Исключение

«Утро, — думает Кадзуха, — было странным». Наверное, самым странным в его жизни. Нет, не подумайте. Он не проснулся с ножом у горла, и Скарамучча не пытался убить его если не руками, то хотя бы взглядом, стоило только будильнику заверещать, оглушая и Кадзуху и, как оказалось, его уже давно бодрствующего соседа. — Ммм? — Каэдэхара лениво садится на кровати, оглядывая комнату сонным взглядом, и тогда-то натыкается на сидящую на соседней кровати грозовую тучу. Приходится приложить немало усилий, чтобы не вздрогнуть. Надо же, так сладко спал, что забыл, какая опасность поджидает теперь каждую секунду его жизни. — Доброе утро, — и даже улыбается вежливо. — У тебя, блять, улыбка по умолчанию на лице стоит или что? — вот тебе и доброе утро. Хотя, если честно, Кадзуха не ждал ничего другого. Более того, ответь ему Скарамучча вежливо, тот с ума бы сошёл от шока, наверное. Поэтому сейчас блондин даже не злится, лишь пожимает плечами и устало зевает: — У тебя только пак с матами в речь загружен или что? — легко парирует, но совсем беззлобно, скорее ласково — настроение почему-то хорошее, радостное, будто бы и не было никакого Скарамуччи никогда в его жизни. Сосед возмущённо ощетинивается — Каэдэхара даже подумал, что на него вот-вот кинутся — но, в итоге, просто отворачивается, перед этим злобно рыкнув: — Отъебись. Ну, как хочет, — Кадзуха не особо зацикливается на скоплении негатива в другом конце комнаты и спокойно себе встаёт, неторопливо собирается в университет и стойко игнорирует презрительно-пристальные взгляды. Только на выходе из комнаты внезапно осознаёт, отчего тут же разворачивается лицом к соседу, чтобы убедиться. И правда, он сидит на кровати полностью одетый, причёсанный, умытый, готовый вот-вот выходить. Даже проснулся раньше Кадзухи (и странно, что последний совсем не слышал будильника). Неужели пойдёт на пары? Да ладно? — Ты пойдёшь в университет? — Нет, — чего? Кадзуха недоумённо хмурится — он, что, встал, оделся, умылся и потом решил не идти на пары? Что с этим парнем не так? — Как скажешь, — но уговаривать его Каэдэхара не собирается. Это, собственно, не его дело, тем более, если Скарамуччу отчислят, то ему придётся съехать из общежития. И вот сейчас, сидя в поточной аудитории, Кадзуха вновь возвращается мыслями к утру. Нет, ну это действительно странно. Зачем вставать, одеваться, умываться и после этого не идти на пары? Совсем чокнутый что ли? «Наверное, — делает вывод, — у него были другие дела с утра». — Эй, — «да, точно, так и есть», — ты же новый сосед Скарамуччи? — А? — Кадзуха поднимает растерянный взгляд на… на двух бугаёв под два метра ростом, не особо дружелюбных и, судя по всему, таких же не миролюбивых. — Да, я. — В какой комнате живёшь? — воу, воу, полегче, вы знакомы только секунд десять, не слишком ли рано вы пытаетесь перейти на новый уровень? Тут вы даже Скарамуччу обогнали, кошмар, что за беспредел. Каэдэхара хмурится, немного отклоняясь назад — и вообще, это что ещё за тон такой? — Зачем интересуетесь? — вежливость — конёк Кадзухи, с помощью вежливости можно довести человека до белого каления и не приложить при этом никаких усилий. Вежливость — это круто, жаль, что эти парни не знают и значения этого прекрасного слова. — Тебе какое дело? — разве что на парту не плюёт, хам. — Не припомню, чтобы у Скарамуччи были такие… выделяющиеся друзья, вот и спрашиваю, — легко пожимает плечами, только морщится совсем немного, почти незаметно — смердит от этих парней так, что все в аудитории уже недовольно поворачиваются в их сторону и обмахиваются тетрадками. Может, рассказать им о существовании мыла? И верёвки, а то слишком уж достали. — Чё? — один из бугаёв, тот, что менее терпеливый, даже не слабо так бьёт кулаком по парте — Кадзуха обречённо думает, что если Скарамучча столкнётся с ними в дверях их общей комнаты, всё, что так упорно и любовно чинил Каэдэхара, можно будет отнести на свалку. — Тебя ебёт зачем нам нужен номер его