел в нём те задатки, что отличали великих правителей во все времена. Тёмные очки соскользнули по острому носу, открывая внимательный золотистый взгляд, и юноша судорожно выдохнул. Кроули любил детей, хоть они и боялись его по какой-то непонятной причине. Будто чувствовали что-то нехорошее, настораживающее, исходящее от него. Королева и леди Джейн Мортимер сидели чуть поодаль, тихо беседуя, и присматривая за младшими детьми — дочерьми Изабеллы. Не смотря на то, что в покоях находились несколько служанок, игравших с детьми, она не отводила настороженного взгляда от собственных детей, будто им грозила какая-то эфемерная опасность. Кроме них в просторной комнате сидел посланник Франции, Юг де Бувилль, которого демон помнил ещё первым камергером Железного короля. Сейчас он расположился напротив горящего камина, и сосредоточенно поправлял поленья, треском напоминающие о себе время от времени. Относительная тишина и даже какой-то своеобразный уют царили в богато убранном помещении, пока её не нарушил ворвавшийся как гром среди ясного неба, король. Эдуард II широкими шагами, выражающими нарочитую уверенность в себе и неприкрытое раздражение, прошёл прямо к Изабелле, которая упрямо не поднимала взгляда. Вслед за ним, как преданные собачонки просеменили его обычные советники: Диспенсеры, отец и сын, канцлер Бальдок и епископ Экзетер. — У меня для вас добрые вести, мадам, — с желчью в голосе начал он, — лорд Мортимер сбежал из Тауэра. Кроули поднял удивлённый взгляд, но этого не смог бы заметить даже принц, сидящий прямо напротив. Он в очередной раз был благодарен тёмным стёклам своих очков. Демон, естественно, единственный из присутствующих знал об этом ещё вчера. Ведь побег устроил ни кто иной, как он сам. Тем временем раздосадованный суверен продолжал практически прямо обвинять свою супругу, делая вид, что её вина очевидна и непререкаема. Изабелла держалась стойко, особенно если не знать того, с каким остервенением она сжала ладонь своей придворной дамы, в складках пышного шёлка одежд. — Не сомневаюсь, что эта благая весть обрадовала вас, дорогая супруга! — он прищурился, делая и без того маленькие глаза совсем крошечными, — вы ведь так болели за него полтора года назад. Когда он уже, между прочим, поднял восстание против меня! Против вашего супруга и законного короля Англии! Мужчина круто развернулся, и принялся ходить по комнате взад-вперед. Сейчас он выглядел нелепо, хоть короля и нельзя было назвать некрасивым или глупым на вид мужчиной. Подвижная, стройная для сорока лет фигура, прямой стан, золотисто-русые, слегка вьющиеся волосы, светлая бородка и тусклые голубые глаза, выражающие скорее безволие, чем свойственную монархам властность. Он не отличался примечательной наружностью, но и отталкивающим внешне его тоже назвать было нельзя. Он был как бы… никаким. Причём во всех доступных смыслах этого слова. Королева Изабелла всё-таки подняла на него взгляд, напротив, выражающий спокойную уверенность ни в чём не виновной женщины. Кроули подавил желание усмехнуться, ведь знал, что формально к произошедшему королева приложила и свою руку. И не только руку, но и пару увесистых кошелей золота. — Не понимаю Ваших намёков, дорогой супруг, если я когда-то и питала симпатию к лорду Роджеру Мортимеру, то исключительно за его былые заслуги перед отечеством. Ведь именно он завоёвывал Ирландию, — она сделала едва заметную паузу, — рискуя жизнью вместо Вас, сир. Демон всегда поражался её смелости, но сейчас она прошла по слишком тонкому льду. Не стоит лисице, пусть и умной, лезть в курятник, уже будучи замаранной перьями. Эдуард был вне себя от бешенства. Он метался по комнате как загнанный зверь, время от времени останавливаясь, чтобы выплюнуть очередную язвительную фразу в сторону Изабеллы. — Шотландия, если вы запамятовали, уже давно осаждает наши границы, и мне не хватало только побега вашего дорогого Мортимера. А ведь он, вне сомнений, бежит именно в вашу страну! Кроули всегда искренне забавляла жгучая ненависть короля к Франции. Эти страны можно было в прямом смысле назвать побратимыми, потому что невесты для английских принцев практически всегда были француженками. Даже жена Эдуарда, в чём была скорее первопричина, чем ироничное совпадение. Английский король презирал всё, в чём видел хоть намёк на что-то французское. И даже маленький томик в красном атласе, который сейчас держала в руках леди Мортимер, раздражал его. Ибо и он был подарком королеве от Юга Бувилля, французского