Вечное Путешествие. Книга 1

Через какое-то время, дойдя до конца очень длинного коридора, Эрика остановилась. Стены впереди были искорёжены, прогнуты внутрь. Врата выворочены. Часть стены изуродована разрушением, создавшим просветы. Чувствовался сильный сквозняк и оглушительные звуки стучащих о рельсы колёс, доносясь из щелей. — Да что же это такое… — Готинейра откровенно ничего не понимала, растерянно бегая взглядом по увиденной картине. — Такого не должно быть вообще, — слова срывались с её губ в испуганном тоне. — Так, спокойно, — скомандовала она сама себе, — не стоит переживать. Дядюшка Лин всегда говорил, что никогда не нужно пугаться перемен. Нет, не то, но близко. — Она схватилась за голову. — Не стоит чего-то бояться, если никогда не доводилось с этим сталкиваться. Нужно изучить это, понять причину. Да, кажется так. Ох, он столько всего говорил. — Готи, успокойся, — стараясь говорить спокойно, сказала уставшая Эрика. — Всё нормально. Нормально. — Готинейра собиралась с мыслями. — Давай пойдём дальше. Пожалуйста, Эрика. — Черноволосая пыталась глубоко дышать, но слышно, как вздохи перемешивались с дёргающимся голоском. — Нужно дойти до Архидендрария, тогда станет гораздо лучше. — Ох, я очень на это надеюсь. Эрика, переступая через руины развороченных дверей, зашла в следующий коридор, усеянный обломками, и быстрым шагом направилась прямо, переступая через валяющиеся светильники и картины. «Чёртов поезд. Когда же этот кошмар закончится», — думала Эрика, часто дыша. Спустя ещё пару коридоров девушки наконец оказались в нужном вагоне. Помещение, как и предыдущие, было огромно, только оказалось полностью лишено света, из-за чего пребывало в почти полном мраке. Тьма рассеивалась лишь слегка от света космических туманностей и галактик, видневшихся через стеклянный потолок. И столь мягкое и фантастично красивое освещение с трудом позволяло увидеть очертания объектов, таящихся в комнате. Готинейра попросила Эрику пройти через мрак вперёд к какому-то пульту, что Эрика и сделала, аккуратно шагая и огибая силуэты объектов. — Жаль их будить, но надо, — сказала черноволосая, когда Эрика отнесла девушка туда, куда та попросила. — Так, вроде это. — Готинейра нащупала что-то во тьме. Раздался щелчок. В воздухе начал чувствоваться запах какого-то сильно пахнущего газа, который будто клубился в определённых точках в пространстве. Затем слабые вспышки искр образовались в воздухе, буквально зажигая сосредоточение газа, который в следующие секунды чудесным образом обратился в сияющие сферы концентрированных молний, чьи языки изредка вырывались из этой оболочки. И теперь свет, рассеяв тьму, показал всё, что было в комнате. Оказалось, в этой темноте, ныне разогнанной светом, прятались тысячи цветочных горшков разного размера. Где-то ютились мелкие и необычайно экзотические на вид цветочки, а где-то странные, жуткие и огромные. Одни биолюминесцентные растения плавно переливались мириадами оттенков, другие лишь ярко сияли, а на третьих вырисовывались светящиеся узоры, что двигались по лепесткам, походя на живую абстрактную анимацию. И почему их не было видно во тьме? Другие растения не светились, имели красивый, а порой и мрачный вид, и больше напоминали образы невиданных зверей. Некоторые деревья выглядели подобно переплетению пульсирующих рук, а с других свисали сотни тоненьких и длинных ветвей, покрытых пушистым шевелящимся мхом. Эрика, удивлённо смотря на всё это, несла девушку через дебри растений, встречая на пути столы с кучами лежащих на них бумаг, склянок, ларцов и прочего. Вскоре Готинейра внезапным возгласом остановила Эрику у одного стола и потянулась за колбочкой с зелёной жидкостью, чей аромат напоминал мяту, но настолько убойную, что от одного лишь запаха хотелось спать. Готинейра, получив заветную микстуру, одним залпом осушила содержимое стекляшки, и через небольшой