комнаты? — Ну, это и моя комната тоже, и что-то не похоже, что вы горите желанием поздравить нас с новосельем, — блондин чувствует, как начинает уставать от этого разговора. Ладно ещё Скарамучча — тот хотя бы мило злится — а эти как-то вообще не мило, а скорее жутко. Мерзкие типы. — Блять, ты либо говоришь нам номер комнаты, — о, они начали выходить из себя, — либо- — Либо что? — и это спрашивает даже не Каэдэхара, прикиньте — парень заинтересованно отклоняется в сторону, пока эти хамоватые бугаи нервно (?) оборачиваются, — привет, Кадзуха, — и лицезрит милую улыбку милого рыжего парня по имени Тарталья, — кажется, у тебя талант притягивать к себе ненормальных. Интересно, он же себя тоже имеет в виду, когда говорит это? — Тц, — на удивление, два хамоватых парня, отчаянно пытавшихся выпытать у Кадзухи номер его комнаты, только разочарованно цыкают, — уходим, — и торопятся уйти, не забыв бросить угрожающий взгляд на вообще ни в чём не виноватого Каэдэхару. Ну серьёзно, почему каждый второй разговаривающий с ним человек хочет набить ему морду? Она же такая милая — его мордашка — что портить её синяками ну совсем нельзя. Кадзуха недоумённо смотрит вслед стремительно удаляющимся бугаям: — Ты монстр? — спрашивает чисто риторически, вряд ли Аякс ответит ему серьёзно. — К твоему сведению, — в чём, кстати, ошибается, — в драке важен не только вес и рост, — удобно устраивается рядом на лавке, — но и навыки, хитрость и ловкость, — подпирает щёку рукой, расплываясь в довольной улыбке — Кадзуха смотрит в его льдисто-морские глаза и не может представить, что такой очаровательно-обаятельный парень может без страха вступить в драку с этими… и выйти победителем. Правду говорят, в тихом омуте черти водятся. В данном случае, видимо, Аякс. — И ты преуспел во всех трёх этих показателях, — не спрашивает — утверждает, иронично улыбаясь. Тарталья — он весь такой, хитрый как лис, но добрый как слон. За своих стеной будет стоять, а чужих растопчет и не поморщится. — Именно.

***

«У него, что, нервный тик?» — Кадзуха искренне недоумевает, в который раз замечая, что Скарамучча дёргается каждый раз, стоит кому-то пройти мимо их комнаты или постучать в соседние двери. Или он просто отчаянно пытается улететь отсюда, или у него реально проблемы. Впрочем, Каэдэхара переворачивает страницу учебника, тяжело вздыхая, это явно не его дело. А Скарамучча… да пусть хоть весь извошкается на кровати, блондина это волновать не должно. Но апогея своего сосед Кадзухи достигает, когда начинают со всей дури долбиться уже в их дверь — чуть ли не кубарем скатывается на пол и смотрит так напряженно, будто его бить пришли, ну серьёзно. Каэдэхара лениво стекает с кровати, совершенно не пугаясь, в отличие от его загнанного в угол соседа, спокойно подплывает к двери и так же беззаботно поворачивает ключ: — Блять, стой! — чего он действительно не ожидает, так это того, что Скарамучча стремительно подорвётся со своего места и схватит Кадзуху за запястье до того, как он откроет дверь. Каэдэхара медленно переводит свой недоумённый взгляд на соседа: тот не выглядит напуганным, скорее напряжённым и готовым с воплями вцепиться зубами в его запястье. Только в глазах мелькают искорки животного ужаса, пробегают крохотными молниями по радужке и прячутся в угольном зрачке — Кадзухе кажется, что он попал в плен, и взгляд отвести не может, и дверь открыть, так и стоят, один держится за ручку, второй держится за руку. И оба рассматривают друг друга, будто видятся в первый раз. Знаете, как в знаменитых сценах из дорам, где главные герои сталкиваются и будто в замедленной съёмке глядят друг другу в глаза, готовые вот-вот поцеловаться. Правда, в случае Кадзухи и Скарамуччи, они скорее покусают друг друга, чем поцелуются. От этих мыслей становится жарко и нервно, а в дверь всё ещё долбятся с невероятной силой, как будто убивают кого-то. — Кадзуха! — и оба отмирают. — Открой, Кадзуха, вопрос жизни и смерти, умоляю! — Это к тебе, — рассеянно