Я терпеть тебя не могу, Джонсон!

Салли сидел в своей пустой квартире. Тишина была такой густой, что её можно было резать ножом. У него не было родителей, которые могли бы его отругать или поддержать, и в этот момент одиночество казалось почти осязаемым. Фотография продолжала жить своей жизнью в сети, уничтожая остатки его репутации. Внезапный, громкий стук в дверь заставил его вздрогнуть. Салли не спросил «кто там». Он просто открыл. На пороге стоял Тревис. Вид у него был безумный: куртка порвана, на скуле наливался свежий синяк — видимо, отец уже успел «причастить» сына перед тем, как тот сбежал. Тревис вошел в квартиру без приглашения. Они долго стояли друг напротив друга в прихожей, тяжело дыша. — Ну что, доигрался в доброту? — прошипел Тревис, и его голос сорвался на крик. — Ты видел, что этот твой патлатый урод сделал?! Он нас уничтожил! — Это ты во всем виноват! — Салли взорвался, толкая Тревиса в грудь. — Если бы ты не потащил меня в ту библиотеку, если бы ты не лез ко мне на крыше... Ларри бы никогда так не поступил! — Ларри — подонок! А ты — просто жалкая жертва! — Тревис замахнулся и ударил Салли по плечу. Салли не остался в долгу. Накопившаяся за две недели ярость, страх и боль выплеснулись наружу. Он набросился на Тревиса, и они сцепились, повалившись на пол в гостиной. Это не была красивая драка — они кусались, царапались, били друг друга куда попало, вымещая всё отчаяние этого мира. Салли сорвал с себя маску, чтобы она не мешала, и впился пальцами в воротник рубашки Тревиса. В какой-то момент силы иссякли. Они лежали на ковре, тяжело дыша, со ссадинами и кровью на лицах. Злость ушла, оставив после себя выжженную пустыню и странное, болезненное возбуждение. Как в песне "Дайте танк!": «драки влюбленных кончаются оргиями». Тревис приподнялся на локтях, глядя на изуродованное, но сейчас такое живое лицо Салли. Без лишних слов он притянул его к себе. Это было грубо, отчаянно и остро — поцелуй, в котором смешался вкус крови и абсолютного безразличия к тому, что будет завтра. Всё, что имело значение — это другой человек, который прошел через тот же ад. То, что произошло между ними в ту ночь на полу гостиной, было актом взаимного спасения и мести всему миру сразу. Комната была залита бледным светом луны. После той безумной, отчаянной ночи, когда боль драки сменилась жаром близости, внутри наступила странная, пугающая пустота. Салли лежал на плече у Тревиса, глядя в потолок. Он чувствовал каждое движение блондина, слышал его прерывистое дыхание. — Они не оставят нас в покое, Сал, — прошептал Тревис, и в его голосе не было страха, только бесконечная усталость. — Мой отец, школа, Ларри… Они всегда будут смотреть на нас как на мусор. Та фотография… она никогда не исчезнет. Салли молча провел рукой по своим шрамам, которые больше не прятал. — Я знаю. Мир сломался, Тревис. И мы сломались вместе с ним. Тревис повернулся к нему, и в его глазах блеснули слезы. — Я не хочу бежать. Я устал бежать. Я просто хочу, чтобы всё это прекратилось. Прямо сейчас. Пока нам… пока нам хорошо вместе. Салли посмотрел в его глаза и увидел в них отражение своего собственного желания. Уйти на пике, пока они чувствуют друг друга, а не ненависть толпы. Они действовали спокойно, почти торжественно. Салли достал из аптечки всё, что копилось там месяцами — тяжелые успокоительные и рецептурные препараты, которые помогали ему спать после операций. Тревис принес с кухни бутылку крепкого вина, которую Салли хранил «на крайний случай». — Вместе? — спросил Тревис, протягивая Салли горсть таблеток. — До самого конца, — ответил Сал. Они выпили всё до последней капли, запивая горькую химию терпким вином. Салли надел свой протез в последний раз — не для того, чтобы спрятаться, а чтобы уйти тем, кем его знал этот мир. Но Тревис мягко остановил его руку. — Не надо. Я хочу видеть тебя. Настоящего. Салли оставил маску на прикроватной тумбочке. Она больше не была ему нужна. Они легли на кровать, тесно прижавшись друг к другу. Салли чувствовал, как сознание начинает медленно плыть, как веки становятся тяжелыми, а комната плавно растворяется в темноте. — Тревис… — тихо позвал он. — Я здесь, Сал. Я держу тебя. — Мне не страшно. — И мне. Их пальцы переплелись в замок. Дыхание Тревиса становилось всё реже, пока не превратилось в едва уловимый вздох. Салли почувствовал, как тепло чужого тела начинает медленно уходить, и последовал за ним в ту самую бездонную тишину, где нет ни боли, ни предательства Ларри, ни жестокости отца. На следующее утро, когда полиция вскрыла дверь квартиры, они нашли их именно так: двое парней, которые не нашли места в этом мире, но нашли друг друга в самом конце. На тумбочке рядом с пустой бутылкой лежала маска-протез, а на экране телефона Ларри всё еще горела та самая злополучная фотография, которая теперь не имела никакой власти над теми, кто выбрал вечный сон.