промежуток времени ударилась в умиротворение. Глаза закатались, рот чуть приоткрылся, а руки ослабли и свесились вниз. Но вдруг это состояние резко прошло и Готинейра пришла в себя, но уже была спокойная и собранная. — Нужно ногу обработать, — сказала она и лениво закрутила головой в поисках чего-то. — Так, неси меня вон к тому столу. — И указала на нужное место, куда Эрика её отнесла и усадила на стол. Готинейра принялась копаться в микстурах, скидывала с них скомканную бумагу, и в итоге нашла нужную бутылочку, жидкостью из которой облила повреждённую ногу. Гематома начала рассасываться, быстро исчезая, и место ранения вскоре выглядело здоровее некуда. — Вот это да, — с придыханием сказала удивлённая Эрика, но сразу же опомнилась. — Ах, точно, чему я удивляюсь? Весь этот Поезд — сплошное чудо. — Я слышу сарказм в твоём голосе, — сказала Готинейра. — Конечно он есть. Мне всё это, этот Поезд и его вагоны, кажутся самым настоящим безумием. Просто сон какой-то. Чего тут только не происходит. И великаны, и разрушения, и тот живой скелет. Да и вообще всё это похождение. Я уже боюсь представить, что будет дальше. Эрика закрыла лицо руками и тяжело выдохнула в ладони. Убрав руки от лица, она устало посмотрела на Готинейру, сидящую на столе. — Пожалуйста, не переживай, — начала Готинейра, почувствовав дискомфорт и жалость. — Я понимаю, тебе сложно… мне тоже. Но у нас нет другого выбора. Нам нужно пройти через всё это. — Да, знаю, — тяжело вздохнула Эрика, садясь рядом с Готинейрой. — Дерьмо какое-то вся эта ситуация. Мистика и нереальность. А вдруг я просто сплю? Вдруг это всего лишь кошмар? Но почему он такой детализированный и всё никак не кончается? Нет. Я больше не могу находиться здесь. Эрика понуро склонила голову, закрыла глаза и глубоко задышала. Мысли говорили ей, что нужно выбираться отсюда поскорее из этого бреда. Но в то же время Эрика понимала, что даже если выберется отсюда, то вернётся в свой мир к своей прежней жизни, к этому жалкому существованию. — Ни туда, ни сюда, — шептала Эрика, не моргая. — Тут кошмар, там тоже. Нигде нет покоя, нигде, даже в собственной голове. И эти поганые мысли… они вновь возвращаются. Ох, нет, только не сейчас. Холод прокатился по коже Эрики, всё тело напряглось, дыхание участилось. Готинейра, видя состояние девушки, взяла со стола микстуру и пододвинулась поближе к Эрике, совсем вплотную. — Пожалуйста, выпей это. Готинейра протянула микстуру девушке. — Что там? Эрика даже не посмотрела в её сторону. — Выпей, это правда поможет. — Да что я только за последние годы не пила. Ничего не помогало, — говорила она, вспоминая кучу таблеток. В эти минуты она настолько поникла и позволила яду негатива расползтись по голове, что даже забыла о том, как ногу Готинейры чудесно излечила похожая жидкость. И даже не задумывалась, что нынешняя микстура поможет её состоянию. — Так, ну хватит. — Готинейра нахмурилась и возмутилась. — Я тебе тут помочь хочу, а ты отнекиваешься. А ну-ка иди сюда. Черноволосая свободной рукой крепко взяла Эрику за подбородок, подняла её голову и повернула к себе. От столь неожиданных действий со стороны Готинейры Эрика опешила и не могла подобрать слов и эмоций. Лишь сидела молча и удивлённо глядела на девушку. Готинейра, нахмурив брови, серьёзно смотря Эрике в глаза, прижала к её губам горлышко колбочки и запрокинула её. — Пей, — твёрдо сказала черноволосая. Эрика, тепло дыша ей носом в пальцы, чуть приоткрыла рот, куда начала заливаться жидкость из колбочки. И стоило ей полностью опустошиться, как Готинейра убрала колбочку от губ Эрики. Потом посмотрела на свою руку, которой держала Эрику за подбородок, и резко отдёрнула её, как от огня. — Ой, — вырвалось у Готинейры. — Прости. — За что? — спокойно спросила Эрика, проглотив микстуру. — Так грубо схватила тебя… сама от себя не ожидала. — Её взгляд ушёл в сторону, подальше