и немного облегчённо говорит Скарамучча, медленно отпуская запястье Каэдэхары — последнему кажется, что на ней останутся фиолетовые змейки, следы от вторжения одного ходячего электрона в его личное пространство. — Венти, — кивает и наконец-то открывает заветную дверь, даже нет, только приоткрывает. А распахивает её уже Венти и ураганом влетает в комнату, чуть ли не сбивая с ног и Скарамуччу, и Кадзуху. — Помоги, помоги, — ещё и тараторит так, будто там за ним не Сяо, опасно сверкающий глазами, идёт, а препод по сумлиту, поймавший его на прогуле последней лекции, — спаси меня, о мой благородный друг, кстати, привет, Скарамучча. Скарамучча только бровь вскидывает и ретируется подальше — к своей кровати, чтобы его ненароком не задело. Даже не злится, прикиньте? — Что, — Кадзуху шатает из стороны в сторону, как минимум, потому что Венти схватил его за плечи и трясёт так, будто он полароидная фотокарточка, которой нужно помахать, чтобы цвет проявился. Действительно, ещё немного и цвет проявится — позеленеет, — случилось? — Он хочет меня ударить! — отчаянно вопит музыкант, прячась за не массивную спину друга. — Ты должен его остановить, умоляю! — Сяо, — Каэдэхара хороший друг, и как хороший друг он обязан разобраться в том, что произошло. Собственно, именно поэтому он обращает внимание на как обычно по-холодному спокойного Сяо, стоящего в дверном проёме, — что случилось? — надо же знать причину смерти, чтобы потом её могли указать в протоколе. — Он не хочет делать домашку. — А, — вот оно что, и Кадзуха оборачивается к Венти, немного виновато улыбаясь, — прости, но, — хватает за плечи, пока музыкант ещё не одуплил, — тут я всецело на стороне Сяо, — и пихает его в объятия к его любимому парню. — Ты предатель! — тут же откликается возмущённым воплем Венти. — Кадзуха, ты преда-а-атель! Я напишу о тебе гадкую песню, слышишь? — упирается пятками в пол, пока Сяо просто тащит его за шкирку к двери их комнаты. — И кучу эпиграмм, и даже эпитафию! Кадзуха, помог-и-и-и, — а всё остальное заглушает дверной хлопок и сдавленные стоны. Вероятно, Сяо не стал церемонится и просто швырнул учебники прямо в Венти. Или Венти в учебники. В любом случае, Кадзуха облегчённо вздыхает, закрывая дверь, всё обошлось. И никто не пострадал (ну, разве что Венти, но Каэдэхара сильно сомневается, что Сяо причинил бы ему вред). И Скарамучча всё также ёжится на кровати, избегая взгляда соседа. Ну ладно, не страшно, и не такое бывало. А сейчас — Кадзуха тоскливо смотрит на гору тетрадок на кровати — надо снова приниматься за учёбу. За учёбу как-то не принимается, потому что все мысли упорно стекаются в другой конец комнаты, где неустанно пышет электричеством один мелкий и вредный парень. Вот, например, что значило это его нервное: «Стой?». Он кого-то ждёт? Хотя, судя по интонации, не ждёт, а боится, что придёт. Но сама мысль о том, что Скарамучча может кого-то бояться, смешит до коликов в животе. Серьёзно, вы вообще видели его? Он со своим метром с кепкой не боится лезть на Тарталью, который, видимо, ещё в детстве шпалу проглотил и до сих пор не переварил, Тарталью, который одной рукой может его поднять и из окна выкинуть, Тарталью, который одной фразой напугал двух страшных бугаев и заставил их ходить на цыпочках… стоп. А не их ли, Кадзуха осторожно косится в сторону скучающего на кровати соседа, боится Скарамучча? Да нет, бред, у него же яйца стальные, до сих пор не понятно, как кровать вообще выдерживает его вес… Единственный, кого должен бояться этот коротышка, так это деканата, потому что им навтыкать и остаться учиться в вузе дальше не получится, поэтому втыкать, в итоге, придётся в учебники. Стук в дверь снова мешает все мысли в кашу, и Каэдэхара, разочарованно цыкнув под нос, поднимается с кровати одновременно со Скарамуччей — смотрят друг на друга удивлённо и недоумённо, нерешительно замирая на месте. И снова этот мелкий напрягается, крепко стиснув зубы, будто там дьявол должен по его душу