Исключение

Первое, что делает Кадзуха, когда на следующий день видит Скарамуччу, это удивляется. Настолько сильно, что спотыкается и роняет упаковку с соком, а после с ужасом и безысходностью следит, как она летит в сторону потенциальной угрозы для жизни Каэдэхары и… благополучно пролетает мимо, над плечом Скарамуччи, падает на пол, растекаясь соком по паркету. Последний наблюдает за всем этим лениво и скептично и, поворачиваясь к Кадзухе лицом, делает утешительный вывод: — Тебе повезло, — тут даже и не поспоришь, блондин готов был хоть сейчас бежать в храм и ставить свечки сразу за всех семерых архонтов, — забирай свои тетрадки, — Скарамучча тем временем фыркает-ворчит под нос, как будто смущённо отворачивая голову, и упрямо протягивает пакет с кучей конспектов Кадзухе. Селестия, возможно, рехнулась, когда решила позволить такому как Скарамучча вообще родиться на свет. Он не просто колючий, грубый и агрессивный, но и в буквальном смысле опасный — стоит их пальцам соприкоснуться, как Кадзуху прошивает насквозь током, да так сильно, что они оба шарахаются друг от друга, удивлённые. И Каэдэхара внезапно осознаёт, что Скарамучча очень даже милый (всему виной удар током). Глаза цвета аметиста, вспыхивающие от злости непроглядным мраком, обсидианом, украденным из самых недр ада, но даже так завораживающие, фантастичные, как будто ненастоящие, драгоценные. Он весь вообще был какой-то электрический, не огненный, нет, Скарамучча не горел гневом, а метал молнии и скалился разрядами тока. И притягательным был, как розетка для маленьких детей — Кадзухе так и хотелось засунуть вилку. Да и лицо у Скарамуччи было, когда он не злился, какое-то кукольное, изящное и милое-милое с надутыми от негодования щёчками. Ему бы соску в рот, чтобы не ругался, и на выставку, думает Кадзуха, борясь с желанием поправить ему упавшую на глаза чёлку, да тот скорее руку откусит, чем позволит приблизиться. Единственное, что портит изящную картину — а ведь Каэдэхара был тем ещё эстетом, ему палец в рот не клади, да дай полюбоваться кем-нибудь красивым (например, Венти и Сяо) и потом описать это в своих стихотворениях — так это отпечаток явной усталости на обычно злом и агрессивном лице. «Как будто всю ночь не спал», — мелькает в голове мысль. — Ты решил пренебречь сном ради моих конспектов? — примерно это же он и озвучивает. Сам не знает зачем вообще пытается завести разговор с этой ходячей агрессией. Не пытайтесь понять, просто примите и читайте дальше. — А как я по-твоему, блять, должен был успеть всё переписать? — злобно огрызается Скарамучча и сверлит, сверлит своим аметистовым взглядом так, что хочется удавиться. Кадзуха лишь удивляется. Он серьёзно…? О архонты, это так… мило… — Переписал бы потом, — спокойно пожимает плечами, рассматривая парня ближе, пока есть возможность. Тут, понимаете, как на пороховой бочке сидишь, никогда не знаешь, в какой момент тот захочет помахать кулаками. — Но ты сказал, что тебе тетради нужны сегодня, — почти задыхается от возмущения, давится им, сжимая крохотные ладошки в кулаки. — Да, но ты мог бы потом снова их одолжить, — Кадзуха качает головой, ласково улыбаясь. Ну что взять с этого ребёнка? До такого он точно никогда сам не додумался бы, видимо, — и дописать то, что не успел. На лице Скарамуччи проступает значок загрузки: — Что? Ты бы мне их снова дал? — А почему нет? — удивляется Кадзуха. — Потому что… — и осекается, обиженно прикусив губу — Каэдэхара сдерживает улыбку лишь для того, чтобы не выбесить. Надо же, чтобы Скарамучча стал более уравновешенным, ему нужно всего лишь не выспаться. — Всё отвали, не хочу с тобой разговаривать, — эх, а всё так хорошо начиналось, Кадзуха даже начал надеяться, что им удастся зарыть топор войны. Но парень уже уходит, точнее плетётся в аудиторию, потеряв всякий интерес ко всему происходящему. — Ск-, — ох, нет, не спрашивайте, что творится в голове у Кадзухи, сама не знаю, — Скарамучча! — жмурится, искренне надеясь, что его не прибьют на месте. — Чё? — а когда открывает глаза, то видит лишь недовольную рожу, которая тут же принимается зевать. — Погоди, стой, — и Каэдэхара, сам не зная почему, начинает суетиться, доставая из рюкзака… термос? — вот, держи. — Ты решил меня отравить? — парень скептично вскидывает бровь, пытаясь взглядом просверлить дырку в руке Кадзухи. — Это кофе, — заботливо поясняет последний, — и я не привык носить с собой в университет яды, но, если не веришь, могу сделать пару глотков, — от его улыбки всё ещё тянет блевать, но Скарамучча стойко выдерживает волну доброты и воротит нос. — Сам пей, — «себе же сварил». И Кадзуха лишь немного удручённо смотрит вслед стремительно удаляющемуся коротышке, не понимая, почему нельзя просто принять чужую заботу. Уши-то у него — Скарамуччи — были красными.