от лица Эрики. — Я бываю такой эмоциональной. Постоянно накатывает грубость и злость, когда что-то идёт не так, как мне хотелось бы. — Да всё хорошо. Не переживай из-за этого. И тут Эрика ощутила, как по телу разлилось приятное тепло, как все мышцы расслабились, на разум накатило спокойствие, а весь неприятный настрой рассеялся в голове. Действие микстуры было заметно по реакции Эрики. Её веки чуть закрылись, дыхание стало медленным, но достаточно слышным. Она вдруг прислонилась к Готинейре и нежно её обняла. — Спасибо тебе. И правда сработало. Я так хорошо себя сейчас чувствую, — говорила Эрика, не замечая, как дышит на ухо девушке. — Эй… ну отпусти, — дрожащим голосом сказала Готинейра, прижимая собственные руки локтями к талии. Эрика освободила её из объятий. — Тебе некомфортно? — Нет, всё хорошо. — Готинейра издала глупый смешок. — Просто, знаешь, я к такому не привыкла. — А-а-а. Ну, ладно тогда. Надеюсь, я не причинила тебе неудобства. — Да нет, что ты, ничего плохого же не было. — Готинейра нервно сглотнула слюну и отвернула голову. Обе девушки по-прежнему сидели вплотную друг к другу. Какое-то время они молчали. Но вскоре Эрика прервала эту долгую паузу: — А что это за место? Как ты его назвала? — Это… это Архидендрарий. — И что же он из себя представляет? — Ну, это место с богатой историей. Здесь собраны растения из разных мифов и легенд многих миров. Внимание Эрики привлекла стоящая неподалёку плакучая ива, светящаяся голубоватым светом. Эрика поднялась со стола и подошла к иве, завороженно на неё смотря. Ветви дерева, подобно локонам, свисали вниз, касаясь пола. Мягкие листья, приятные на ощупь, освещали руки Эрики, заставляя проявляться вены и шрамы. — Это Тнгуа, — сказала Готинейра, подойдя к девушке. — Её листья освещают тело, показывая все раны, полученные когда-либо. Эрика молча посмотрела на девушку, затем взглянула на свои руки. — Но вены от её света тоже становятся видны, — ответила Эрика, видя, как на её руках проявляются вены и куча шрамов от ссадин, порезов и ожогов — всех ран, полученных за жизнь. — Причём тут вены? — спросила снежноволосая? — Я же их никогда не повреждала, а они светятся. — Значит, болела душа, — пояснила Готи. — Причём слишком сильно. Посмотри, твои вены светятся чересчур ярко, выделяясь на фоне шрамов. Это о многом говорит. — Болела душа? — переспросила Эрика. — Вот оно что. И правда, так оно и есть. — Она приобняла себя руками и поёжилась. — Хочешь поделиться этим? — Своей больной душой? — Угу. — Готинейра грустно смотрела на Эрику, представляя, что такое там могло быть, раз свечение дерева вызвало столь сильный эффект. — Такое тяжело вспоминать. Я стараюсь об этом не думать. Хотя память всё равно мне вечно делает подлянки. — Ты можешь не рассказывать, если не хочешь. Я же не заставляю. Просто думала, вдруг ты захочешь высказаться. Тебе же итак нелегко на этом Поезде, да ещё и на душе. — Эх, да что там рассказывать. В детстве я попала в плен вместе со своими родителями. — Лекарство, действуя на Эрику, позволяло ей спокойно вспомнить прошлое, не вызывая приступов и душевной агонии. — Ого. Неожиданно. А как это произошло? — Готинейра старалась говорить тихо. — Это произошло дома. У нас не было охраны и всего такого, так что эти люди смогли без труда вломиться внутрь. Был вечер. Мы в тот момент всей семьёй ужинали. А потом появляются эти, так неожиданно. Все в чёрном, в жутких масках. Выламывают дверь, влетают в дом, подбегают, бьют прикладом автомата моего отца, мать хватают за волосы и скидывают со стула, ударяя головой об пол. Я едва успела понять, что происходит. Так быстро оно всё случилось. Я закричала от испуга, но мне прилетел удар в лицо и я рухнула на пол. Эти люди были в масках, так что лиц я их не видела, и это пугало ещё сильнее. Такие жуткие маски в виде свинных морд. Эти люди, пользуясь нашим оглушением, вкололи