Let the stars continue to fly by

1 августа 1323, Лондон. Уснувший город чёрно-белыми башнями вырисовывался позади, освещённый полной луной. Лес мачт покачивался на волнах, но лорд Марки не замечал пред собой ничего, быстро проходя по мосту Менял. Он торопился на корабль, что уже вскоре должен был доставить его во Францию. Богатые венецианские галеры, корабли Лондонской Ганзы, Тевтонской и Парижской Ганзы морской торговли плотно стояли на якорях, и сейчас казались Мортимеру восьмым чудом света, так как тот видел их первыми, спустя почти два года заточения. Они казались ему символом свободы, которая с непривычки почти болезненно наполняла лёгкие. Мортимер двигался быстро, но грациозно, и со стороны совсем не был похож на беглого преступника, которым, по сути, и являлся. Его выдавал только общий осунувшийся вид, совсем впалые щёки, и чёрные тени, залёгшие под глаза. Тело, на удивление, оставалось таким же сильным и гибким, и мышцы по-прежнему виднелись под тонкой тканью нижней рубашки и накинутого поверх старого сюрко, что принёс ему Орлетон. Он со спокойной душой сел на корабль, зная, что его хватятся только к утру, а в то время он будет уже на полпути через Ла-Манш. Влажный ветер и ощущение свободы пьянили его, заставляя голову идти кругом, и он перегнулся через деревянный борт корабля, глядя на бьющиеся о корму чёрные волны. Море было поразительно спокойно в эту ночь, и лёгкий ветер почти играючи надувал паруса. Со смутной печалью мужчина наблюдал за тем, как медленно поглощаются темнотой огни Лондона, как с каждой секундой он физически и душевно отдаляется от собственной родины, предавая если не её, то своего короля, уже во второй раз. Неужели всё это было правдой? *** В Пикардии Мортимеру удалось пробыть всего лишь несколько месяцев, бежать оттуда пришлось практически сразу. Награда за его голову была назначена Эдуардом II на следующий же день после побега, и находиться у кузена дольше было просто-напросто опасно. Страшно представить гнев монарха, зная, какую кругленькую сумму он пообещал за мёртвого или живого барона Вигморского. Дорога из Пикардии в Париж прошла относительно спокойно, и за несколько дней Мортимер добрался до места, где его уже ждал Робер Артуа, верный сторонник кузена Жана де Фиенна. Робер с первых же минут встречи поразил его своим грозным видом. Косматый рыжеволосый мужчина, больше шести футов роста, широкоплечий, с могучей грудью и руками-палицами, он почти пугал встречных людей. При разговоре тяжёлый округлый подбородок казался ещё массивнее, напоминая собой искажённую морду хищного зверя, подобия льва в человеческом обличии. Красные голенища сапог из лучшей испанской кожи, такого же кроваво-красного цвета длинный плащ, небрежно накинутый на плечи и тёмный, вышитый россыпью драгоценных камней жакет, с такой выдающейся фигурой, казались полным военным обмундированием. Грубый, громогласный голос с хрипотцой звучал полнокровным басом, как звук тубы, что шатал собой стены, стоило великану рассмеяться на свой привычный фривольный манер. Эта человеческая громада не была лишена мужской привлекательности, не смотря на грубые черты и общую неотёсанность. — Мы должны кое-куда зайти, кузен, я обещал мессиру Жану познакомить вас с одним человеком, что, по его мнению, сможет помочь, — он многозначительно кивнул головой, — и он же поможет вам добраться до Карла Валуа. Артуа начал называть его просто «кузен» примерно через час после знакомства, когда до него дошла мысль об их дальнем родстве через Фиеннов. Что говорило об одной крови и с самим Валуа. Роджер понимал, что на туз в рукаве это тянет мало, но всё же не оставлял надежды расположить к себе этого важного человека. Мортимер озадачился словами Робера, но молчаливо кивнул, соглашаясь, и последовал за ним по торговому кварталу Ситэ, с интересом рассматривая местных людей, множество торговых лавок и цветастые лотки кругом. Шум улицы и непрерывное движение толпы захватили их подобно живой волне, не давая вырваться. Слышались запахи кипящего масла, дублёной кожи, тканей и восточных