Дверь по соседству

      Скрываясь под тонким капюшоном и пряча остатки тепла своих рук в карманах куртки, он выбрел на старую многоэтажку, погруженную в густой белый туман и отзвук стучащих колес железной дороги. Ведомый желанием скорее возвратиться домой он не стал выжидать на улице, примостившись возле входной двери подъезда, — немедля, взлетел на второй этаж, стуча в дверь и стряхивая с волос прозрачные капли дождя. Он недовольно скривил лицо, когда его встретила, шаркая любимыми глупыми тапочками в форме акул, встревоженная подруга, быстро схватившая за запястье и уводящая в сторону лестничного пролета.       — Сяо, дурак, не стой здесь, — Тао быстро спускается, заводит под лестницу и осторожно выглядывает, посматривая на дверь. — Если тебя заметит дедушка, будет не круто.       Алатус усмехается. Он отлично помнил, что каждый поход к Ху всегда заканчивался полуночными посиделками и размышлениями о человеке и концепции его души: было интересно выслушивать мысли дедушки Тао, но спокойно принимать всю звучащую информацию из его уст на трезвую голову было в общем невозможно. Да и в настоящее время Сяо не был готов ни морально, ни физически к подобному способу отвлечения от грызущих проблем и полному погружению в идею аксиологии.       Фыркая, он прячет руки в карманах, оставляя выглядывать только большие пальцы и ощущая приятный контраст температур.       — Как он вообще?       — Терпимо, давление только скачет, — Тао вновь прячется за лестницей, облегченно выдыхая, и бросает оценивающий взгляд сверху-вниз. — Ты сам не лучше него. Температуры нет?       Уворачиваясь от тянущейся ко лбу ладони, Алатус брезгливо бросает:       — Будь, я не приковылял бы сюда.       — Кто тебя знает, ты баран упертый, — снимая сумку с плеча и заглядывая внутрь, Тао некоторое время перебирает содержимое, продолжая говорить: — Заболеешь, так тебя силком не затащишь к врачу. И с таблетками не в ладу: чуть что, только и знаешь один пен… пар… парацетамол. Тьфу ты, кто вообще может это выговорить, — замолкает, когда на лестнице раздается внезапный крик, но быстро приходит в себя. — Суть не в этом, тебя лечить надо. Нормальной и верной медициной.       — Сама же доверяешь только народным методам.       — Это другое!       Тао высоко задирает подбородок и недовольно воротит голову; минута, и уже вытягивает перед собой сумку, причитая о безалаберности Алатуса и бросая проклятия в сторону преподавателей кафедры, нагрузивших бумагами перед сдачей проектов и долгов, чье количество росло каждую неделю в геометрической прогрессии. В то же время, на фоне личных проблем вся учеба лично для Сяо казалась не такой трудностью, на которую можно было с полной уверенностью забить и лишь изредка жаловаться просто из принципа и привычки.       Будь, конечно, ему кому жаловаться.       — Нет, мне все же не нравится твое лицо, — смотря с сомнением, произносит Ху, — может, останешься? Одна ночь — я спокойна.       Сяо коротко мотает головой.       — Две?       — Тао, я не кормил кота.       Замолкая и закрывая глаза, Ху делает глубокий вдох. Сяо отлично знает, что последует далее, и не сопротивляется, когда его вновь хватают за руку и ведут вверх по лестнице к той же квартире, от которой несколькими минутами ранее уводили. Подставляя палец к губам, Тао грозно шикает и останавливается в прихожей при звуке шаркающих тапочек в гостиной, — поспешно выталкивает Алатуса перед собой, помахивая рукой, чтобы он скрылся скорее, и натягивает широкую, тяжелую улыбку, когда смотрит вглубь коридора и отвечает на настырные вопросы дедушки. Сяо, немедля, скрывается за дверью и присаживается на кухонный табурет, вжимаясь в стену и устремляя взгляд на ядовитый, почти рассеявшийся туман, сквозь который виднелись спешащие домой измотанные люди. Поджимает ногу и укладывает поверх голову, приобнимая себя.       Темно. Сяо кусает щеку и поднимает с подоконника конфету, вертя меж пальцев.       Горько. Так же отвратительно на вкус, как когда он вернулся домой днем ранее и заставил себя съесть хоть что-нибудь, лишь бы не чувствовать зудящую боль в животе.       Холодно. Сильнее прижимает ногу, тщетно стараясь выбросить из головы прошедшую бессонную ночь и все мысли, непременно возвращающиеся к предзакатной горе.       — Будешь чай?       Тао заходит, поджав губы, и включает светильник. На немой ответ Сяо только пожимает плечами, ворочая голову и наполняя чайник водой из-под крана.       — Точно не останешься? Посмотрим фильм, приготовим пирог, я не знаю...       