нам что-то. Я помню, как отца и мать пронзили шприцом. Они двоём быстро отключились. А потом это сделали и со мной. Очнулась я уже в подвале. Таком холодном, на каменном полу. На руках у меня были оковы на цепях, а на шее стальной ошейник. — Это от него у тебя светится кожа на шее? — Да, от него. Очень сильно натёр за то время, что я находилась в заточении. Но шрама не осталось. Кожа хоть и была повреждена, но зажила без следа. — А ногти? Они у тебя тоже сильно светятся. — Я отчаянно пыталась сорвать ошейник всё то время. Меня переклинило настолько, что я совсем не замечала, как сдирала ногти об сталь ошейника и собственную кожу. У постоянно все руки были в крови. Столько крови потеряла, хоть и постепенно. Я так жаждала освободиться, так хотела к родителям, которые сидели в нескольких метрах от меня. Их постоянно пытали. И всё из-за нашего поганого семейного бизнеса. Кто мог вообще подумать, что такое случится. Не знаю, кому мои родители перешли дорогу, но… но в итоге получилось всё так. А дальше… а дальше я не готова рассказывать. Пока что нет. Хоть я сейчас и чувствую, что лекарство меня успокаивает, но всё же есть у меня есть опасения, что если буду дальше рассказывать, то меня накроет. Меня всегда накрывало ужасом от этих воспоминаний. Хотя сейчас я могу говорить о них спокойно. Но всё же боюсь продолжать… Вдруг Эрика ощутила чужие прикосновения к своему телу. Готинейра, не в силах сдерживать эмоции, резко и крепко обняла Эрику, прижавшись лицом к её груди. — Мне очень жаль, что всё так получилось. Это действительно ужасно. Эрика смотрела на макушку Готинейры с высоты своего роста. Затем она прижалась лицом к голове, к волосам Готинейры, и обняла её в ответ. — Эти воспоминания постоянно преследуют меня. Я так устала. Они отравляли мою жизнь. Но удивительно, что на этом Поезде, пока я с тобой всё это время шла через те «испытания», я почти не вспоминала о том заточении, о родителях, об этой травме. Всё вокруг отвлекало меня, даже пробивало на такие эмоции, которые я почти не испытывала в обычной жизни. А она, поверь, отвратительна. Воспоминания уничтожали мою личность и не давали нормально жить. Дальше они молчали, застыв в объятиях. Готинейру наполнило жалящее чувство грусти. Ей так было жалко Эрику, что она не желала отпускать её, хотела, чтобы та почувствовала её тепло — единственную поддержку, которую Готинейра могла дать сейчас. Эрика же, сожалея о тех моментах, обнимала Готинейру, прислонившись лицом к её макушке, чувствуя приятный запах и мягкость её волос. — А сколько будет действовать это лекарство? Сколько ещё я буду спокойна? — вдруг тихо спросила Эрика. — Оно такое пьянящее, чудесное… — Не знаю, — устало ответила ей девушка. — Может, скоро, а может и нет. — А ведь когда мы закончили танец, то ты так смущённо отвела свой взгляд, — вдруг вспомнила Эрика. — Просто… просто так получилось. Я не привыкла к этому… к чужим касаниям. Вот. — И всё же позволяешь тебя обнимать. — Эрика мило улыбнулась. Готинейра, ослабив хватку объятий, соскользнула руками на бёдра Эрики. — Всё? Наобнималась? — спросила Эрика, улыбаясь, и убрала руки от девушки. Они немного отошли друг от друга. Голубоватое свечение ивы также доставало до ног Готинейры, проявляя на них отчётливые шрамы, огромные и жуткие, будто кожу в этих местах когда-то была целиком содрана. — Твои ноги так светятся. А что у тебя случилось в жизни? — поинтересовалась Эрика. — Я не знаю, честно. У меня очень обрывочные и редкие воспоминания. Что-то не так с памятью. Я могу помнить часть своего детства, а вот то, как взрослела, почти не помню. Только однообразные воспоминания. — А лицо ты поэтому так сильно замазываешь пудрой? Потому что там что-то есть? Прячешь что-то. Оно бы сильно светилось от ивы? — Да… там что-то есть. Я это не принимаю в себе и не хочу никому показывать. Когда вижу это в зеркале, то