Дверь по соседству

      Душно. Альбедо придерживает пальцами горловину водолазки и громко сглатывает подступающую тошноту, стараясь вдыхать воздух совсем понемногу. Шумно. Его голова кружится от набивающихся мыслей, что нескончаемым потоком тревожат его уже столь продолжительное время, пока ноги подкашиваются от непомерной усталости и долгого бездействия. Ярко. Он до боли прикусывает щеки, щуря глаза, и тактично молчит, когда его толкают в плечо, уводя из толпы в тень высоких деревьев, рассекающих кладбище на две неровных части начала и конца извилистого пути жизни.       — Ты как? — Алиса поправляет солнечные очки и всматривается в поникшее лицо Альбедо. Ее ладонь скользит по спине и осторожно сжимает плечо. — Можем уехать в любой момент, только скажи.       Кайдепринц потирает лоб, вертя головой.       — Давай немного подождем. Они должны скоро закончить.       Вынимая сигарету из пачки, передает одну Алисе, но слышит задумчивое: «Не поймут» и подносит к своим истерзанным губам. Он шумно выдыхает, прикрыв глаза, и глупо усмехается в чистое голубое небо.       Если где-то там есть бог, Альбедо хочет надеяться, что он не позволяет сильно изнуряться в глубинах ада над его когда-то дорогим человеком.       Нет. Не так.       Дорогим человеком и сейчас.       Сколько вреда и обид не было бы причинено, Кайдепринц никогда не смог бы отрицать тот очевидный факт, что Альберих сыграл в его жизни, пожалуй, самую главную роль. Именно он сформировал из него личность со своими собственными, никем не навязанными, целями и взглядами на жизнь.       — Он искал тебя, все хотел поговорить.       — Знаю, — Альбедо тушит остатки сигары о кожу и прячет вместе с руками в карманах брюк. — Поехали? Все же я слишком устал.       Под пристальным взглядом Алисы Кайдепринц огибает толпу и подходит к каменной кенотафе, бережно проводя пальцами и беззвучно шепча. Боясь приподнять полуопущенную голову, вслушивается в приглушенные голоса за спиной и скалит зубы.       Пусть все говорят, что угодно — его не ебет ни одно их слово, ни одно полученное соболезнование, ведь он прекрасно, в отличие от остальных, осознает, что произошедшее — лучший исход, который мог быть.       Нет, честно, он рад, что все, наконец, кончено. Нет больше миазм, дерьма и проблем, извечно преследующих Альбериха по пятам, куда бы он ни шел; нет той агонии, что каждый раз сжимала его грудную клетку с новой силой, перекрывая дыхательные пути, пока Кайдепринц не откапывал в сумке очередной кончающийся баллончик аэрозоля и всовывал в дрожащие руки друга, негромко матерясь. Дурной обычай, проложивший начало привычке везде брать с собой аптечку.       Нашли и свой конец семейные перипетии с последующими сборами в спальне Альбедо и долгими ночевками, длящимися когда-то днями, а бывало и неделями: Кэйя до конца упорствовал возвращению домой, желая сильнее вывести родных из себя и увидеть истинный лик отношения к нему — своеобразная проверка, за которую он каждый раз получал строгий выговор и тяжелые вздохи друга, выпроваживающего вновь из своей квартиры (мечтая скорее остаться одному, больше всего Альбедо всегда мечтал налаживания в духовном мире Альбериха в чем, впрочем, он ни за что бы не признался).       Нет больше и никогда уже не будет глупых противоречий Кэйи, не следующему своим же словам забить на чужие желания, действия и жить: «Чисто для себя». Альбедо не знает почему, но именно этот человек, не задумываясь, пошел за ним следом в медицину, не раз жалуясь на сложный материал, и на обыденный вопрос зачем он все же так поступил, уворачиваясь от ответа. Но не только это: Альберих не единожды порицал большие «компашки», поддерживая рассуждения Кайдепринца о их изматывающем эффекте для эмоционального фона, и кидал многозначительные взгляды им вслед, а в конечном итоге самого себя. И, если по началу Альбедо мирился с его новыми знакомыми и нередко сам подавал идею прогуляться с ними в минуты занятости, то впоследствии он не знал как вытащить друга из трясины, в которую его завели. Часто возникающие ссоры на ровном месте играли на нервах все обильнее, а Альберих казался непривычно агрессивнее, посылая «друга» как можно дальше и обвиняя во всех ошибках мироздания. И Альбедо было плевать — он почти смирился с концом их общения на подобной ноте, — пока Кэйя внезапно не возвращался, приговаривая: «Я завязал», а после по новой вел ту же шарманку, забывая свои совсем недавние слова. Альберих глупо и, казалось, против воли плясал под чужую дудку, выполняя любые указания, что в конечном счете стали для шокированного Альбедо той еще головной болью в виде полицейского участка и последующего исключения.       Спустя время Кайдепринц все же узнал настоящую предысторию произошедшего и тех самых «знакомых», но принять и простить он больше не мог — от сил и желания прощать не осталось ничего.       Альбедо громко выдыхает и с улыбкой присаживается в машину, откидываясь назад и улавливая расплывчатый силуэт в боковом зеркале. Протирая влажные глаза краем накинутой рубашки, он дожидается родственницы, пряча лицо в копне пшеничных волос и старательно поджимая трясущиеся губы. Холодно. Невероятно холодно. Альбедо делает частые вздохи и кусает ногти — обещает себе прекратить, остановиться, но не может. Алиса молчит, не произносит ни слова: знает, что сделает только хуже; знает, что только с ней он может быть честен. Она протягивает несколько салфеток и осторожно, с давно позабытой материнской заботой поглаживает его коленку, срывая с уст очередной болезненный стон.       