пряностей. Ткачи, башмачники, шорники, столяры, торговцы пряжей, тканями и украшениями, травами и овощами, все они мирно соседствовали друг с другом, наперебой зазывая к себе прохожих. Голоса сливались в единый протяжный гул, и ни одно слово нельзя было расслышать точно. Пройдя Набережную ювелиров, двое мужчин наткнулись на лавку, от которой ещё издалека можно было почувствовать аппетитный запах горячего теста, мёда и сливочного масла. Торговец торопился выпекать новые вафли, одновременно ворча отборные ругательства о нерадивых покупателях себе под нос. Лорд Мортимер непонимающе уставился на Робера, который целеустремлённо направился к лотку. «Серьёзно, неужели вафлей ему захотелось именно сейчас?», — раздражённо подумал он. Тем временем Артуа сменил курс, и подошёл сзади к человеку небольшого, особенно в сравнении с ним, роста, в белом упленде из фландрского сукна на меху, расшитом золотыми нитями и мелкими, как сверкающая пыль, драгоценными камнями. Длинные, сильно расширенные к низу рукава пыльно-розового оттенка, были подбиты лоснящимся мехом рыси. Светлые, сильно заострённые бархатные сапожки, и общий вид незнакомца явно указывали на как минимум графский титул. Этот человек будто светился изнутри, хотя такое впечатление и создавалось скорее за счёт светлой, щедро украшенной одежды, что переливалась на ярком солнце. Осень во Франции только задавалась, и светило всё ещё часто баловало последним теплом и светом горожан, немного притупляя холод начинающихся ветров. Мортимер по непонятной причине насторожился. Крупная ладонь Робера легла на хрупкое плечо, и блондин резко обернулся, встрепенувшись, как испуганная птица. Но, не смотря на мимолётный испуг, он продолжал жевать вафлю, которая ещё даже на вид пышила жаром печи. У мужчины лет тридцати на вид, оказалась довольно необычная внешность. Совсем белые, пушистые волосы, подстриженные немногим короче нынешней моды, выдавали либо старомодность, либо сан. Но из-за одежды лорд Марки склонялся скорее к первому варианту. Они вились аккуратными колечками, скрывая уши, но не спадая до плеч. Серо-голубые глаза на свету казались совсем тёплыми, с почти небесной синевой, которая словно пробивалась через тонкий сизый лёд радужки. Он приметил недлинный, слегка вздёрнутый нос и мягкий, нечёткий изгиб бровей, а также округлый, волевой подбородок. Особенно Мортимера удивила чистая, притом совсем небеленая кожа. Незнакомец напоминал ангелов с византийских икон начала прошлого, XIII века. Первые несколько минут Роджер откровенно дивился внешности этого мужчины. Он подошёл ближе, следуя за Робером, и услышал обрывок речи: — О, друг мой, ну конечно я буду рад с ним познакомиться, как же. Он здесь? — интерес явно читался в лучистых глазах. Мужчина с сожалением убрал недоеденную вафлю, и вытер руки платком. — Да, а вот и он, — Артуа схватил подошедшего к ним Мортимера за плечо, улыбаясь, и представил: — Это Роджер Мортимер, барон Вигморский, доблестный рыцарь и мятежный лорд. Как вы знаете, именно он осмелился пойти против власти мерзких Диспенсеров, — великан сделал паузу, обращаясь уже куда-то в сторону — Боже, храни королеву Изабеллу. Блондин кивнул, неопределённо потупив взгляд. Робер повернулся к лорду Марки, и наконец-то представил этого странного человека: — Кузен, это граф Азирафаэль Фэлл, королевский советник и приближённый Карла Валуа, — он всё-таки ослабил хватку и убрал руку с плеча, что уже начинало ныть от тяжести этой огромной ладони. Роджеру не нравилось, что этот великан так любил трогать людей, но сказать прямо не осмеливался, и поэтому только злобно стрелял глазами каждый раз, стоило тому приблизиться хоть на один лишний сантиметр. — Рад познакомиться с вами, лорд Фэлл, — барон слегка наклонил голову, тряхнув длинными каштановыми кудрями, — наслышан о вас. Последнее, правда, было чистой ложью, сказанной только из вежливости. Хотя, и в самом деле, как он мог не знать советника французского короля, сам будучи приближённым у королевской семьи в соседней стране? Неужели так отстал от жизни за эти полтора