явиться, серьёзно. Хотя, если так и есть, то Кадзуха даже не удивится, скорее даже поймёт, особенно если продал он её какому-нибудь симпатичному брюнетику-дворецкому, который теперь обязан защищать его ценой собственной жизни (никак иначе просто нельзя объяснить живучесть этого коротышки с его-то трудным характером и умением высосать ссору из пальца и все соки из тела). — Кадзуха, — жалобно и голосом вовсе не дьявола, а обычного такого Венти (хотя его и можно было бы спутать с лукавым, например, всего каких-то полчаса назад), — это я, — почтальон Печкин, блин, ну понятно же, что ты. Главный вопрос теперь состоит в том, какими судьбами тебя вообще сюда занесло? Неужели уже придумал грязные стишки и пришёл декларировать? — Иду, иду, — Скарамучча снова облегчённо плюхается на кровать, а Кадзуха спешит открыть дверь своему дражайшему другу. Картина поистине великолепная — Венти, будто получивший нагоняй от мамы ребёнок, весь сжался в грустный комочек, руки за спину, а пальцы наверняка между собой переплёл, заламывая. Для полноты образа не хватает только слёз, и можно считать, что он отлично вошёл в роль провинившегося нарушителя. — Прости, Кадзуха, — и ещё так сокрушённо, будто это не Сяо заставил его извиняться, — я не хотел мешать тебе учиться. И стихи писать я про тебя не буду, и песни, — и носком по паркету так о-о-оп, нет, ну актёр, актёр. — Я не хотел говорить тебе гадости, и ты не предатель, прости меня, — если он сейчас рухнет на колени, то Каэдэхара, не мешкая, вручит ему оскар. — Точнее песни писать буду, но только хорошие, можно? — только смешинки, плавающие на дне его аквамаринового взгляда выдают всю «искренность» происходящего, — и стихи буду тоже хорошие, всё хорошее, и говорить буду только хорошее, лучшее, как никто не говорил. Ты же меня прощаешь, да? Да? Интересно, если Кадзуха его не простит, то Сяо всё-таки повесит его на струнах? Или, может, сделает из него флейту и сыграет на ней примирительную мелодию? — И Скарамучча, — Скарамучча недовольно отрывается от телефона и переводит свой недоверчиво-злобный взгляд на Венти, — прости, я, наверное, тебя напугал, прости, прости меня, грешного. Напугал… его-то? Вот дурной. И Скарамучча бы ответил ему по всем канонам вежливости. Матерной вежливости с лёгким посылом пойти на хуй, но… Но Кадзуха смеётся, и по комнате ветром разливается облегчение. Скарамучча весь как-то смягчается, недоумённо рассматривая своего соседа, вероятно, хочет фыркнуть что-то грубое в ответ, но слова встают поперёк горла, отчего он просто отворачивается к стенке и злобно молчит. Венти как будто овечью шкуру с себя сбрасывает — тут же выпрямляется весь и искрится самодовольством, словно только что в лотерею выиграл, хотя, если учитывать, что он вышел живым после такого очевидного стёба над Скарамуччей, то да, он действительно выиграл, нет, просто выжил, и это удивительно. — А я говорил ему, что ты меня простишь, говорил! — от восторга даже подпрыгивает на месте, разве что только не крутится как юла, и радостно смеётся. — Сяо! Сяо! Кадзуха меня простил! И Скарамучча простил!!! А то, что Скарамучча, тяжело вздохнувший, стоило его имени так беспечно слететь с губ музыканта, и не злился, никто так и не узнает. На этой радостной ноте Венти восторженно прощается со всеми обитателями комнаты: виснет на шее у Кадзухи, распинаясь в благодарностях за сохранение его жизни (видимо, Сяо ему угрожал), отчаянно пытается разговорить тартально игнорирующего его Скарамуччу, а потом убегает к себе, довольно сверкая пятками. И Кадзуха даже не успевает особо отойти от двери, только лишь вздыхает с облегчением, поворачивая ключ в замке, как в неё снова начинают долбиться. Сильно долбиться. С явной целью выдолбить нахрен. — Да мы сегодня, — Кадзуха недоумённо вскидывает бровь, — прямо-таки нарасхват. — Не открывай, — совсем не замечает, как Скарамучча оказывается прямо за его спиной, отчего и вздрагивает весь, нервно оборачиваясь, а он — Скарамучча — и бровью