***

— Ну и зачем ты предлагал ему свой кофе? — лениво тянет Венти, потягиваясь на кровати — сегодня Сяо наотрез отказался прогуливать пары, и бедный музыкант мучился до самого вечера, но учился, как самый прилежный студент. Ну, и теперь просто растекается слаймовой лужицей, готовый уснуть прямо сейчас, и плевать, что кровать вообще-то Сяо, и он точно будет недоволен сим фактом. — Я удивлён, что он тебе его в лицо не выплеснул, знаешь ли. — Он смутился, — Кадзуха пожимает плечами, кротко улыбаясь, вспоминая утро — всё же смущённый Скарамучча — это что-то новенькое. — Скорее уж вскипел от злости, — Венти его восторга не разделяет, оттого и брызжет скепсисом направо и налево. — Я сейчас покажу тебе, что такое смущение, — и, о архонты, по его коварной ухмылке Кадзуха понимает, что сейчас он увидит не смущение, а скорее непреднамеренное убийство. А Венти, тем временем, шкодливо подбирается к ушедшему с головой в конспекты Сяо — тот вполне себе удобно расположился на полу у изголовья кровати, так удобно, что ласково обхватить щёки ладошками, быстро, пока не сообразил, поднять голову и чмокнуть в лоб, вообще не составляет труда. Венти так и делает. Кадзуха слышит взрыв — это лопнуло безграничное терпение Сяо. В следующее мгновение оба парня оказываются по разные концы комнаты — виновник сего торжества опасливо жмётся к двери, готовый вот-вот выскочить в коридор, пока пострадавший спокойно перебирает вещи в поисках, вероятно, биты или чего-то потяжелее. — Я предлагаю перемирие, — Венти давится смехом, выставляя руки перед собой, — ты меня не трогаешь, а я, — успешно уворачивается от полетевшего в него ботинка, — трогаю тебя. Кадзуха только вздыхает, снова возвращаясь к своим тетрадкам, тем самым, которые принёс утром Скарамучча. Если честно, он ожидал там увидеть всякие страшные рожицы и некультурные слова, да что угодно, что могло бы выразить негодование и презрение бедного студента, который уже аж дважды пострадал по вине Каэдэхары. Но, к счастью, тетрадки были возвращены владельцу в первозданном виде, разве что… — Что это? — А? — Венти и Сяо одновременно поворачивают головы в сторону Кадзухи, правда, первому приходится вытягиваться на носочки и выглядывать из-за плеча, прижимающего его к стенке парня. — Скарамучча оставил в моей тетради…— Каэдэхара озадаченно рассматривает… — …билет на концерт какой-то рок группы. — Ого, — Венти тут же отпихивает злого Сяо от себя и оказывается рядом, с интересом разглядывая находку, — как он мог его забыть? Это же, наверняка, дорого. — Ну… может, использовал как закладку? — А концерт, между прочим, через два дня, — Сяо выглядывает из-за плеча Венти, присоединяясь к всеобщему любованию. — Завтра верну, — Кадзуха тяжело вздыхает, понимая, что ему снова придётся разговаривать с этим маленьким комком агрессии. Это шутка судьбы какая-то или как? — Если он придёт на пары… Венти с Сяо, удобно устроившимся подбородком на его плече, дружно усмехаются, кажется, совсем не веря в посещаемость Скарамуччи.