года? Густые брови сошлись на переносице, и светлый взгляд раз за разом изучающе проходился по необычной внешности графа. В сущности, от этого человека ему нужно было только добиться знакомства с Валуа, а остальное — неважно. Мортимер надеялся, что за тем дело не станет. *** Письмо от Жана де Фиенна пришло вскоре, как и ожидалось. Азирафаэль аккуратно раскрыл конверт, доставая объёмное письмо, сложенное в несколько раз. Жан писал о своём кузене, Роджере Мортимере, который скрывался от королевской власти во Франции. Конечно, ангел уже был предупреждён о нём Кроули, и поэтому совсем не удивился. Письмо в ответ он отправил, не медля, с тем же гонцом. Робер договорился о встрече в тот же день, видимо, похожее письмо заблаговременно пришло и ему. Любимая лавка Азирафаэля находилась в отдалённом закутке Сите, почти в самом конце торговой галереи. Пекарь там творил настоящие чудеса, выпекая лучшие вафли во всём Париже. Он доедал уже вторую, когда массивная ладонь Артуа по-хозяйски легла на его плечо. Ангел встрепенулся, хотя сразу узнал знакомую тень, накрывшую его в одно мгновение. Азирафаэль ждал этого знакомства, и поэтому сейчас в ответ начал внимательно рассматривать барона. Фэллу было ужасно интересно, чем смертный мог так заинтересовать Кроули, чтобы тот вступился за него, ещё и попросив помощи у ангела. Тем более, после их последней встречи прошло столько десятилетий, что это мало походило на рядовую просьбу. Возможно, этот Мортимер был как-то связан с Адом? Хотя маловероятно, от него не исходило никакой демонической энергии, даже просто негативной, обычной для многих людей. Он казался действительно порядочным человеком, хоть и очень осторожным. Ангел заметил, как опасливо барон косился на него, как пристально и недоверчиво рассматривал. Мужчина постоянно хмурил свои густые тёмно-каштановые брови, настороженно сверкал сталью в глазах, и в целом производя впечатление человека нелюдимого. Хотя, возможно, дело просто-напросто в том, что он только что сбежал из тюрьмы, пробыв оторванным от общества столь долгое время? Возможно. Но Азирафаэль всё равно собрался понаблюдать за ним некоторое время, и поэтому решил не откладывать встречи с дядей короля, Карлом Валуа. В конце концов, действительно защитить лорда от Эдуарда II в этой стране мог только он, этот негласный правитель Франции. *** Дворец Карла Валуа располагался на правом берегу Сены, внешним и внутренним размахом напоминая истинно королевский. Богатое убранство этого жилища поражало напыщенным, лоснящимся великолепием всех, кому выпала возможность побывать в этом месте. Несмотря на долги, в которых Карл и в самом деле был как в шелках, он любил жить не по средствам, выбирая такие ценные предметы гардероба и утвари, что голова шла кругом у любого, кроме него самого. Самомнение этого человека было настолько велико, что он не мог отказать себе абсолютно ни в чём. Валуа не находил разницы между действительно необходимыми вещами и тем, без чего он мог бы легко прожить. Об этом красноречиво говорили украшенные сложной резьбой потолочные балки, каминные трубы, с десятков которых угрюмо глядели гербы Франции и Константинополя. Искусные восточные ковры, которые стоили целой жизни обычного крестьянина, один за другим стелились под ногами, скрывая скрипучие деревянные половицы. Стены, затянутые лучшими кипрскими шелками ко всему прочему были затканы золотом. Буфеты пестрели чеканной серебряной и позолоченной посудой, в свете десятков свечей блестели эмали и драгоценные камни. С потолка по стенам свисали гобелены с изображениями Крестовых походов, вышитые серебром и золотом. Здесь и там можно было заметить статуи из слоновой кости, кубки, усыпанные драгоценностями, резные створки картин. В общем, деньги этот граф несомненно любил, и умел тратить. Азирафаэль стоял у камина, отстранённо глядя на пламя, охватившее ствол практически целого дерева. Гул огня был размеренным и протяжным, даже как-то успокаивая ангела, что напряжённо вслушивался в разговор людей, занявших кресла в другом конце личных покоев Карла. Они