Исключение

«Так быть не должно», — думает Кадзуха, с тупой обречённостью глядя, как Скарамучча невозмутимо разбирает вещи. Ещё так любовно, сволочь, одежду стопочка к стопочке, все тетрадки на свой, отдельный стол, как будто бы он действительно ходит на пары. Даже шляпу какую-то уродскую, если он её наденет, то будет похож на гриб, достаёт и вешает на крючок у входа. Каэдэхара сидит на своей кровати, сложив руки на коленях, и старается пялиться куда угодно, только не на Скарамуччу, хотя бы в мерзкий потолок, на котором с удивлением обнаруживает отпечаток чьих-то ног, а рядом ладоней — даже знать не хочет, как это произошло. Хотя… если рассказать об этом в общежитии, то получится весьма неплохая байка про Накахару Чую, повелевающего гравитацией и теперь живущего бок о бок со студентами. Нет, учитывая то, как в этом месте распространяются слухи, через неделю все будут обсуждать сенсационную новость о том, что первак научился ходить по потолку лишь бы не контактировать со Скарамуччей, и… возможно, к тому моменту всё так и будет. «Это сон», — и верит в это до тех пор, пока не решив, что достаточно наэлектризовался, дыша одним воздухом со Скарамуччей, встаёт с кровати, бредёт в сторону выхода (хотя скорее не бредёт, а плывет в бреду) и врезается лбом в дверной косяк. А потом шипит от боли под злорадные смешки его нового и, к сожалению, но, вероятно, пока что живого соседа. — У тебя глаза на жопе что ли? — ещё и комментирует, гад — Каэдэхара отчаянно хочет развернуться и… и он действительно разворачивается, готовый ответить так едко, что Скарамучча навеки вечные закроет свой поганый рот. После этого изначальное желание плюнуть в лицо просто испаряется, зато появляется другое, жуткое и стрёмное — Кадзуха сжимает руки в кулаки (чтобы не стереть пыль с щеки этого придурка) и юркает в коридор, оставляя свою, нет, теперь их комнату на растерзание этому придурку. Хватается рукой за ручку соседней двери и уже, правда, готов распахнуть её, но вовремя замечает заветную табличку и осторожно стучится. На струнах его повесить ещё успеют, умирать так рано Кадзуха не планировал, хотя жизнь и так часто решает всё за него, судя по недоразумению в соседней комнате. — Кто там? — парень слышит непонятные вошканья (непонятные, потому что не хочет разбираться, что там за вошканья такие, ради сохранения собственной психики) и шлёпанье босых ног по полу, после чего дверь со скрипом приоткрывается, а в щель выглядывает взлохмаченная макушка Венти. — Я… — и это звучит не так страшно, как если бы Кадзуха сказал «сосед Скарамуччи», потому что любое предложение, где мелькает имя этого придурка, звучит, как приговор, проклятие и оскорбление. — Кадзуха? Тебя Скарамучча уже выселил что ли? — музыкант удивлённо вскидывает брови, распахивая дверь шире, и жестом приглашает войти внутрь. — И что у тебя на лбу, вы подрались? Каэдэхара невольно проходится по комнате взглядом — находит лежащего и почему-то красного Сяо на кровати, который ограничивается усталым взмахом руки в качестве приветствия — и удручённо вздыхает: видимо, он всё же помешал. Совсем чуть-чуть. — Врезался в дверной косяк, — ограничивается коротким комментарием, потому что вспоминать это действительно неловко. Так ещё и Скарамучча видел, ну ё моё. — Ты от него убегал что ли? — но Венти всё равно смеётся и протягивает ему бутылку с ледяной водой. — На, приложи, а то вдруг на твоём прекрасном лице появится синяк, я не переживу. — Этот синяк уже появился, — Каэдэхара обессиленно плюхается в кресло, прижимая ко лбу бутылку, — не на лице, а в моей жизни в целом, — и ведь не врёт, если учитывать, что Скарамучча был весь какой-то аметистово-фиолетовый. Тот тип синяков, которые болят при