посла. — Он не мой Мортимер, сир, — и он скорее Ваш подданный, чем мой, — легко парировала она с безэмоциональным видом, — шотландцы давно поняли, что Вы в состоянии выигрывать битвы только против собственных подданных, стоит ли винить их в самонадеянности? Король сдавленно всхлипнул от такой наглости и беззвучно выругался, что, тем не менее, не помешало женщине продолжить: — Думаю, нет, ведь и те бароны отстаивали своё право на графство Глостер, которое вы решили подарить своему мессиру Хьюгу. Кроули услышал, как Бувилль едва не закашлялся от смеси страха и восхищения, порождённых этой благородной королевой. Краем глаза демон заметил, как встрепенулись Диспенсеры, готовые отразить такой неожиданный выпад в свою сторону. — Я сам решаю, кому отдавать собственные ленные владения, мадам! Не забывайте, что я здесь король, — он положил руку на плечо Диспенсера-младшего в защитном жесте, — на кого я ещё могу положиться среди своих союзников? Взять даже вашего брата, короля Франции. Вместо помощи он только и требует моей присяги за герцогство Аквитанское! Ноги моей не будет больше в вашей проклятой стране! — вскричал он жалким, надломившимся голосом подростка. «Ну уж положиться-то ты точно на него горазд» — отстранённо подумал демон. Кроули снова едва подавил рвущийся из груди смех, но внезапно пришедшая в его голову мысль, мгновенно отрезвила. Он передвинул чёрного ферзя, ставя короля под шах, и мальчик будто очнулся от созерцания противоположной стены. Демон знал, что принц плохо переносил такие эмоциональные перепалки родителей, хоть и давно привык к ним. Энтони вдруг захотелось обнять этого юного наследника престола. Договаривая свою сбивчивую тираду, король не отпускал руки, сжимавшей плечо фаворита. Создавалось впечатление, что этот защитный жест нужен был скорее королю, чем Диспенсеру. Демон незаметно рассматривал Хьюга, выражение лица которого было просто невыразимым. Резко очерченные губы были сжаты в тонкую линию, а подбородок горделиво задран, будто его оскорбили, а то и вовсе бросили к ногам перчатку. Худой и высокий, он выглядел скорее хило и болезненно, чем статно, но подчёркнутая манерность и хриплые поддакивания королю, неимоверно возвышали его в глазах монарха. Диспенсер-младший как опытный кукловод умел вовремя дёргать за нужные ниточки, управляя любовником так, как ему вздумается. Сколько же хитрости скрывали его бесцветные, подёрнутые мутной поволокой глаза! Кроули не мог не восхищаться этим беарнцем, даже понимая всю отвратительность ситуации. Конфликт королевской четы продолжался ещё некоторое время, пока Эдуард окончательно не выдохся. Напоследок, разочарованно махнув рукой, он вылетел из покоев, а за ним побежали и все советники, что только что в очередной раз стали свидетелями громкой ссоры. Демону показалось, что он услышал коллективный выдох всех, кто присутствовал в комнате. Сосновые поленья оглушительно щёлкнули в нагнетённой тишине. И чего добился своей истерикой этот монарх? Кроули задавался этим вопросом, пока отмерший наследник не двинул своего короля, отступая. Расположение фигур говорило о том, что у короля не было никаких вариантов, кроме позорного отступления. *** Кроули вернулся в свои покои глубоко за полночь, в состоянии, когда ноги уже совсем не держали его гибкое тело. Сегодняшний вечер он провёл в одной из самых захудалых таверн, что только смог найти в городе. Не смотря на то, какую любовь он питал к изысканным французским винам, этот вечер дался ему очень тяжело, и хотелось просто напиться. Надраться по-чёрному, а не наслаждаться оттенками вкуса и аромата хорошего вина. Конфликт между королём и Изабеллой, конечно, не произвёл бы на него такого впечатления. Честно говоря, ему вообще было откровенно плевать на их разборки. Демону было всё равно даже на кровопролитные войны, не то что на мелкие супружеские неурядицы. Днём ему доставили письмо от ангела, которое тот, по всей видимости, отправил в тот же день, а скорее всего и вечер, что получил послание от Кроули. Удивительно выбеленный пергамент был настолько тщательно отшлифован порошком пемзы, что невероятной мягкостью ощущался в руках. Всё-таки, ангел был так трогательно старомоден. Демон невольно улыбнулся, задумчиво обводя большим пальцем кругляш печати. Кроули в недоумении выгнул тёмно-медную бровь, когда снова почувствовал знакомый до боли запах. Он резко оглянулся в поисках его источника, и только секунду спустя понял, что аромат источал пергамент, что сейчас находился у него в