накатывают неприятные мысли. — Но что на твоём лице? — Я не скажу тебе. И про повязку на лбу тоже не спрашивай. Я не хочу об этом рассказывать. И вообще, давай лучше двигаться дальше. — Хорошо, не рассказывай, это твоё право. И да, нам реально нужно продолжать идти. Эрика окинула взглядом остальных обитателей большой комнаты. — Ты говорила, что эти растения из мифов. Как же столько всего, всех этих растений, можно собрать, если они такие легендарные? Будто валялись и ждали, пока их возьмут? — Я мало знаю об этом. — Готинейра слегка растерялась. — Все эти растения добыл владелец Архидендрария. Ну, так мне известно. Только его никто не видел, а может, видел, но сам уже давно ушёл из мира. Это место пустует, сюда никто не заходит. Обитатели Поезда всегда сидят у себя, а пассажиры даже не передвигаются по вагонам, только по коридорам, и то редко. Поэтому растения, привыкшие к одиночеству, живут сами по себе, благо тут есть автоматическая система полива и прочего ухода. Готинейра потихоньку пошла вперёд, а Эрика последовала за ней. — А как же бумаги? — спросила Эрика. — Их тут так много. Если глава этого места почти никогда не появлялмч, то как он успел всё это написать? — Этому месту очень, очень много лет. За это время исписать столько бумаги кажется очень маленьким объёмом. — И что же в них написано? — История каждого растения. Тот, кто живёт здесь или когда-то жил, коллекционировал уникальные явления Вселенной. Каждое деревце и цветочек в этом помещении имеют такую историю, что кровавые войны покажутся безобидными по сравнению с тем, что творили чудные растения. Иногда они разговаривают друг с другом, рассказывая о своих жизнях. Но это больше похоже не на сказку, а на ночной кошмар. — Черноволосая остановилась у горшка, где был посажен круглый кактус, целиком прозрачный, как желе, а внутри пульсировали синие сосуды. — Но не всё так жутко. Бывает, что определённые экземпляры носят очень красивую и героическую историю. — Она погладила кактус, чьи иголки при касании руки обращались в пыль; а когда рука оказалась убрана, то частички распылённых иголок вновь собирались, принимая своё изначальное состояние. Эрика лишь завороженно следила за этим процессом. — А что это? Ты что-нибудь знаешь о нём? — Эрика обратила внимание на белый цветок в форме воронки, в которой царила сплошная тьма, не смотря на свет, падающий прямо туда. — Это кусочек некого Гаринлларта. Он около двенадцати тысяч лет назад в одном из миров пожирал свет звезды, создавая вечную ночь… погружал планету во мрак. Видишь в его центре тьму? Ничего её не осветит. Конечно, перед тобой просто часть Гаринлларта, недоразвитый отросток, изменённый таким образом, что никогда не вырастет в полноценный ужас. Но сам Гаринлларт, врастая в землю на километры, когда-то истреблял целые миры. Его размеры, если верить легендам, достигали таких масштабов, что он упирался в небо, а лепестки закрывали обширные территории от света, поглощая его, укрывая земли сперва безграничной тенью, а потом погружали в вечную тьму. Действие лекарство уже сходило на нет, и поэтому от услышанного Эрике стало не по себе. Она ощутила себя заблудшей жертвой, находящейся в сердце хаоса среди этих растений — ужасающих убийц, пожирателей миров. Если у этого цветка была такая история, то многие остальные, если верить словам Готинейры, были зловещими чудовищами. — Но есть же те, которые хоть что-то хорошее сделали для других? — спросила Эрика с некой долей надежды. — Есть, — отозвалась Готинейра. — Но алчность в любом бескорыстии находит способ обогатиться. — Она печально уставилась в пол. — А? Что ты имеешь ввиду? — Те растения, которые помогали, в итоге были… Давай я лучше тебе расскажу. — Она подвела Эрику к стеклянной коробке, в которой хранилось полутораметровое дерево, сплошь изогнутое, словно змея, и багровое: кора, листья, верхушки корней. — Когда-то