Один день изменивший всю мою жизнь

Перед тем как что-либо предпринять, Бел не торопясь повернулся и запер за собой дверь. Щелчок замка прозвучал особенно громко в напряжённой тишине комнаты. Он всё ещё молчал — будто наслаждался этим моментом. Потом, с каким-то особым вниманием, снова коснулся щеки. Там, где раньше была кровь, теперь осталась лишь тёмная засохшая полоска. Когда его пальцы скользнули по корочке, лицо принца озарила знакомая, безумная улыбка. Кончики его пальцев чуть дрогнули — предвкушение. Я сразу поняла: сейчас будет нечто. Он не спешит. Он играет. Он точно знает, что делает. Мне стало по-настоящему страшно. Сложно описать это чувство — как будто стоишь на краю, и под тобой не видно дна. Я пыталась собраться, но тело подчинялось с трудом. Сказать, что я паниковала — ничего не сказать. Единственное, что оставалось — попытаться достучаться до того, что осталось в нём от союзника. Если там хоть что-то ещё есть. — Бел... За что? — голос дрогнул. — Я же просто пыталась защитить тебя! Он молчал. Несколько шагов — и он уже стоит ближе. Слишком близко. — Шишиши... дууура. — Его голос дрожал, но не от страха. — У меня всё было идеально. Абсолютно. Потому что я — гений! — Он ткнул пальцем себе в висок. — А ты, мелкая дура, всё испортила. И вместе с планом — моё лицо. Он снова коснулся щеки, на этот раз — чуть сильнее, как будто специально напоминая себе о повреждении. — Это ведь было идеально... до тебя. — Его голос стал тише, но от этого только страшнее. Я не отвечала. Каждое слово звучало, как приговор. Но он всё ещё не начинал. И в этом молчаливом ожидании было что-то куда более пугающее, чем любой крик. Я больше не смела ему ничего говорить. Внутри всё сжалось. Я просто замерла, сжав зубы, решив — пусть делает, что хочет. Противостоять ему сейчас не было смысла. Я закрыла глаза. Была готова к боли. Или думала, что была. Вместо удара — резкое жжение. Где-то в боку. Я вскрикнула — и тут же зажала рот рукой. Открыла глаза — и увидела, как остриё стилета аккуратно касалось старой раны. Металл не вонзался, он лишь скользил по шраму, вызывая тупую, глухую боль. Рана ещё не затянулась, и кожа там была особенно чувствительна. — Шишиши… Видишь? — прошептал Бел почти ласково. — Даже твоя кожа помнит, как ты всё испортила. Он не смотрел мне в глаза. Он смотрел на свою «работу». Сосредоточенно. Как будто в этот момент я была не человеком, а ошибкой, которую нужно стереть. Я не шевелилась. Даже не моргала. Только дышала. И то с трудом. Затем Бел, как он любил, завёл мои руки за голову, ловко зафиксировав их своей тонкой, почти невидимой леской. Свободы больше не было — ни двигаться, ни обороняться. Леска туго врезалась в запястья, оставляя ощущение безысходности. Он медленно провёл остриём стилета по коже моей руки — не раня, а словно отмечая линию. Его лицо при этом было абсолютно спокойным, сосредоточенным. Пугающе спокойным. Я чувствовала, как напряжение растёт в груди, как каждая секунда становится длиннее и тяжелее. — Шишиши… — прошептал он, будто наслаждаясь моей реакцией. Я пыталась дышать ровно, не дать страху взять верх. Но как только он опустился к моим ногам и провёл холодным лезвием вдоль внутренней стороны бедра — по коже пробежала дрожь. Это был не порез — просто прикосновение. Но достаточно, чтобы кровь в жилах похолодела. Я закусила губу, чтобы не закричать. Он остановился, взглянул мне в глаза. Долго. Тяжело. Как будто ждал, когда я сломаюсь. — Ты знаешь, — прошептал он, — мне не обязательно убивать, чтобы получить удовольствие. Это напоминало игру двух безумцев. Он водил стилетом по моей коже, а ранки почти сразу затягивались, как будто смеясь над его стараниями. Но Бел будто входил в азарт: чем