руках. Демон поднёс письмо к лицу, жадно вдыхая, стараясь запомнить каждый едва уловимый оттенок запаха трав, что остался на листах. Он знал, что теперь этот клочок бумаги неизменно будет находиться во внутреннем кармане его чёрного с алой вышивкой, камзола. Прямо у сердца, что так загнанно колотилось в груди, пока он глазами бегал по выверенным строкам. Письмо ангела выглядело на удивление эмоционально, и было написано настолько далёким от делового языка стилем, что Энтони дважды перечитывал ровные строки с аккуратными завитками, чтобы проверить, не показалось ли всё это его воспалённому мозгу. Но нет, по всей видимости, не показалось. Недоумение на его лице с лёгкостью сменялось улыбкой, когда Азирафаэль особенно резко перескакивал с одной мысли на другую. Он писал о том, что происходило во Франции, о проклятии королей, которое не давало выдохнуть спокойно уже годы. Рассказывал об интригах, что происходили при дворе. Об убийстве ребёнка, новорождённого короля, свидетелем которого стал. И самое неожиданное — он просил о встрече. Ангел всегда держался с ним с определённой холодностью, намеренно не давая забывать о том, кто они есть. А сейчас он будто забылся, отдавшись мимолётному порыву. Он спрашивал, не будет ли у Кроули дел во Франции в ближайшее время. Их и в самом деле не было, но разве нельзя было придумать неотложного искушения, чтобы увидеть ангела? Придумать искушение, чтобы самому поддаться искушению. Что ж, оригинально, очень в его стиле. Так он и придумал план, который вскоре внушил королю. Отправить Изабеллу в ненавистную Францию для разрешения вопроса с Аквитанией? Отличная идея, ведь королём был её недалёкий брат Карл VI. Изабелла, как старшая сестра, могла оказать на него влияние, это вне сомнений. Да и Аквитания, в самом деле, надоедливо маячила перед глазами. В общем, это было просто блестящей идеей. По обыкновению, все отличные идеи этого монарха были мыслями одного небезызвестного демона. Когда Кроули самозабвенно вливал в себя кувшины кислого вина, он думал только о том, почему Азирафаэль был с ним таким… разным. Он то отталкивал его своей холодностью, то снова предлагал помощь и дружбу, писал письма, в которых страницами напролёт рассказывал о своих метаниях, вызванных непостоянством людей. Ангел был удивительным, но таким непостоянным. Энтони боялся встречаться с ним после того случая в 1271 году, во время последнего, девятого Крестового похода. Тогда он не знал, что Азирафаэль прибыл в тот же военный лагерь, где был и он сам. Кроули сидел напротив костра, краем глаза наблюдая за столпами искр, выстреливающих в синий бархат неба, и…писал. Он сочинял стихи, ну, или, по крайней мере, пытался это делать. Строки ложились неровно из-за того, что плотный пергамент криво лежал на острых коленях, но демон сосредоточенно скрипел пером, записывая больные мысли рваными строфами. Он даже писал как настоящий демон, решив наплевать на все существовавшие на тот момент границы и правила стихосложения. Он изобрел новую форму поэзии, более свободную, ничем не ограниченную, ни рифмой, ни чёткой метрикой. Впоследствии, такие стихи начнут называть на французский манер, верлибром, но сейчас от этого их отделяли века. Он думал об Азирафаэле, и почти безумно наблюдал за игрой языков пламени, медленно пожирающих толстые поленья в костре. Пепел, остающийся по краям костра, наводил на невесёлые мысли. Его взгляд в очередной раз поднялся в небо, где звёзды вырисовывались блестящими отверстиями в тёмном полотне неба. Казалось, тьма полностью должна поглотить их свет, но этого не случалось. Кроули было больно наблюдать за светилами, что когда-то создавались этими самыми худыми угловатыми руками, с длинными пальцами. Он ассоциировал с ними себя, находя в этом больную, горькую отраду, и… снова писал: «Звезда, одиноко, в синеве ночной, Горит, кому-то дорогу освещая, Горит единой на небе свечой, К утру неизбежно тая. Она горит, дотла сгорая, Как души тех, кто себя сильней влюблён; Она горит, неумолимо умирая, Зная, что уж век её сочтён. Она сгорела, всю себя до капли ночи отдавая, Посвящая мраку свою суть, И даже от бессилья чуть мигая, Она не побоялась в тьме густой тонуть…» Он всматривался в несколько клякс, случайно оставленных чернилами, и размышлял о том, как похожи они были на чёрные слёзы, когда порыв ветра донёс до его чуткого обоняния слабый запах ладана. Этот терпкий, сладковато-пряный запах не отталкивал его только в одном случае, но сейчас о нём нечего было и думать…ведь