дядюшка Лин поведал мне историю этого дерева перед самым сном. И я запомнила её на всю жизнь. До самых мельчайших подробностей. Ничто так глубоко не забиралось в память, как рассказ о Багровом древе, оно же Геморрагия. Ты уверена, что хочешь услышать это? — Да, хочу. Расскажи, пожалуйста. — Не знаю, в каком мире это было, ведь их слишком много. Но где-то произошло. Всё началось просто. Где-то на склонах гор находилась небольшая деревня. Одной весной в центре деревни жители вдруг обнаружили багрового цвета росток, выглядывающий из-под тающего снега. Сперва все удивились необычному цвету деревца, и даже думали, что его послали свыше для решения всех земных несчастий. Деревня была бедная, еле прокармливалась на одной охоте и скромной торговле с проходящими изредка караванами. И поэтому единственное, на что им было надеяться, так это на чудо. Так и случилось. Дерево росло на глазах, с каждым днём становясь выше на пару сантиметров. Быстро вымахало. Форма у него оказалась пугающая, но жители заметили, как прекратили болеть, а всяческие кожные дефекты, типа бородавок и постоянных волдырей, исчезали сами собой. И спать стало спокойнее, лучше; и скотина спокойнее себя начала вести, прекратила болеть. — Дерево всё это сделало? И каким же образом? — Не знаю, но на этом чудо не закончилось. Однажды случилось так, что сына старейшины принесли домой. Он был тяжело ранен, потерял много крови, был без сознания и при смерти. Единственный лекарь ничем не мог помочь, да и медицина там была ужасна. Отчаявшийся отец принёс сына к дереву, надеялся, что это поможет, ведь что ему ещё оставалось делать. И тут произошло удивительное. Одних поразило, а других повергло в ужас. Одни клялись, что дерево — порождение зла, живое чудовище. Другие же упали на колени, плача. — Девушка вздохнула, сделав паузу. — Ну, не тяни. Что произошло? — Извини, задумалась. Очень ярко представляла в голове эту историю каждую ночь перед сном. — Черноволосая подошла к стеклянной стене и начала любоваться ночным небом. — С тех пор все поняли, что дерево самое настоящее нечто. Умирающий сын старейшины, положенный у ствола, начал обвиваться вылезающими из-под коры нитями, напоминающими артерии. Они, как пиявки, впивались в его кожу, начиная пульсировать, что-то закачивая в него. Лицо парня постепенно обрело здоровый вид, а позже он открыл глаза. Все раны зажили. Плачущий от счастья старейшина бросился обнимать сына. — Ничего себе. Раз оно парня с того света вытащило, то, получается, оно могло всем помочь избежать многих бед? — Получается, что да. Но, как я сказала, алчность ищет в бескорыстии то, что в итоге приводит только к разрухе. О произошедшем чуде с деревом и сыном старейшины узнали ближайшие поселения. Вскоре к дереву прибыли жители других деревень. Кто-то привозил безнадёжно больных детей, кто-то сам желал излечиться, лишившись руки или ноги: ковылял сюда с надеждой вернуть прежнее состояние. И дерево им помогало. Его отростки выползали из-под коры, впивались в тела. Те, кто испытал на себе данную процедуру, говорили, что пережили ощущения, будто они перерождаются, и вся слабость и усталость уходит вместе с болезнями, а потерянные конечности впоследствии отрастали в течение недели. Молва о дереве распространилась далеко, и наступило время, когда начали приезжать странники из далёких мест. Они все — безнадёжно отчаявшиеся, каждый болен чем-то неизлечимым. А дерево избавляло их от недугов. Слухи о чуде поползли по миру с такой скоростью, что вскоре от нахлынувшего народа деревня стала городом: одни переселялись сюда навсегда; другие, торговцы, видели в этом выгоду, обосновывались здесь. Так бедное и никому неизвестное поселение стало очень известным городом. — И как же оно называлось? Ну, поселение это? Точнее, уже город… — Хилимокта. С каждой неделей туда прибывало всё больше и больше народу, и в один день