бесполезнее становились его действия, тем увлечённее он становился. Улыбка не сходила с его лица — искренняя, безумная, счастливая. Как у ребёнка, получившего любимую игрушку. Я не знала, что чувствую. Это было странно — смесь страха, возбуждения и чего-то необъяснимого. То ли от притупления боли, то ли от изнеможения, но я вдруг уловила: мне не хочется, чтобы он останавливался. Его одержимость затягивала, лишала воли, но и пугала одновременно. Минут через сорок движения Бела стали медленнее. Лоб покрывался испариной, дыхание сбивалось. Его руки уже не были так точны. И всё же он не останавливался, пока не сделал ещё несколько последующих штрихов — скорее механически, чем с прежним азартом. Наконец он остановился. На какое-то мгновение тишина заполнила пространство. Он убрал оружие и опёрся руками по обе стороны от моего лица. Тяжело дышал, а его глаза впивались в мои. Моё сердце билось слишком быстро, дыхание участилось — но теперь по другой причине. Это не была паника. Это было что-то другое. Бел усмехнулся, заметив румянец на моих щеках. Он наклонился чуть ближе, не прикасаясь, просто наблюдая. — Шишиши… тебе понравилось, да? — прошептал он почти ласково, но голос его всё ещё был пропитан безумием. Принц навис надо мной, тяжело дыша, и его лицо было так близко, что я чувствовала, как горячий воздух касается моей кожи. В его глазах всё ещё плескалось безумие — не дикое и жестокое, как прежде, а какое-то тихое, захватывающее, почти затягивающее, как омут. Я старалась отвести взгляд, но не могла — он буквально притягивал меня к себе. Его пальцы коснулись моей щеки, осторожно, почти нежно, хотя совсем недавно они же причиняли боль. Я чувствовала, как внутри меня всё смешивается: страх, обида, злость… и что-то новое, опасное. То, что я совсем не хотела признавать. — Ты всё ещё боишься? — голос его был хрипловатый, но в нём уже не было прежней ярости. Он будто ждал моего ответа, но не спешил требовать. Я молчала. Дышать было трудно. От ран, от напряжения, от самой атмосферы, в которой страх плавно перетекал в странное притяжение. — Глупая, — прошептал он и вдруг коснулся лбом моего лба. Не поцелуй, не угроза — просто жест, в котором неожиданно чувствовалась тишина. И в этот момент что-то внутри меня щёлкнуло. Я поняла, что не хочу больше бороться. Не потому что не могу, а потому что не вижу в этом смысла. Всё это — его безумие, наша странная связь, даже боль — стало частью чего-то большего, чего я не могла объяснить. И, как ни странно, именно это чувство дало мне покой. Я не сказала ни слова. Я просто закрыла глаза и не отвела головы, когда его губы почти коснулись моей кожи. Это был мой ответ. Я сдалась. Не как побеждённая — как человек, принявший правила чужой игры. И, возможно, даже нашедший в этом смысл. Увидев мой молчаливый ответ, Бел не стал тянуть — его губы накрыли мои, поцелуй был напористым, почти требовательным, но я не сопротивлялась. Мои руки сами потянулись к нему — одна обвила его шею, вторая запуталась в мягких светлых волосах. Всё происходящее больше не казалось мне чуждым или пугающим. Это было безумие, да. Но именно в этом безумии я ощущала живую искру — то, чего мне давно не хватало. Его прикосновения были резкими, но не жестокими. Он держал меня так, будто боялся отпустить. Я ощущала, как одна его рука лежала на моей талии, вторая двигалась вверх, почти нерешительно, будто он проверял границы дозволенного. Но я не остановила его. Я уже давно перестала понимать, где проходит эта граница. Когда нам обоим стало не хватать воздуха, Бел оторвался от моих губ, но не от меня. Он снова опустился к моей шее, оставляя на коже следы горячего дыхания и поцелуев. Сердце колотилось в груди, в висках стучало, и