***

В общем-то, да, правильно делали, что не верили. Кадзуха обречённо смотрит на билет в своей руке и на дверь, которая, он надеется, не окажется в его руке, стоит только схватиться за ручку (просто парень всё ещё не доверяет всему, что он самолично не починил в этом общежитии). Дверь в комнату Скарамуччи… самая обычная. Ну, знаете, деревянная такая, коричневая, даже на портал в ад не похожа, без каких-либо матерных надписей и табличек с угрозами. Реально обычная, даже обидно как-то. К слову, о том, что происходит. Через сутки Кадзуха понял, что ждать, когда Скарамучча соизволит явиться на пары, равно что ждать у моря погоды, и решил, что нужно взять дело в свои руки. Ну… не пропадать же билету, так? Номер комнаты он благополучно выведал у Тартальи, правда, этот рыжий засранец так многозначительно ухмылялся, что Кадзуха десять раз пожалел, что не нашёл кого-то другого, у кого мог узнать заветные цифры. И вот сейчас, когда до концерта осталось от силы часов пять, он уже как десять минут стоит у двери и реально боится постучать. — Да ладно, — успокаивает себя, — он же не убьёт меня, в самом деле… Внутренний голос настаивает на том, что и это может произойти. — Кто там под дверью, — и тут она неожиданно для Каэдэхары, который аж подскакивает на месте, распахивается, — шепчется… а? Ты кто? Кадзуха даже не знает, радоваться ему или плакать, что дверь открыл не Скарамучча, а его сосед. С одной стороны, не получит в лоб с ходу. А с другой… неужели снова поползут эти нелепые слухи…? — Я к… — запинается, потому что, сука, страшно даже имя это вслух произносить, вдруг демона какого-нибудь ненароком вызовет, — Скарамучче? — Ты меня спрашиваешь? — парень вскидывает бровь, а Кадзуха чувствует себя идиотом. — Нет, нет, — смущённо машет руками, — это не вопрос… я, да. Я к Скарамучче. — Ясно, — сухое и безразличное. А потом тёмная макушка соседа пропадает из поля зрения, и Каэдэхара отчётливо слышит: «Эй, мудак низкорослый, там к тебе пришли». А в ответ ещё более отчётливо: «Сдохни уже». «Ну вот, — обречённо думает Кадзуха, — его настроение заведомо упало ниже плинтуса». — Аякс, блять, чего тебе на... — Скарамучча появляется в проёме также внезапно, как и путает его с Тартальей — Кадзуха вздрагивает от неожиданности, будто пойманный на месте преступник. — Опять ты? Что ещё? Каэдэхара невольно проходится своим вишнёво-внимательным взглядом по помятой тушке Скарамуччи — тот переоделся в домашнюю одежду после тяжёлого учебного дня, которого у него не было, и теперь был вылитый двенадцатилетний мальчик с трудным характером, наитруднейшим. На огромной чёрной толстовке подстёртая кроваво-красная надпись «死ね», которую Кадзуха позже забивает в переводчик просто из интереса и обречённо читает угрожающее: «Сдохни». А на голове птицы свили гнездо из его волос цвета грозовой тучи — видимо, бедный ребёнок спал, когда Кадзуха решился потревожить его электрическое величество. И вообще, Каэдэхара снова ловит себя на мысли, что это злобное создание может быть очень даже милым, когда молчит. А потом хочет дать себе оплеуху. — И тебе привет, — устало выдыхает, закончив любование самым раздражённым в мире человеком — ну вот, только пришёл, а его уже успели унизить в двух словах. Скарамучча скептично вздёргивает бровь, явно намекая, что у него нет времени на «дружеские» приветствия. — Ты забыл в моей тетради билет на концерт, — и протягивает его, моля всех архонтов, чтобы его просто забрали и освободили от всех возможных контактов с этим колючим коротышкой. Скарамучча смотрит растерянно и удивлённо — причём больше на Кадзуху, чем на свой билет. — Ты его возвращаешь? — хочется заплакать от того, сколько недоверия помещается в этой маленькой и хрупкой фигуре. «Нет, просто пришёл подразнить тебя и забрать себе», — саркастично думает Кадзуха, но в ответ просто кивает. — Зачем? Чё? Нет, Кадзуха так не выражается (разве что в мыслях): — Что, прости? — Возвращаешь зачем? — Ну… — если честно, блондин настолько теряется, что забывает, как, в принципе разговаривать, — … потому что он твой? — И что? — так же спокойно спрашивает Скарамучча, а Каэдэхаре отчаянно хочется отвести его на сеанс к психотерапевту. — Мне чужое не нужно, — такой же аргумент пойдёт? — Почему? Да сколько можно?! — Слушай, — Кадзуха расплывается в самой милой из всех улыбок, что есть в его арсенале, — я не привык присваивать себе чужое имущество, — «и тебе не советую», — поэтому просто забери свой билет, иначе меня будет мучать совесть. — А, правильный, получается, — хмыкает, а Каэдэхара почти стонет в голос. Ну почему?! Почему любое слово в устах этого коротышки превращается в оскорбление?! — Получается, правильный, — даже не собирается спорить, ну его к хиличурлу, пусть забирает свой билет и сваливает в закат, задолбал. И да, он реально не понимает, почему, собственно, он всё ещё стоит в этом треклятом коридоре и держит билет СКАРАМУЧЧИ, который просто расслабленно сверлит взглядом Кадзуху снизу вверх. Это новый тип издевательств такой? — Забери свой билет, — ситуация сюр, реально. «Ваш билетик — мой билетик». Благо, от дальнейшего контакта с этим невозможным парнем Кадзуху спасает неожиданно, но… сосед Скарамуччи. Стоило всего лишь сказать: «Блять, холодно, вы либо валите на хрен, либо на хрен валите и дверь закройте!» И билет также быстро испаряется из руки Кадзухи, как и оглушительно хлопает дверь прямо перед его носом (хорошо ещё, что не «по»). Замечательно, думает Каэдэхара. Больше нас ничего не связывает, надеется Каэдэхара.