малейшем задевании — так и этот раздражался истерикой, стоило только подышать в его сторону. — Поверить не могу, — музыкант устало плюхается на кровать, прижимаясь спиной к груди Сяо, — что Ху Тао так просто взяла и переселила его к тебе. — А в то, — Сяо ёрзает на кровати, устраиваясь поудобнее (для Венти), — что он сам захотел переехать к Кадзухе, веришь? — выглядывает из-за плеча, скептично вскидывая бровь — Венти закатывает глаза и легонько пихает его в ответ локтем. — Ты вообще видел Кадзуху? — возмущается. — Кто в здравом уме не захочет с ним жить? Каэдэхаре, с одной стороны, хочется тактично напомнить им о том, что, ну, вообще-то он всё ещё тут, а с другой — парень внимательно разглядывает воркующих друзей — Сяо, видимо, устал и соскучился, раз не отфыркивается и не отбрыкивается от Венти, а наоборот, позволяет расположиться последнему у себя в объятиях, даже подбородок на плечо кладёт и слушает так внимательно, что не умиляться невозможно — мешать их идиллии не особо хочется. И в мыслях снова, как будто назло, всплывает электрический образ Скарамуччи со своими мрачнеющими аметитовыми глазами — Кадзухе совсем не нравится, как странно откликается на это его сердце. «Этот парень совершенно несносный, — жалуется у него в мыслях Ху Тао, — никто ещё не продержался с ним в одной комнате больше, чем пять дней.» И, судя по личным расчётам Кадзухи, Скарамучча за первый месяц обучения уже поменял комнату не меньше семи раз. «Но, — продолжает щебетать Ху Тао, — он в первый раз попросил выбрать соседа самостоятельно. Так что, прости, но я не смогла отказать. Вдруг ты сможешь его исправить? Ну… или хотя бы ужиться с ним…» «Горбатого могила исправит», — мрачно отвечает ей Кадзуха у себя в мыслях. Все соседи Скарамуччи, как выяснил Каэдэхара, буквально выпинывали его из комнаты в самые кратчайшие сроки. А причина такого поведения оставалась тайной, покрытой мраком и матами — даже самые воспитанные студенты не могли вымолвить ничего другого после нескольких дней в одной комнате с этим засранцем. Что он такого там делал, Кадзуха не знает, но искренне надеется, что иммунитет за те короткие встречи со Скарамуччей, которые навсегда отложились в его памяти, как чёрные дни календаря, он уже выработал. Каэдэхара снова смотрит на милующихся друзей и чувствует себя свиньёй за то, что прячется от своего нового соседа в комнате этой сладкой парочки и не даёт им уединиться. Но Скарамучча больше свинья, это факт. — Я, наверное, — вздыхает, поднимаясь с кресла, — пойду обратно к себе, — ставит бутылку на стол, коротко улыбаясь вздрогнувшим от неожиданности друзьям. — Что? — удивляется Венти. — Ты только пришёл, — напоминает Сяо. «Я не хочу вам мешать», — устало думает Кадзуха. — Ты не мешаешь, — в унисон, оба будто читают мысли, и становится действительно страшно. — Я лучше посмотрю, — неловко откашливается, — что он там делает, — а то вдруг разозлится на воздух и решит выместить всё своё негодование на кровати Каэдэхары, свою-то он точно не тронет, гад. — А, — рассеянно отзывается Венти, неуверенно стреляя глазами в Сяо, своего соседа и по совместительству парня, как недавно, кстати, выяснил Кадзуха, отчего и стал чувствовать себя немного неловко, как минимум, потому что не догадался сам, а ведь это было более чем очевидно. — Ты уверен? — серьёзно спрашивает Сяо, слегка хмурясь. — Ты можешь остаться тут. «Они слишком хорошие», — в сердце даже теплеет немного, но Кадзуха всё равно упорно кивает, ободряюще улыбаясь, и, пока Венти не вскочил с кровати, чтобы зацепиться за ноги и никуда не отпускать (ох, это сделать он ещё как мог), распахивает дверь и выходит в коридор. Голова немного кружится — Кадзуха уверяет себя, что это от резкого