я больше не могла отрицать — мне нравилось быть рядом с ним. Даже если всё происходящее было безумием, в этот момент я не хотела ничего менять. Он посмотрел мне в глаза — и впервые за всё время в его взгляде не было насмешки. Лишь жар, ожидание и немой вопрос. Я не произнесла ни слова, но мой взгляд и руки ответили за меня. И в этот раз мы не нуждались в словах. Когда Бел избавился от остатков моего наряда, напряжение в комнате стало почти осязаемым. Его движения оставались решительными, но больше не агрессивными. Вместо ярости — какая-то странная, смещённая нежность. Он гладил мою кожу, словно это был единственный способ ощутить реальность, а не привычная жестокость. Его пальцы двигались по моему телу, оставляя за собой тепло, которое почему-то не вызывало отвращения. Наоборот — внутри начала копиться непривычная дрожь, совсем иная, чем та, что рождается из страха. Я чувствовала, как тело словно отделяется от разума. Пока разум кричал: «Остановись, это не должно происходить!», — тело отвечало ему предательской волной желания. Я впервые ощущала себя не просто жертвой, а участницей, влекомой не логикой, а чем-то более глубоким, диким, инстинктивным. Когда он наклонился ко мне снова, наши взгляды пересеклись. Его глаза были безумны — как всегда, но в них не было угрозы. Только необъяснимая одержимость. Я не смогла отвернуться. Не смогла оттолкнуть его. Он потянулся к моим губам, и я, не дожидаясь, сама пересекла это расстояние. Поцелуй получился более мягким, будто даже осторожным. Это было не просто слияние тел — это было признание. Признание того, что я перестала сопротивляться. Что, как бы это ни звучало, я — сдалась. Не из страха. А потому что, в каком-то искаженном смысле, мне это уже было нужно. Я позволила ему подчинить моё тело, потому что больше не могла подчинять разум. Я не помню, в какой момент мы перестали дышать раздельно. Где закончились поцелуи и началась дрожь изнутри. Где страсть слилась с истерикой, а ласка — с безумием. Бел больше не был только принцем, убийцей или садистом. Он был просто живым телом, уставшим от собственной ярости, цепляющимся за тепло, которое мог найти только во мне. Мы не говорили. Только движения, тяжёлое дыхание, спутанные волосы, вспышки чувств — и ни капли рациональности. Всё длилось долго. Не как вспышка, а как медленное растворение границ. Я не сопротивлялась. Не потому что не могла — а потому что не хотела. В какой-то миг я действительно забыла, кто он и кто я. Только касания. Только мы. Когда всё закончилось, он не сказал ни слова. Просто устроился рядом, уложив голову на моё плечо, и через пару минут его дыхание стало ровным. Он заснул. Спокойно, почти по-детски. Как будто всё это было обычным сном в обычную ночь. Я долго смотрела в потолок, не двигаясь. Внутри была пустота. Не от боли — её я уже не чувствовала. А от осознания: дальше будет хуже. То, что только что произошло между нами, было настоящим. Живым. Но этому не место в нашем мире. Мы — не влюблённые. Мы — инструменты. Машины для убийства. И любая слабость, особенно такая, может стать смертельной. Я медленно высвободила руку из-под его головы и села на край кровати. Мои запястья всё ещё болели от лески, кровь запеклась на коже. Осколки желания уже остывали. А на смену им приходил страх. Если я останусь — я сломаюсь. Если он привяжется — мы оба умрём. Я обернулась. Он всё так же спокойно спал, и на его лице всё ещё оставалась тень улыбки. — Прости, Бел… — прошептала я почти неслышно. — Это была ошибка. Сладкая, тёплая ошибка. Но всё, хватит. Я встала, накинула на себя первое, что попалось, и бесшумно вышла из его комнаты, оставляя за собой ночь, которая могла бы стать началом — но навсегда останется концом.