обсуждали лжекрестовый поход Валуа, который лишь в последнюю очередь разворачивался в интересах церкви. Азирафаэль прекрасно это понимал, и поэтому не мог не улыбаться, пряча взгляд, обращённый к ярким уголькам, напоминавшим злые глаза. Истинная подоплека дела заключалась в мечтах графа восстановить под своей эгидой знаменитую Константинопольскую империю, так сказать, «по пути» потеснив Андроника Палеолога, правившего Византией. Карла совершенно не смущал тот факт, что византийцы тоже были христианами, пусть и осенявшими себя крестным знаменем немного иначе. Валуа бредил мыслями о короне, хотя уже имел несколько графских титулов, был пэром Франции и в прошлом даже императором Константинопольским. Что, в общем-то, сейчас так и пожирало его этой идеей заживо. Карл был крайне честолюбивым и жадным до власти человеком. Он, упорный, но нетерпеливый, пылкий, и хитрый, сочетал в себе неуёмное количество контрастных черт. Этот грузный, краснолицый, крупный мужчина, сейчас одетый в просторный домашний наряд из голубого бархата, расшитый лилиями и латинскими буквами «V», казался почти театрально величественным. Азирафаэль готов был поклясться, что при первой же встрече с Мортимером, он протянул свою руку не столько в властном и покровительственном жесте, сколько просто из желания выставить все свои перстни на показ перед новым просящим. Продемонстрировать своё богатство ещё более явно, почти вульгарно. Но, самое интересное, этого человека нельзя было назвать по-настоящему плохим. Он всем сердцем любил своих детей, коих от трёх жён прижил немало, и самих жён, хоть изначально и влюблялся в их приданое. Помогал племяннику в управлении королевством, фактически, взяв на себя регентство над глупым монархом, которого даже собственные родители до взрослых лет звали гусёнком. По мнению ангела, он просто был человеком сложным. Кроули же восхищала только его гипертрофированная склонность к алчности. Редкостная для обычного смертного любовь к конкретному греху, пусть он и был королевской крови. — Я понимаю, мой любезный друг, что вам хочется мести, но не могу сделать такого шага! Эдуард уже передал всю вашу историю не только королю, но и папе… Поймите, я просто не могу предпринять такого бесполезного действия, — он покосился на Робера, — у меня нет ни единого повода идти против вашего короля. Робер же, от которого Валуа ждал поддержки, то ли по глупости, то ли специально, ответил совершенно не то, чего от него ожидали присутствующие: — А почему бы нам самим не создать повод для мести, о которой говорит мессир Мортимер, Карл? На минуту в зале воцарилось молчание, прерываемое только шумным дыханием графа Валуа. — Подыскать предлог можно и не вспоминая об его отказе от присяги. Вспомните только о договоре Людовика Святого, заключённом в 1259 году с Генрихом III Плантагенетом. Да в этой бюрократической мишуре вокруг Аквитании сам чёрт ногу сломит! Азирафаэль незаметно вздрогнул при упоминании чёрта, но отвлекаться не стал. — Споры после смерти Людовика Святого так и не прекращаются, а мятежи вспыхивают один за другим до сих пор, — он замолчал, будто задумавшись над чем-то, — одна сеньория на земле Сен-Сардо в приорстве Сарлат просто идеально подходит для такой цели. Её статус до сих пор не ясен, и Филипп Красивый до своей смерти был её совладельцем, а апелляция Эдуарда I только усугубила положение. Присутствующие отчасти непонимающе вслушивались в рассуждения гиганта, оказавшегося так неожиданно подкованным в юридических вопросах. Фэлл вспомнил о его тяжбе с Маго Артуа. Видимо, эти неразрешимые суды всё же давали плоды, хотя бы, в образованности графа. — Так вот, если французский король, по сути, совладелец Сарлата, вдруг решит построить там крупный гарнизон? Угроза окрестностям спровоцирует стычку между двумя королевствами. Восхищение присутствующих этой идеей рассмешило ангела, который закашлялся, чтобы скрыть рвущийся из груди смех. Мортимер, при всём уважении к графам, не был идиотом, и прекрасно понимал, что как и в истории с «Крестовым походом» думали здесь о чём