Осколки памяти

      Больница пахла антисептиком и болью. Именно болью — терпкой, металлической, вязкой. Этот запах въелся в стены, в белые простыни, в саму кожу. Эмили пришла в сознание на третий день. Первым ощущением была всепоглощающая, тупая боль в животе, стянутом тугими бинтами. Вторым — ледяная пустота внутри, будто кто-то выскоблил её душу острым ножом.       К ней приходили — директор Шармбатона с лицом, как изваяние из песчаника, строгая целительница, какие-то чиновники из Министерства магии Франции. Их голоса доносились сквозь ватную пелену, окружавшую её сознание.       «...нападение Пожирателей...»       «...тебе повезло выжить...»       «...твой патронус поднял тревогу...»       Она молчала. Слова застревали в горле колючим комом. Она спрашивала только об одном, раз за разом, шепотом, в который вкладывала всю свою угасшую силу:       — Жюстин? Где Жюстин?       Взгляды становились уклончивыми. Целительница поправляла подушку. Директор кашлял. Ответы были расплывчатыми: «Всё выясняется», «Идёт расследование», «Девушка пропала без вести».       Правду она узнала от младшей сестры-целительницы, которая принесла ей зелье. Девочка с рыжими кудрями и несмышлёными, добрыми глазами, проболталась, думая, что Эмили уже всё известно.       — Ужас, что творится, — вздохнула она, ставя на тумбочку дымящийся кубок. — Бедная Жюстин Дюран. Выбраться из лап Пожирателей и... разбиться насмерть. Говорят, упала с самой высокой башни в северном крыле. Видимо, бежала от них и оступилась в темноте. Ужасная случайность.       Мир не замер и не рухнул. Он просто накренился, стал кривым и неуютным, как комната в кривом зеркале. Слова «случайность» и «оступилась» повисли в воздухе, такие же лживые и ядовитые, как улыбка того парня. Эмили не проронила ни звука. Она лишь повернулась лицом к стене, холодной и гладкой, как надгробие. Слёз не было. Была только титаническая, вселенская усталость и тишина, в которой отчётливо звучал последний смех Жюстин — чистый, звонкий, навсегда оборвавшийся.       Она знала. Это не была случайность. Это было убийство. Аккуратное, циничное, как удар кинжала в полумраке комнаты. И так же, как и тогда, она была свидетельницей. И выжившей. Снова.       Её выписали через две недели. Шармбатон встретил её шепотом за спиной и быстрыми, испуганными взглядами. Парня с голубыми глазами и ямочкой на щеке больше не было. Говорили, его срочно забрали родители — «по семейным обстоятельствам». Воздух в школе был пропитан непроговорённым страхом. Она пыталась писать Алексу, своему младшему брату в Хогвартс. Короткие, сбивчивые письма, в которых она пыталась предупредить, сказать что-то важное. Ответа не получила. Стена между ними, возведённая её обидой и его упрямством, оказалась прочнее, чем она думала.       Мир больше не пах пудрой и магией. Он пах ложью, страхом и пеплом. И она осталась в этом мире одна, с осколками разбитого зеркала своей памяти и тенью подруги, навсегда оставшейся на камнях высокой башни.

Три года спустя.