Подъезжая к дому, Альбедо медлит подниматься наверх: замазывает покраснения припасенной тоналкой и несколько раз вертит лицом перед зеркалом, — боится вызвать в ребенке подобные чувства, отлично помнит насколько Кли восприимчива и зависима от чужих эмоций.       Вместо любимой сестры его встречает менее любимая, точнее никогда не, мать, и он давится воздухом. Воротит голову, когда слышит зов к общему столу и видит едкую, со всей присущей ей ненавистью, улыбку; но Алиса смотрит с долей надежды и слабо держит за запястье — Альбедо покорно прослеживает на кухню, присаживаясь и сжимая в руках пустую фарфоровую чашку — любимый мамин и ненавидимый им с детства чайный сервиз. Единожды смотрит на открытое нараспашку окно и искренне надеется, что кто-то его закроет.       — Как Кли? Ты писала, что ей было плохо, — Алиса отрезает небольшой кусок пирога и подставляет тарелку Альбедо, слыша сдавленное: «Не надо» и забирая себе. — Ее только недавно рвало, боюсь, как бы не стало хуже.       — Все позади. Она давно видит десятый сон.       — Хорошо.       Альбедо устало зевает и вмиг прикрывает ладонью рот, когда Рэйндоттир смотрит на него.       — Ты не говорила, что приедешь, — откашливается Алиса. — Рэйн, если у тебя здесь дела, могла перепоручить их мне.       С минуту молча, Рэйндоттир встает за чайником. Альбедо поспешно сглатывает, когда она незримо для родственницы, вырывает из его рук тару и льет до краев кипяток.       Альбедо ненавидит горячий чай, но она, конечно, об этом не помнит.       — Мои дела только мои, — безразлично бросает в сторону и делает глоток, — И в первую очередь я хотела видеть сына. Так почему ты не отвечал на мои звонки?       — Я не мог…       Отламывая край пирога, Алиса закидывает ногу на ногу и незаметно пинает Альбедо под столом, заставляя умолкнуть.       — Ему было не до этого, так что не злись.       — Алиса, не прикрывай его. Мы разберемся без твоей помощи.       Отвратно. Альбедо сцепляет руки вместе и потирает онемевшие пальцы в попытке согреться.       — Упаси боже лезть в ваши отношения, — усмехаясь, Алиса наклоняется вперед и с силой давит острием вилки на дно тарелки, — но знай, если бы я и вправду лезла, то, делала это гораздо изящней.       Щурясь и смачивая горло, Рэйндоттир пожимает плечами: — Так попробуй.       — Альбедо, выйди.       — Сидеть.       Хватаясь за лицо и потирая переносицу пальцем, Альбедо опускает голову ниже. Нога предательски трясется, когда он пытается встать, вновь падая на стул.       Только бы это кончилось. Только бы Кли не проснулась.       Алиса встает из-за стола, ловя сдавленным горлом воздух.       — Следи ты за своим ребенком, поняла бы меня, — Рэйндоттир не ведет бровью, когда за спиной раздается звон посуды. Отпив, она откидывается назад, сжимая руки в замке. — Не ты ли всегда боялась, что она пойдет по его стопам?       Альбедо закусывает губу, когда ощущает скрестившиеся взгляды на себе.       — Ты, Рэйн, мне зубы не заговаривай, — цедит Алиса. — Единственное, чего я не хотела, так чтобы моя дочь росла в такой же тирании. Так что прибереги свои нелепые сентенции для кого поглупее.       — Эгоистка.       — Да, я самая, — Алиса гордо вскидывает голову, когда Альбедо хватает ее за руку, опуская очередную тарелку, — и с такими казуистами дискутировать не собираюсь.       — Не удивлюсь, если малышка Кли вырастет меркант…       Альбедо подскакивает из-за стола, привлекая всеобщее внимание, и нервно сжимает край скатерти. Преодолевая зудящую боль в голове и ногах, он гневно сплевывает в сторону. Поднимает охмелелый взгляд вверх и выговаривает сквозь стиснутые зубы:       — Может хватит? Вы обе ничего нового не добьетесь, так хотя бы закройте рты и подумайте о ребенке за стеной, если на меня вам плевать.       Падая все ниже и ниже, словно намереваясь удариться о самое дно, столкнуться с необратимым, он продолжает говорить, пока не отшатывается назад и упирается в подставленное плечо Алисы. Громко и прерывисто дышит, закрывая глаза на считанные секунды, и чувствует отталкивающую руку — присаживается обратно, опуская голову, и прячет лицо в холодных, вспотевших ладонях. Не следит за происходящим, но отлично слышит, как сметаются осколки разбитой посуды, оставляющей после себя только тень истерзанной морали и сломленной души. Рэйндоттир повторяет укоры, и Альбедо, тихо смеясь, поднимает на нее взгляд. «Я никто, — немеющими пальцами касается ледяной поверхности чашки, роняя и проливая на белую скатерть, — спасибо, мам».       Душно. Алиса зовет из-за спины, и он спокойно встает, расправляя рубашку и пряча руки в карманах. Покорно прослеживает на балкон, вынимая по просьбе зажигалку, и отходит к стене. Шумно. Выглядывая наружу, Алиса долго молчит, вслушиваясь в совсем далекие крики и смех. Ярко. Постепенно зажигающиеся фонари и свет в домах слепят глаза, и Альбедо сонно зевает.       Как же он устал.       — Мышонок, — голос Алисы доносится словно через пелену, и потому Альбедо отзывается не сразу, — прошу, уезжайте...       Сбрасывая окурок в окно, она не поворачивает головы и, немного медля, выговаривает просьбу; Альбедо понимающе кивает, утыкаясь в чужое хрупкое плечо, и закрывает глаза, когда ощущает успокаивающее, родное касание лба.