угодно, только не о его выгоде или помощи. Интерес Карла и Робера заключался в том, чтобы выгулять застоявшееся войско на практически потешную войну, и усмирить Эдуарда, чтобы тот не сунул нос во Францию, когда они через полтора года уйдут в большой поход. Который, кстати говоря, тоже был затеян только с целью потешить мечты Цезаря, жившие в голове Карла Валуа. Роджер понимал и то, что его в сущности втягивают в войну против собственной страны, не давая выбора. Только в страшном сне барону мог присниться подобный сюжет. Чтобы французы, на собственной земле, пойдут войной на французских же подданных английского короля на деньги, что дал папа Римский для освобождения Армении от турок. И что он, знатный английский барон, поддержит эту идею, самостоятельно подняв меч против родины. Но у лорда Марки были собственные планы, касающиеся мести не только Эдуарду, но всем Диспенсерам. А значит, отказаться от этой войны сейчас — значило отказаться от собственных притязаний на мятеж и помощь королеве Изабелле. Ангел молча вслушивался разговор, не давая совершенно никаких комментариев со своей стороны. Конечно, он был против любой войны, но мешать тоже права не имел. Люди были вольны выбирать сами, и они делали это прямо сейчас. Азирафаэль завидовал их свободе, свободе во всём. В действиях, решениях, мыслях, и чувствах. Он никогда не мог позволить себе подобной роскоши. Белые руки, сцепленные за спиной, уже начинали затекать, но Фэлл не двигался. Он не отрываясь смотрел на медленно затихающее пламя, на отблески света, чёртиками прыгающие по стенам и полу рядом с камином. В комнате сгущались сумерки, и свет с трудом просачивался через грязные стёкла в свинцовых переплётах. Они мелко дрожали от ветра, дребезжа. А ангел всё глядел, не отрываясь от ярких угольков, невольно вспоминая жар рыжих волос, что так напоминали своим цветом огонь. *** Времена года летели мимо один за другим, скоротечно сменяя друг друга. Мортимер застал осеннюю распутицу и грязь, зимнюю стужу, весеннее пробуждение природы и летний зной. Он как в первый раз слушал шелест молодой листвы, наслаждаясь природой каждую свободную минуту, находя в ней настоящую, порой непривычно пьянящую свободу. Даже дождь, такой нелюбимый и опостылевший ему прежде, сейчас стал приятным напоминанием о родине. Казалось, что даже стройный стук капель о залатанную крышу звучал весело, почти задорно. Даже первые снежинки, что робко кружились в воздухе в начале зимы, радовали его своим сверкающим танцем. Он не мог поверить, что свободен, по крайней мере, первые полгода. Мортимеру понравилось бродить по запутанным лабиринтам переулков, перекрёстков и глухих тупиков, исследуя город, вблизи оказавшийся совсем не похожим на Лондон. Кроме прогулок, в первое время, в глубине души, ему нравилось волновать местных дам своим загадочным, мрачноватым видом и характерным акцентом. И даже то, что он не был заинтересовал ни в чьей компании сейчас, не мешало ему находить извращённое удовольствие в том, чтобы ловить заинтересованные женские взгляды, и слышать шепотки за спиной. Временное жилище, которое он нашёл на улице Сен-Жермен де Пре, напротив Наваррского отеля, не нравилось ему, но признать его выигрышное положение в сравнении с узилищем Тауэра, не без содрогания, но пришлось. Их поход на Сен-Сардо затягивался, и приходилось ждать. Ждать, ждать, а потом снова ждать. Впрочем, как и положено любому просящему или обязанному. А он, как назло, был и одним, и другим. Мортимер неожиданно получил заём от местного банкира, хотя даже не смел надеяться на такую удачу. На эти деньги он смог не только по-человечески устроиться в городе, но и купить обмундирование для будущей войны. Ему казалось, что всё его пребывание во Франции сопровождалось мелкими чудесами, что часто перекрывали своей неожиданностью всю ту громоздкую тучу, что нависла прямо над его головой. Он не мог объяснить ощущения незримого присутствия, наблюдения, что постоянно чувствовал. Но самое интересное — это присутствие не угнетало и не пугало его, а напротив, даже успокаивало. Он