      Алекс шёл по холодному лесу, и ему казалось, что сама тьма вцепилась в него когтями и не желает отпускать. Это не был просто ночной мрак; это была живая, дышащая субстанция, тяжелая и вязкая, как деготь. Колючий туман, поднявшийся с болот, обжигал лицо ледяными иглами. Ветер, пробирающий сквозь голые ветви, не свистел — он выл, словно обезумевший призрак, и его порывы цеплялись за потрёпанный плащ, словно невидимые руки, пытающиеся удержать, оттащить назад.       Он шаркал ногами по промёрзшей земле, чувствуя, как гнев и отвращение поднимаются по пищеводу кислым комом. Почему он? Почему не Великий Избранный, не сияющий герой со шрамом-молнией на лбу? Потому что для этой грязной, тёмной работы — поисков крестража, этого клочка души самого Тёмного Лорда — была нужна не доблесть, не чистота помыслов. Нужна была его кровь. Проклятая, тёмная, наследственная кровь.       Он ненавидел это. Ненавидел всей душой. Он терпеть не мог вязнуть в этих семейных дрязгах, в болоте старых интриг, предрассудков и обязательств, которые тянулись за ним, как кандалы. И, как всегда, в самом центре этого болота, как ядовитый цветок, была замешана его сестра. Он ненавидел свою семью, особенно её. Ненавидел эту идеальную, холодную, бездушную куклу, которая смотрела на мир стеклянными глазами и видела в нём лишь холодную тьму.       С белой, чистой, выжигающей душу завистью он вспоминал Уизли. Их дом, «Нора» — шумный, тесный, пропахший домашней выпечкой и порохом от взрывающихся волшебных штуковин. Там братья могли драться, кричать, спорить и выражать свое разное мнение, но он видел, как они смотрят друг на друга — солидарно, с огнём в глазах. У них, конечно, тоже были свои скелеты в шкафу, но их родственники были… живыми. Адекватными. Они не пытались принести друг друга в жертву ради призрачной идеи.       Алекс остановился, прислонившись лбом к шершавой коре старого дуба. Холод дерева проникал внутрь, усмиряя горячку в висках. Он был орудием. Инструментом в чужих руках. И самое ужасное, что он понимал — чтобы победить тьму, ему приходилось погружаться в самую её гущу, и с каждым шагом он боялся, что однажды не сможет выбраться обратно, что тень поглотит его без остатка.       Он сделал последнее усилие и, сдавленным хлопком аппарировав, вынырнул из давящей лесной тесноты в не менее давящую узость гостиной в доме №12 на Гриммо. Воздух здесь был другим — не сырым и живым, а спёртым, пропитанным запахом старой пыли, воска для полировки и непроговоренных секретов. Особняк Блэков, даже очищенный от самой осязаемой скверны, всё равно дышал паранойей и призраками прошлого. Теперь, став штаб-квартирой Ордена Феникса, он наполнился приглушёнными разговорами, шепотком за закрытыми дверями и тяжёлыми взглядами, которые, как показалось Алексу, на мгновение задержались на нём. На нём — и на его сестре.       Эмили стояла у высокого окна, затянутого паутиной трещин, словно наблюдая за чем-то на унылой улице. Её поза была знакомой — тот же застывший, негибкий стержень вдоль позвоночника, что и у него. «Мы похожи, хоть и отрицаем это», — мелькнула у Алекса невольная мысль. Он видел, как напряглись её плечи, когда в комнату вошёл Дамиэн. Старший брат Жюстин.       Собрание Ордена было бурным. Обсуждали крестражи, тактику, потери. Альбус Дамблдор говорил о необходимости жертв, а Кингсли Шеклболт — о растущем влиянии Пожирателей в Министерстве. Алекс, всё ещё чувствуя на себе холод леса, ловил обрывки фраз, но мысли его возвращались к сестре. К тому, как она замерла, услышав знакомое имя.       — ...и до сих пор нет никаких зацепок по медальону, — голос Северуса Снейпа резал воздух, как лезвие. — Наши информаторы молчат. Или мёртвы.       В этот момент Дамиэн, до этого неподвижно стоявший у камина, резко повернулся. Его молчание, тяжёлое и взрывное, наконец сорвалось. Он направился к Эмили, его шаги отдавались гулко по старому паркету. Разговоры стихли. Все замерли.       — Это из-за тебя! — его голос не громыхал, он был низким, хриплым, полным такой нечеловеческой боли, что по спине у Алекса пробежали мурашки. — Ты была с ней в тот вечер! Почему не предупредила кого-то из взрослых? Почему не рассказала всё сразу, как очнулась? Ты просто сбежала и отсиживалась в своей безопасности, пока мою сестру… Ты просто трусиха! Жалкая, ничтожная трусиха!       Алекс увидел, как Эмили не вздрогнула. Напротив, она будто вросла в пол. Он знал эту её черту — способность обращать боль в лёд.       — Ты не любил её, — её голос прозвучал тихо, но каждое слово было отточенным лезвием. Оно разрезало тяжёлый воздух, заставляя Дамиэна замереть. — Тебе было на неё плевать. Ты был слишком занят своими делами, своей карьерой в Министерстве. Если бы ты не был таким равнодушным к её страхам последние месяцы, если бы ты увидел, что с ней что-то не так, если бы ты был настоящим братом, возможно, ничего этого бы не случилось.       В комнате повисла звенящая тишина. Дамиэн, ослеплённый яростью, не думал. Его рука дёрнулась к палочке, но вместо неё пальцы нащупали что-то на полке рядом — изящный кинжал, лежавший среди прочих мрачных безделушек Блэков. Он резким, почти инстинктивным движением швырнул его. Не в неё. Но в сторону Алекса.       Время замедлилось. Алекс, всё ещё отрешённый, увидел летящее лезвие, но его тело не отреагировало. Он видел, как Эмили рванулась с места, её лицо исказилось не страхом, а яростью. Рывок — и она оказалась между ним и холодной сталью. Её рука взметнулась, чтобы поймать клинок за рукоять, но расчёт был неверен. Острая сталь с размаху впилась в ладонь.       Алекс ахнул — тихо, глупо. Он увидел, как алая, густая кровь брызнула на её одежду и закапала на потемневший паркет.       — Ты… — Дамиэн смотрел на неё с шоком.       — Я послала тебе патронуса, — прошипела она сквозь стиснутые зубы, сжимая окровавленную руку. Боль была невыносимой, но она смотрела прямо на него. — В ту ночь. Чтобы предупредить тебя, что мы в беде, что нужна помощь. Ты не пришёл.       — Враньё! — его голос снова сорвался на крик, но теперь в нём слышалась паника. — Я не получал никакого патронуса! И как же он выглядел, этот твой патронус, а? Докажи!       Она не ответила. Слова были бессмысленны. Вместо этого она закрыла глаза, и Алекс, заворожённый, увидел, как по её лицу пробежала судорога концентрации. А потом... потом из её окровавленной ладони, сквозь боль, вырвался сгусток чистой, сияющей энергии. Он завис в воздухе, пульсируя, а затем начал меняться. Вытягивался, обрастал чешуйками, каждая из которых сверкала, как настоящая платина. У него появились крылья.       Огромный серебристый дракон взмыл под потолок с невероятной грацией. Он пролетел несколько кругов, и его свет — не слепящий, а мягкий, проникающий в самую душу — разгонял мрачные тени особняка. Затем он плавно опустился рядом с бледным, как смерть, Дамиэном, склонил свою мощную голову и... выдохнул струю серебристого пламени. Оно не обжигало, а согревало, наполняя сердце странным умиротворением.       Эмили медленно подняла другую, нераненую руку. И дракон взревел. Это был звук, полный невыразимой печали и торжества непобеждённого духа. С этим рёвом он сгорел в ослепительной вспышке, оставив после себя лишь медленно растворяющиеся в воздухе искорки.       Больше говорить было не о чем. Дамиэн стоял, опустив голову, раздавленный. Эмили, сжимая окровавленную ладонь, вышла из гостиной, не глядя ни на кого. Она оставила за собой тишину, пахнущую кровью и чудом.       Алекс смотрел ей вслед. Впервые за долгие годы он не видел в ней холодную, чужую сестру. Он видел того самого дракона — раненого, но непокорённого. И в глубине души, под грузом собственных демонов, он почувствовал нечто, отдалённо напоминающее гордость. И страх. Не за себя. За неё. Игра, действительно, только начиналась, и теперь они были в ней вместе, по разные стороны баррикад, но связанные кровью, что оказалась гуще, чем они думали.