подъёма с кресла, и тихо, как мышка, заходит в комнату… но… Даже этого достаточно, чтобы напугать Скарамуччу, который подскакивает на месте и удачно роняет выпавший из рук телефон себе на ногу. — Блять, — ругается себе под нос, злобно сверкая глазами в сторону Каэдэхары. «Блять», — безропотно соглашается Кадзуха. — Прости, — склоняет голову, тяжело вздыхая — не смеяться, главное не смеяться, — я не хотел тебя напугать. Но оно того стоило — вид испуганного Скарамуччи хуже только вида избитого Скарамуччи… наверное? Не то чтобы Кадзуха хотел, чтобы его избили, конечно же. — Какого хуя ты извиняешься? Ну вот, Каэдэхара только зашёл в комнату, а уже провинился. И вот, скажите на милость, что он сейчас сделал не так, а? Его величество электричество мечет молнии просто от всего, что скажет Кадзуха или как? Может, рот себе зашить? И не двигаться? И не дышать? Хотя, наверное, даже если Скарамучча сделает из Кадзухи чучело и положит на кровать, чтобы, если будут искать, отмазываться мол: «Спит.» — он всё равно будет беситься хотя бы от того, что его соседа вообще ищут и что он тут лежит и не дышит. — Потому что напугал тебя, — но не отвечать ему, наверное, не стоит, потому что мало ли, вдруг он взорвётся от злости, а ведь Кадзухе ещё потом комнату придётся отмывать. Хотя это будет единственная в его жизни уборка, которую он сделает с удовольствием. — И ты типа, блять, виноват в том, что я испугался? — парень складывает руки на груди и недовольно притопывает ногой — Каэдэхара, правда, не молится, чтобы пол проломился, честно-честно. Так, стоп, что? И Кадзуха поднимает свой удивлённо-вишнёвый взгляд на недовольного Скарамуччу — будто в первый раз его увидел, серьёзно. Если он всё правильно понял… то, получается… на него злятся, потому что он извинился, хотя и не был виноват? Блондин не знает, что поражает его больше, что Скарамучча вообще на него не злился или что Скарамучча всё-таки разозлился, потому что Каэдэхара извинился, когда Скарамучча не злился? И почему-то осознание того, что его, в принципе, не особо-то и считают виноватым, дарит какое-то облегчение и внезапно окатывает волной симпатии. Нет-нет-нет, надо вернуться обратно, Кадзуха сделал неверный ход в шахматах, и Скарамучча вот-вот сделает шах и мат, нет. Свернул не на ту дорожку, выбрал в «Клубе романтики» не то действие, не накопил нужное количество алмазиков, но! Сейчас он готов даже задонатить, лишь бы всё исправить, помогите. — Прости, — склоняет голову вбок, дёргая уголками губ — они, как за ниточки, дёргают глаз Скарамуччи, — за то, что извинился, хотя ты и не считал меня виноватым. О да, так лучше, думает Кадзуха, пока на экране не высвечивается «+2 репутации». А Скарамучча внезапно усмехается (даже не швыряет шаровую молнию), поворачиваясь лицом к своему новому соседу: — Прощаю, — Каэдэхара задыхается. — Покорнейше благодарю вас, — почти кланяется, потому что, серьёзно? В смысле он усмехается тут, а как же гром и молнии? В воздухе прямо и пахнет какой-то иррациональностью, пропитанной протонами, потому что все отрицательно заряженные частицы, о да, Кадзуха хорошо учил физику в школе, чтобы разбираться в этом, то бишь электроны, внезапно растворились или поменяли знак, и это так неправильно, что в горле першит от желания съязвить и получить по морде. Потому что Скарамучча не может быть хорошим, только не он, нет, его выгнало из комнаты уже семь человек, его репутация ниже плинтуса, он матерится, как сапожник, разве что на пол не харкается, и то, Каэдэхара не сможет утверждать, пока не убедится лично, не посещает пары и любит помахать кулаками. Он не может быть хорошим. Так? И Каэдэхара всматривается в хитро прищуренные аметистовые глаза, обманчиво надеясь