беспричинно переставал чувствовать себя одиноким, всеми покинутым, переставал хотя бы на время тонуть в вязком отчаянии, спирающем дыхание. Это было странным, но явным обстоятельством его присутствия в Париже. Их задерживали то приготовления, то стройка укреплений, которые совсем не сразу взволновали людей Эдуарда. Далее последовал траур по Марии Люксембургской, супруге короля, которая неудачно разрешилась мёртвым младенцем. И вот, только спустя год, день в день после его побега из Тауэра, 1 августа 1324, на праздник святого Петра, они выдвинулись в поход. С войском во главе с Карлом Валуа, этим напыщенным краснощёким мужчиной, что прямо сейчас, не смотря на августовскую жару, облачился в расшитый золотом красный блио, надетый прямо поверх кольчуги, они двинулись вперёд. Роджер со смесью обречённого веселья и отчаяния смотрел, как перья на шлеме Валуа нервно покачивались в такт рыси, которой пустилась его белая лошадь. Ему было страшно и гнусно участвовать в войне против своей страны, но одновременно он ощущал облегчение от того, что наконец-то двигается. Он сидел без дела целый год, как бы со стороны наблюдая за текущей мимо жизнью, и пожирал себя изнутри мыслями о собственной ничтожности. Никто из местных лордов не соглашался стать его сторонником для вторжения в Англию, чтобы на правах мятежа свергнуть паразитирующую чету Диспенсеров. В этом деле ему не помогло бы даже чудо. Разве что, не будь оно демоническим. *** Азирафаэль всю ночь напролёт играл в кости с каким-то бароном, имени которого в этой суматохе даже не запомнил. Время тянулось предательски медленно, и ангел увязал в нём, как невнимательное насекомое, угодившее в ловушку на меду. Он ничем не мог занять свои мысли, постоянно отвлекаясь на что угодно, кроме важных вопросов. Например, того же мирного разрешения этого конфликта. Мальтраверс, как, оказалось, звали этого барона, был очень азартным игроком, и не давал ангелу передышки, успешно отгоняя даже случайные мысли о делах прочь. В перерывах между сражениями они продолжали играть, а ангел в разговоре между делом узнавал всё больше о Мортимере, другом которого оказался этот Джон Мальтраверс. Так он узнал о любви, что связала сердца мятежного барона и английской королевы, узнал о всех кознях Диспенсеров, что до него не доходили посредством переписок с приближёнными королевских семей. Он почти смог почувствовать ненависть к монарху, так ужасно поступающему с семьёй. Ангельское сердце, что так трудно было ожесточить, почти тронул рассказ лорда. Почти, потому что Джон вдруг упомянул в своём рассказе одного загадочного герцога, который в конце концов и помог бежать Мортимеру. До этих слов, Азирафаэль, если быть до конца честным, слушал в пол уха, но сейчас всё его внимание невольно сосредоточилось на собеседнике, жадно ловя не то что каждое слово, но и каждый самый мелкий жест, каждую реакцию мужчины на собственные слова. Мальтраверс, скаля свои длинные, как у лошади, зубы, рассказывал с самого начала историю, как они с Орлетоном и Кроули напаивали снотворным зельем стражников, ломали неподдающуюся стену Тауэра, и под покровом ночи бежали, опасаясь быть пойманными в последний момент. Конечно, хоть демон и не участвовал в самом побеге лично, без него у баронов не вышло бы и просто выйти за пределы тесной камеры Мортимера. Ангел всё сильнее поражался непонятным порывам своего друга, гадая над тем, что сподвигло его помочь барону. Да, иногда он помогал людям по собственной воле, но это было редкими, практически единичными акциями необузданной щедрости демона. И практически всегда распространялось только на детей. Кроули не мог скрывать своей слабости по отношению к человеческим детям, какими ужасами не пытался бы оправдывать свои мотивы. Но лорд Мортимер не был ребёнком, как не был и слугой нечистых сил. Он, напротив, оказался на редкость честным и порядочным человеком, в чём уже успел убедиться ангел, весь этот год незаметно наблюдая, и изредка помогая тому небольшими, посильными чудесами. В общем, задачка в очередной раз оказалась ангелу не