нашёлся тот, кто решил: «а почему такое чудо должно задаром раздавать всем исцеление?» Этот кто-то не мог принять факта, что, во-первых, все берут и получают избавление от болезней бесплатно, а во-вторых, такая золотая жила пропадает зря. И вот он сговорился с другими, кто думал также, и в итоге предпринял попытку прибрать растение к своим рукам. Пообещал людям, которых собрал, несметные богатства, если они помогут ему. И они, объятые жаждой денег, устроили бойню. Вся стража была уничтожена, а старейшина убит. Его место занял тот самый, кто организовал узурпацию. Приказал своим новым подданным никого к дереву не подпускать, пока не завершится строительство стальной коробки, которая ограждала дерево от нежелательных лиц. И после этого у каждого, кто желал исцеления, велел брать баснословное количество денег. Произошла попытка восстания, но безуспешно. Эрика слушала её с открытым ртом, представляя каждую описываемую сцену. А Готинейра продолжала: — Вскоре территория вокруг багрового древа обросла стенами, была воздвигнута целая крепость, и только больные, имеющие деньги, могли пройти. Но слишком много прибывало народу, и, в конце концов, десятки тысяч отчаявшихся, прибывших в Хилимокту для излечения, узрели, что новый правитель не позволит им этого сделать задаром. И началась та бойня, которую помнит лишь остаток багрового дерева и те единицы, кто выжили тогда и поведали эту историю. Людям было нечего терять, они попытались с силой прорваться в крепость, но армия истребляла потоки неугодных. Но людям не было конца. Ужас шёл днями и ночами, и спустя дни у высоких стен количество мёртвых стало настолько огромно, что по ним, как по горе, можно было взобраться. Так и делали. И тогда уже сами солдаты бежали, не в силах унять прибывающих больных, потому что солдат становилось всё меньше, а отчаявшихся — больше. — И тут девушка вдруг замолкла, смотря пустым взглядом в сторону стеклянной коробки, где было маленькое багровое деревце. — Готи, ты в порядке? Эрика дотронулась её руки, из-за чего черноволосая вздрогнула. — Да, я в норме. Задумалась. Опять. — Безэмоциональное лицо вновь стало прежним, вернулась прежняя сосредоточенность во взгляде. — Кто-то из стражи бежал, — девушка продолжила рассказ, — а остальные оказались зверски растерзаны разъярённым людом. Не удалось скрыться и узурпатору, новому старейшине, который, сидя на нижних этажах замка, жалко стонал, обнимая горы монет. Но когда все ворвались внутрь, то первым делом нашли его, и, объятые неистовой ненавистью, принялись голыми руками отрывать от него куски, тем самым убив. Даже кости ломали и дробили камнями. Так сильно, превозмогая болезнь, слабость, ненавидели того, кто не позволял беднякам дотронуться до чуда, предназначенного в первую очередь для всех. Предназначенного для благодетели, а не для алчности. Но к тому времени это не имело значения. Очень много прибывших, слишком долго ждавших, потеряли рассудок и побежали к той стальной коробке. Стачивали об неё ногти до крови, били руками и ногами, предпринимая тщетные попытки разломать. Неизвестно, как им удалось это сделать, но коробка пала, и перед их глазами предстало то, ради чего пролилось столько крови. Бедолаги ринулись к дереву, желая излечиться, но как небольшое растение может одновременно помочь десяткам тысяч больных? Теперь они не позволяли другим братьям по несчастью подойти к дереву, убивая друг друга, тех, кто дни назад помогал им взять крепость. Легионы отчаявшихся начали истреблять сами себя, ведь на всех не хватит дерева. Вернее, места рядом с ним. А ждать никто не хотел. Но нашёлся тот, кто одним сильным ударом топора разрубил дерево надвое. Так оно и погибло, не доставшись никому, потому что, как сказал дядюшка Лин, «дар, посланный свыше», не смогли принять по достоинству, обратив это чудо исцеление сперва в товар, а после и в собственную погибель.