не ведёт, только голову вскидывает, всматриваясь в уже почти родное лицо, которое всё ещё довольно-таки часто хочется избить. — Открывай, мелкий ублюдок, я знаю, что ты там! — и дверь жалобно трещит под нещадными ударами. И пазл собирается. И сердце уходит в пятки. Каэдэхара напряжённо смотрит на не менее напряжённого Скарамуччу. Они вообще одновременно друг на друга смотрят. Глядят прямо в глаза, будто пытаясь найти выход из безвыходной ситуации. У одного вишней цветут, рубинами блестят, кленовыми листьями ложатся на водную гладь, у другого молнии мечут и переливаются аметистами, медленно чернея от накрывающей злости. — Она скоро сломается, — спокойно делает вывод Кадзуха, вслушиваясь в жалобные потрескивания совершенно ненадёжной двери. — Да что ты, блять, говоришь, — раздражённо фыркает в ответ Скарамучча, сжимая ладони в кулаки до побеления — нервничает, волнуется, хоть и не хочет подавать вида. Храбрится, ну что за очаровательный ребёнок. Странно, но при взгляде на его злобно-раздражённое лицо становится как-то спокойно и даже смешно. — Тебе, блять, радостно? — Скарамучча, кажется, не разделяет его настроение. — Нет, — Кадзуха многозначительно улыбается и сдерживает порыв потрепать его по иссиня-чёрной макушке, — но страх тут не поможет. Тарталье можешь позвонить? — Он в клубе, — раздражённо фыркает в ответ парень, прикусывая губу до крови — о архонты, он действительно боится или просто нервничает, что и Кадзухе может достаться? Хотелось бы знать… — Плохо, — совершенно спокойно резюмирует Каэдэхара, поворачивая к двери, — значит, своими силами, — и тянется рукой к замку. — Ты чё, блять, творишь? — Скарамучча разве что не зубами цепляется, пытаясь удержать блондина. — Жить надоело?! — Они в любом случае сюда зайдут, — покорно останавливается Кадзуха, — давай попытаемся хотя бы сохранить дверь. Звучит так логично, что даже возразить нечем, отчего Скарамучча чертыхается и говорит под нос что-то, вероятно, матерное, и агрессивно отпинывает своего соседа в сторону: — Съеби в закат, я сам разберусь. Каэдэхара почти умиляется, глядя, как это маленькое недоразумение пытается совладать со своими эмоциями и открыть чёртову дверь. Умиляется и с того, что он, аки настоящий рыцарь, защищает свою беловолосую даму. Правда в том, что дама — вовсе не дама, и тем более уж не его, так ещё и в защите совсем не нуждается. Собственно, поэтому: — Давай вместе, — просто предлагает. А Скарамучча, видимо, как бык на родео, видит красную прядь Кадзухи, и уже готов кинуться даже на него. — Ты ебанутый? — хватает за грудки, притягивая к себе. — Какой, блять, вместе? Свали и не мешай, зае... — и глаза аметистовые широко распахиваются (хотя вишнёвые Кадзухи не сильно от них отстают), полные ужаса и недоумения. И Каэдэхара удивлённо моргает, не понимая, в какой момент он вообще осмелился потрепать это злобное чудовище по голове. Пиздец. Ему сейчас оторвут руку. — Не нервничай, — тщетно пытается исправить ситуацию до того, как иссиня-чёрная макушка не закончит грузиться и анализировать, — и не бойся. Откроем вместе, нагоняй тоже получим вместе. Зато веселее будет, — и не так больно, надеется Кадзуха. Вообще, можно было бы позвать Сяо и Венти… но… Венти бы точно сломался, а Сяо бы их просто убил на месте одним взглядом. А это ещё больше бы взбесило его вспыльчивого соседа. Что б меня, его электрическое величество, спасал какой-то там Сяо? Да я лучше сам зубы себе выбью об их кулаки, чем попрошу о помощи. Ну, как-то так… — Ты ебанутый, — Скарамучча злобно отшвыривает от себя Кадзуху и весь пыхтит, фырчит, как паровоз, возмущается, — сумасшедший, чокнутый, ненормальный придурок, — забавно, что по мере нанизывания синонимов они шли от самого грубого к самому нейтральному. — Я не привык бросать друзей в беде, — пожимает плечами Каэдэхара, — открывай уже, — и кивает на дверь. И шокированный всем, что ему сейчас наговорил его дурацкий (и даже не пьяный!) сосед, Скарамучча действительно открывает.