увидеть там бурю. А натыкается на штиль с потрескивающими искорками тока — они больше раззадоривают и манят, чем пугают: — Можно на ты, не стоит так официально, — и сердце снова пропускает удар, пока Скарамучча довольно хмыкает, глядя на громом поражённого Каэдэхару — того не просто молнией ударило, а жмыхнуло со всей силы раза три, небеса ультанули и кританули одновременно, напрочь раздолбали всю защиту. Странно, но больно совсем не было, только по рукам пробежали змейки тока и спрятались в грудной клетке. «Он умеет, — отстранённо думает Кадзуха, рассматривая своего соседа со спины, — иногда адекватно разговаривать.» От этой мысли на сердце становится легче. Совсем чуть-чуть, самую малость. И тот факт, что во время отсутствия Кадзухи (пока тот трусливо поджимал хвост в другой комнате), Скарамучча ничего не разнёс, добавляет пару очков к его репутации. Просто поразительно. Невероятно. Восхитительно. Волшебно… От подбора синонимов Каэдэхару отвлекает странный стук, доносящийся из соседней комнаты. «Дерутся?» — удивляется, вспоминая ту любовную атмосферу, что царила между Венти и Сяо, когда Кадзуха уходил. «Или…» — продолжить не решается даже в мыслях. Скарамучча, как назло, тоже останавливается, внимательно вслушиваясь в доносящиеся из соседней комнаты звуки: — Оригинально, — хмыкает, поворачиваясь лицом к Кадзухе — последний чувствует, как сердце ушло в пятки. Он же сейчас не пойдёт устраивать разборки, да? Его же не разозлит, ну, самый обычный… секс? Он же не настолько неадекватный? — Иди и скажи своим друзьям, что ты живой, а то они с ума сойдут. — Что? — истерично вырывается из груди. — Что? — Скарамучча складывает руки на груди, саркастично выгнув бровь. — Хочешь сказать, это не тебе они выстукивают азбукой Морзе: «Кадзуха, ты живой?» Теперь Каэдэхара считает неадекватным себя. — А, — отмирает, — да, мне, — украдкой смотрит на соседа, пока судорожно ищет телефон в карманах (вдруг его это разозлит?), но всё, слава архонтам, вроде как в порядке — его это скорее даже развеселило, раз он не перестаёт ухмыляться и даже посмеиваться. «Я жив, не волнуйтесь», — коротко и ясно. Перечитать и отправить. И удручённо вздохнуть, когда из-за стены послышится радостный вскрик с не менее радостным и облегчённым: «Жив!» — и следующее за ним строгое: «Не ори». Хочется облегчённо засмеяться — Кадзуха откладывает телефон в сторону и устало плюхается на кровать — Скарамучча глядит на него немного напуганно и недоверчиво, что заставляет напрячься. Серьёзно, этот парень доведёт Каэдэхару до инфаркта, он стал слишком много нервничать. — Что? — Она не развалилась, — рассеянно подмечает Скарамучча, внимательно осматривая кровать и лежащего на ней соседа. Не сказала бы, что Кадзуху сильно это смущает, но… он всё равно предпочитает отвести взгляд и смущённо промямлить: — Я тут всё починил. Скарамучча удивлённо поднимает брови и недоверчиво косится на стоящее рядом кресло. «О нет», — думает Кадзуха. — Не са- Треск и грохот заглушает окончание фразы и Каэдэхара крепко жмурится. Открывает глаза, только когда всё это сменяется на бессвязный поток матов — что ж, узнаёт старого доброго Скарамуччу — и тут же сталкивается с возмущённым аметистовым взглядом, готовым выбить нахрен мозги одним ударом электрошокера за такую дерьмовую шутку. — Ты, блять… — гневно выдыхает через ноздри, отпихивая руками обломки некогда замечательного кресла (замечательного, потому что оно развалилось именно под Скарамуччей, Кадзуха считает, что это карма). — Его я, — и он расслабленно опирается щекой на ладонь, — починить не успел, — и улыбается. Мило и сахарно — хочется сплюнуть и смачно выругаться. Скарамучча делает только последнее: — А уже, блять, и не надо.