***

«Надежды нет, мир жесток», — обречённо смиряется Кадзуха, со слезами на глазах глядя на свой стол, а если быть точнее, на весьма довольного Скарамуччу, восседающего прямо напротив него за этим самым столом. Какого, спрашивается, х… хиличурла? Почему из всех мест в столовой сие недоразумение выбрало именно это? — Привет, Скарамучча, — почти любовно, реально, потому что стоит ему огрызнуться, и яблоко, что тот так самозабвенно грызёт, полетит ему в лицо. — Ты чего-то хотел? — главное — улыбаться, у-лы-бать-ся. А то, что бровь дёргается — ничего. — Ты живёшь в комнате один? — вот тебе и приехали. Интересно, он умрёт, если скажет: «Привет, Кадзуха»? — Да… — Каэдэхара чувствует подвох каждой клеточкой своего тела. — Тогда я переезжаю к тебе. У Кадзухи дёргается глаз. Чего-о-о-о? А Скарамучча продолжает также невозмутимо вгрызаться в недоспелое яблоко, будто он только что не подписывал смертный приговор нашему главному герою. — Мой хороший, нам с тобой, — бормочет под нос, угрюмо с вздыхая. — Жить вдвоём под крышей одной, невозможно и просто нельзя, — всматривается в смешинки, бегающие по аметистовой радужке — надо же, его только что развеселили стихи? А мне казалось, он негативно реагирует на всё, что вылетает из человеческого рта (за исключением себя любимого), — потому что мы не друзья. — А ты всегда, когда нервничаешь, начинаешь говорить стихами? — подпирает подбородок ладонью и постукивает пальцем по столу, будто сам нервничает не хуже Каэдэхары. И главное, ухмыляется, понимаете? Даже не злится — Кадзуха думает, что он либо застудил голову, либо просто сильно ударился. Возможно, последняя драка с Тартальей была решающим фактором. А ещё Каэдэхара с грустью осознаёт, что зря все эти годы был добрым, терпеливым и гуманным человеком, потому что это вылилось вот в это… это недоразумение. И поднос, который парень яростно сжимает своими пальцами, выдавливая из себя дружелюбную улыбку, буквально горит, умоляя Кадзуху приложить его об одну иссиня-чёрную обнаглевшую макушку: — Нет, лишь когда аметистовый взор Пронзает меня и в злость окунает, Поэзия вновь в мой слог проникает, Вынуждая меня нести всякий вздор. И Скарамучча внезапно смеётся. Не злится, нет. Смеётся, пряча лицо по уши в воротнике своего тёмно-синего свитера, и смеётся, понимаете? И это так странно, так… так неожиданно и совсем не вяжется с грозным образом, что успел выстроить в своем воображении Кадзуха. Вообще не вяжется. Хочется притянуть его за грудки и отчаянно прижаться к губам потребовать объяснений мол: «Кто ты такой и что сделал со Скарамуччей? Верни его, я хочу, чтобы он меня побил». И да, неловко улыбающемуся Кадзухе совсем не нравится то, как странно ёкает его сердце.