Ее голос сквозит горечью и мольбой, но Сяо вновь произносит: «Я не могу». Он готов остаться, завалиться в большую кровать и слушать глупые, бессвязные рассказы до самого утра; помогать в уборке или потреблять рюмку за рюмкой, пока из уст дедушки не вылезут все новые мысли о ничтожности антропоцентризма; но Сяо не сейчас. Меньше всего на свете ему хочется, чтобы кто-то слушал его собственные переживания и рассуждения, граничащие с глухой болью под ребрами и предательской слабостью во всем теле. Он не ручается, что при попытке кого-то выведать у него накопившееся, он не выльет все дерьмо, что принял на себя ранее, и не навредит кому-то еще — цепная реакция, которую желательно избежать всевозможными способами и остановить на собственной персоне. Не хочется страданий за него или из-за него. Но Сяо смешно. Ему отлично известно за столько лет, что Тао все было ясно с одного только взгляда, когда она открыла дверь, после зазывая к себе. Синдром спасателя, от которого стоило начать избавляться, пока не стало слишком поздно для них обоих, и от которого Сяо почти ушел, не погрязнув ночью в своей голове и настойчиво бьющей мысли: «Может он не специально?»       Надежда. Хочется услышать подтверждение хотя бы чему-то надуманному или поверить в лучшее. Просто не остаться в губительном одиночестве, изворачивая все по новой и находя самые безобразные разъяснения произошедшему.       Растерян. Нужна помощь. Много помощи. Страшно. Он готов съесть самого себя, если ничего так и не расскажет. Не может. Боится загубить близкого человека, подобно одной мрази. Сжимает в руках протянутую кружку, пряча на дне ее задумчивый взгляд. Рискнуть. Если он выскажет все, то будет отличаться. Не повторит чужой ошибки, замалчивая. Лучше так, чем ничего не попробует.       Он же не ошибается?       — А если ты попросишь Альбедо? Уверена, он не откажет в помощи.       Сяо откидывается назад и бьется головой об стену, беззвучно шипя в зубы.       — У него нет ключей, — вспоминается собственная связка, часть которой была собрана некогда самим соседом, — и я... не хочу, чтобы он появлялся в моем доме.       — Что у вас случилось? — словно предчувствуя, Ху достает из дальнего шкафчика темную бутылку, подходя и подливая Алатусу в кружку.       — Ничего, просто...       Обжигая небо чаем, Сяо брезгливо морщит лицо. Ром.       — Не давись.       Тао присаживается рядом, сжимает рукой коленку, другой теребя края этикетки на бутылке, и нерасторопно моргает.       Сяо осторожно выдыхает, закрывая глаза:       — Я его не понимаю…       Звеня ключами и поднимаясь вверх, он упирается в массивные мешки, выставленные на лестничную клетку. Пробирается к квартире и не отводит взгляда от чужой прихожей, освещенной только тусклой лампочкой; прихожей, что кажется необычайно просторной несмотря на раскинутые темные пригоршни. Чувствует неприятное покалывание во всем теле, когда замечает лихорадочно перебирающую тряпки в углу соседку и открытый, напрочь пустой комод.       — Что вы делаете?       Не поворачивая головы, долгое время молча, женщина бросает брезгливое: «Убираюсь» и поспешно скрывается за углом, оставляя после себя только тяжелый воздух, что грузным камнем оседает в легких, сковывая дыхание.       В памяти не остается ничего: Сяо находит себя вновь, когда, склонившись над раковиной, слушает шум бегущей по рукам еле теплой воды из-под крана и упирается лбом в холодное зеркало. Устало глядя через время на свое мутное отражение, он несколько раз проводится по лицу и не обращает внимания, когда глаза покрываются неприятным зудом и покраснением.       Вынимает из заднего кармана телефон и заправляет намокшие пряди волос, выходя в коридор.       Стуча по экрану, он боится опустить взгляд вниз, невольно увидеть набранный им по инерции текст и стереть в последствии.       Он, честно, просто устал копаться в своей голове и строить бесконечные догадки, граничащие с безумством. Он отлично осознает, что все происходящее неспроста и исчезновение Альбедо — тоже; но чертовски неприятно и неясно почему Кайдепринц не подумал поделиться с ним своей проблемой, скрывшись бесследно и не попрощавшись. Возможно, только лишь возможно, но Альбедо заранее знал, что, открыв правду, он оставит неподъемную ношу для Сяо, погубив его. Знал и то, что поездка на гору была последней проведенной совместной минутой, которая в итоге обернулась крахом для обоих — единственное, что не удалось в точности предсказать и предотвратить.       Сяо кажется, что и хорошо, что он видел Альбедо перед самым отъездом. Не было того самого грустного мгновения, той самой тягучей последней встречи, после которой, прекрасно знаешь, что нет ничего. Они расстались на той ноте, когда еще веришь, что встретишься в грядущий день: на клетке, на работе — где угодно, но обязательно встретишься. И может так, может они и правда скоро вновь встретятся. Разложат все по полкам, выскажут все друг другу и просто найдут то самое упоение и спокойствие, что чувствовал Сяо, находясь все это время рядом с ним.       Сяо смешно, но, кажется, разговоры с Ху Тао действуют на него слишком положительно. @yaksha_latus, 23.04 береги себя