так? Он с надеждой на собственную ошибку резко обернулся через правое плечо, и заметил серебряный свет, бывший отражением от белой макушки ангела. От резкого движения в обратную сторону он едва не уронил пергамент прямо в огонь, но белая рука вовремя подхватила рукопись. — Кроули? — удивление в голосе звучало неподдельно, смешиваясь с явной радостью, — что ты здесь делаешь в такое время? Блондин улыбнулся, поднимая пойманный пергамент ближе к глазам. Кроули бросило в холодный пот. «И что теперь, говорить, что мне это подкинули?», — он судорожно соображал, пока ангел глазами бегал по строчкам. «Только не переверни чёртову страницу, ангел», — отчаянно молил демон. В тот же миг, будто услышав его мысли, Азирафаэль с интересом перевернул страницу, вчитываясь, и тут же меняясь в лице: «Время незаметно ускользает, В этом холодном свете мёртвой луны; Мысль, одна за другой, в голове догорает, Вместе с мерцающим светом неясной зари. Тени танцуют вокруг меня в темноте, С ума сводя, не останавливаясь, Напоминая, что упокоение моё только в грехе, От себя сколько не отворачиваясь. Сможет забыться душа только снова ниц пав, Перед тобой, моё проклятье, Только любви твоей снова снискав, Только снова заслужив твоё объятье…» — Как всегда, промышляю своими тёмными делишками, пашу, как проклятый, тебе ли не знать, — он с наигранным равнодушием потянулся, подставляя озябшие ноги ближе к костру, — про тебя спрашивать излишне, всё-таки, это Крестовый поход, — демон грубо хохотнул, поднимая на него жёлтый, как осенняя луна, взгляд. Азирафаэль выглядел странно. Румянец на щеках смотрелся неестественным, будто отблески адского пламени играли на белых щеках. Смущение, действительно игра света, или его больного воображения? Ангел выглядел так, будто его с минуты на минуту должна была начать бить лихорадка, и натянуто улыбался. Кроули ухмыльнулся. — Может быть, присядешь? — он взглядом указал на место рядом с собой, — эта ночь будет тихой. Он выдохнул, наблюдая, как медленно Азирафаэль сел рядом, поджав под себя ноги. Белая мантия Крестоносцев на нём выглядела как нельзя уместно. Ему даже не приходилось изменять себе в выборе оттенков одежды в таких походах. В отличие от Кроули, который умудрялся закрывать все отличительные знаки доспехами нарочито тёмных оттенков, нехарактерных для обмундирования этого времени. Ангел несмело протянул ему рукопись, глядя куда-то прямо перед собой, будто сквозь пламя костра. — Красивые стихи, — он выгнул аккуратную бровь, — но я думал, что демоны не могут творить. Недоумение читалось на его лице сразу, в отличие от остальных эмоций, что демон никак не мог разобрать отчётливо. — Нам запрещено, но это не значит, что я разучился, — он недовольно осклабился, мгновенно раздражаясь, — или ты думаешь, всё это у меня выходило случайно? Он указал на небосклон, где ярко вырисовывались созвездия. — Я просто удивился, — неловко заключил тот, — ангел помедлил, отворачивая лицо обратно к огню, — не знал, что ты посвящаешь кому-то лирику. Голос звучал с долей грусти и…разочарования? Кроули наклонился ближе, незаметно вдыхая запах глубже. В этот раз ангел пах лимоном и какими-то цветами, выгодно оттеняющими ладан и мирру. — Да, с недавних пор я посвящаю их, — он неуверенно кивнул, противясь мысли о людях в этом контексте, — это что, преступление? Азирафаэль смотрел на поленья, в его волосах плясали отблески огня, придавая им причудливый оттенок. Нездоровый румянец сошёл с его щёк, и на лице воцарилось привычное спокойное, немного надменное выражение. Гордо поднятая голова с чуть вздёрнутым носом, широкие плечи, белые кудри, спрятанные в одежде озябшие руки — всё контрастировало между собой, не давая соединить увиденное в цельную картинку. — Нет, не преступление, — только и сказал он, повернувшись к Кроули лицом, выжидающе глянув прямо в глаза, искрившиеся расплавленным золотом. Демон упрямо посмотрел в ответ, силясь найти в родном чужом лице отгадку на очередной ребус, но так и не смог. Они просидели молча ещё некоторое время, пока костёр не погас окончательно, едким дымом прогоняя их прочь, и они действительно послушно разошлись, каждый по своим делам. Кроули долго размышлял над тем, что это вообще, чёрт возьми, было, если он, очевидно, не понял, о ком и о чём были стихи. Но встречаться после произошедшего стало не то что бы страшно, сколько просто… неловко. Будто ангел узнал его самый постыдный секрет. Который заключался в том, что демоны, как оказалось, тоже умеют любить.