по зубам. Солдаты расположились в виноградниках, которые находились прямо под стенами крепости Ла Реоль, что стойко держалась вот уже несколько дней. Городок располагался на самой вершине скалы, грозно возвышающейся над Гаронной, и был плотно окружён живописными изумрудными холмами. Кольцо крепостных стен, сложенных из камня цвета тёмной охры, ограждало колокольни и небольшие башенки. Крыши, золочёные жёлтым августовским солнцем, выглядели насыщенно-красными. Особенно на фоне светло-синего, как полупрозрачный муар, неба. Это место было красивым, вне всяких сомнений. Но бордоская жара и душные ночи убивали людей, днём закованных в стальные панцири, а ночью вынужденных беспокойно спать по паре часов, в страхе, чтобы их снова не застали врасплох, как уже случилось в первую ночь. Скольких же людей не удалось спасти из-за простой усталости и беспечности… Азирафаэль сидел прямо на траве, лёгкий ночной вечерок трепал расстёгнутый ворот его батистовой рубашки. Духота ночи выгнала его из шатра, и он вызвался подежурить до рассвета, как и многие ночи до этого. Люди всё поражались его умению не спать сутками, при этом оставаясь полным сил. Оно и верно, ведь никто не знал, что потребности во сне ангел не испытывал вообще никогда. Мелкие, платиновые при таком освещении кудри, рассыпались по плечам, и мужчина с удовольствием поводил плечами, наслаждаясь мимолётным ощущением прохлады. Он сквозь опущенные ресницы смотрел на Гаррону, что в свете луны серебрилась до самой полоски Аженских гор. Холодный свет играл на мелкой ряби, пускаясь мелкими искрами по чёрной поверхности воды. Ангел заметил бегущую полосу света, и поднял глаза. Звездопады — обычное дело для этого времени года, но он всё никак не мог привыкнуть к ним, за все тысячелетия, что провёл на Земле. Он вспомнил, как однажды, на заре времён, Кроули рассказывал ему о звёздах, и о том, почему они падают. Горечь в надтреснутом голосе тогда ощущалась так явно, что не разделять её было невозможно. «Звездопады красивы, пока не начинаешь ассоциировать их с падением», — с горькой усмешкой говорил ему когда-то знакомый демон. Падшие ангелы тогда, словно звёзды, тоже разрезали тьму светом пылающих адским огнём крыльев. Тех самых крыльев, что когда-то поражали своей чистой белизной. Тех, что платиной переливались в свете только что созданного Им солнца. Но тьма поглотила и тот последний блик, при этом не дав обмен ни облегчения, ни покоя, ни хотя бы утоления боли, что выворачивала каждое мелкое пёрышко, что с хрустом ломала кости и выкручивала сухожилия. Эта неизвестная тьма, напротив, причиняла ещё больше боли, заставляя стенать о прощении, которого не будет уже никогда. Когда-то Азирафаэль видел крылья Кроули. Пепельно-чёрные, навечно оставшиеся обугленным, жутким следом изуродованного былого совершенства. Он увидел их один единственный раз, на той самой стене Эдема. Крылья были одновременным счастьем для демона, у которого они всё же остались, и проклятьем. Счастьем, потому что напоминание об истинной природе, пусть и изуродованной, осталось далеко не у каждого. И проклятием ровно по той же причине. В первые сотни лет касаться их было действительно, или по привычке, адски больно, почти невыносимо. Пепел пачкал бледные, подрагивающие пальцы, и Кроули смотрел на эти следы с болью, будто то была его кровь. Если бы изувеченная душа могла кровоточить, то это выглядело бы именно так. Душа, такая же почерневшая, как и крылья. Ангел слушал рассказ Кроули с сочувствием, прекрасно понимая, что разделить его чувства в полной мере он всё равно не сможет. В глубине души надеясь, что не сможет никогда. Сейчас эти воспоминания отдавались гулкой, застаревшей болью где-то в сердце. Будто кто-то запустил тяжёлым камнем в зеркальную водную гладь, пустив по ней беспокойные круги. Неожиданно, Азирафаэль почувствовал усталость. Вселенскую, просто необъятную, усталость. Но, не смотря на это, продолжал широко открытыми глазами наблюдать за падающими одна за другой звёздами. Будто пытаясь понять что-то, что упускал веками. Надеясь понять.