Исключение

— Скажите мне, вы совсем придурки? — Венти скептически выгибает бровь, складывая руки на груди. Сяо за его спиной выглядит не более радужно и счастливо, а скорее наоборот, ещё мрачнее и скептичнее. А ещё злее. Но тут вообще все злые, даже Кадзуха, хотя он самый миролюбивый в этой комнате. — Пош- Каэдэхара вовремя закрывает Скарамучче рот. — Спасибо, Сяо, — и выразительно смотрит мол «Замолчи и поблагодари». За это Скарамучча его кусает и дуется ещё больше. Но дуться должен вообще-то Кадзуха. Он вообще даже не дуться должен, а орать как ненормальный и выбивать всю дурь из одной электрической башки. Вместо этого он печальным взглядом проходится по комнате — оценивает масштаб разрушений. На деле он был не таким большим, каким обещал быть в начале — всё практически уместилось на милом лице не милого Скарамуччи, ну, и на лице Кадзухи, слава архонтам, совсем чуть-чуть. Но Венти всё равно был недоволен. А комната… ну… Скарамучча всего лишь раздолбал стул об голову одного из бугаёв. И всего лишь швырнул в другого лампу. И всего лишь попал ею в зеркало. И всего лишь сломал свою кровать — но это вообще случайно вышло, просто, сцепившись с одним из драчунов, они оба, не выдержав накала эмоций, решили плавно переместиться на кровать. Получилось не плавно и не переместиться, а шмяткнуться со всей силы. Кадзуха вообще думал, что Скарамуччу раздавили, но потом увидел щепки вместо кровати и перестал думать о Скарамучче. А дальше в комнату, как супермэн влетел Венти (реально, как супермен, потому что на спине у него была простыня, и Кадзуха не хочет знать, откуда она там взялась), который, собственно, бугаёв не особо напугал, зато напугал Сяо за его спиной, просто осторожно заглянувший в комнату — после этого бугаи вылетели так же, как влетел Венти несколькими секундами ранее. Дальше события стали разворачиваться медленнее, но комичнее — Венти орал и ругался, что они сразу не позвали его (про Сяо речи не шло, потому что Сяо в глазах Венти — безобидный котёнок, который не способен и сдачи дать), чтобы он разобрался, Сяо просто молча потащился в комнату за бинтами и перекисью, Скарамучча отхаркивал кровь на пол (теперь Кадзуха убедился в том, что этот сапожник всё же харкается на пол), а Каэдэхара вымученно улыбался, стараясь не думать о боли в затылке, на скуле и совсем чуть-чуть на губе — ему всё же досталось меньше. Так вот. — Не за что, — отвечает спокойный Сяо. — Ты должен был попросить помощи сразу, — упрекает спокойный Сяо. — Мы подумали, что вы между собой дерётесь! — вставляет всё ещё взвинченный Венти. И Кадзуха думает, что лучше бы взвинченный Венти оказался прав. — Правда, спасибо, что помогли, — и снова, снова, хиличурл его побери, благодарит. Не то чтобы он устал, просто лицо болит, а ещё нужно убираться в комнате и залечивать раны. — А вы неплохо их вдвоем так отделали, — и все четверо оборачиваются на голос нежданного гостья, но желанного около получаса назад — Тарталья вернулся из клуба и выглядел на фоне всех просто принцем из сказки. Нет, остальные тоже были будто из сказки, из этой, «Про Кощея бессмертного», потому что тоже, судя по всему, были бессмертными, а ещё тощими и помятыми, хоть и не временем, но чужими кулаками. У Венти, например, шишка на голове — получил подзатыльник от Сяо за то, что бросился в драку, не подумав, на что получил ответ: «Я никогда не думаю и тебе не советую». У Скарамуччи разбита губа, нос, глаза его, кстати, драгоценные, те жуткие ценители прекрасного не тронули, зато красиво прошлись пальцами по рёбрам, как по клавишам пианино или гитарным струнам. Кадзуха, как я уже сказала ранее, ограничился разбитой губой, подбитой скулой и шишкой на затылке — это тоже от Сяо. Ну и, собственно, у последнего из боевых ранений была только царапина на щеке, которую он мужественно получил от Венти, когда удерживал его от самой роковой ошибки в жизни музыканта — броситься вслед за бугаями и навалять им по самое не хочу. — Привет, Тарталья, — самым радостным даже в такой атмосфере почему-то остаётся Кадзуха, который получил по морде просто так и всё равно остался доволен (комната, в целом, всё ещё жива, как и они со Скарамуччей). — Привет, Кадзуха, — тот складывает руки на груди и усмехается, глядя на самого мрачного человека в комнате. — Скар, выглядишь, как всегда, прекрасно. — Сдохни, — мог даже не озвучивать, а просто швырнуть ему свою толстовку в лицо. — Как грубо, — правда, Аякс совсем не обижается, только лишь смеётся и качает головой, — фу, нельзя, Скарамучча, тебе только что жизнь спасли, а ты грубишь. — Не ты же спас, вот и отъебись, — коротко, понятно и по фактам. Даже Тарталье возразить нечего, оттого и молчит. И вообще, все почему-то молчат, а неловко Кадзухе. — Эм, — кое-как поднимается на ноги — Венти было бросается к нему, чтобы помочь, но его вовремя останавливает Сяо, просто схватив за шкирку и отшвырнув за спину, чувствует, что сейчас Каэдэхара вряд ли хочет, чтобы ему помогали, — спасибо ещё, — в тысячный, — раз, мы, — ох, какой акцент, какая интонация, даже у Скарамуччи мурашки по коже идут, — пожалуй, начнем уборку комнаты, — и своих лиц. — Это он так намекает нам, чтобы все свалили, — участливо переводит Аякс, за что награждается сразу тремя недовольным взглядами — только у Кадзухи благодарный. — Ты точно в порядке? Может, к врачу? — о архонты, Венти, когда волнуется, хуже мамочки, серьёзно. Хорошо хоть больше не возмущается. Грозный вид Сяо под боком — лучшее успокоительное. — Да, я в порядке, — терпеливо отвечает Кадзуха. — Съебитесь уже, — нетерпеливо отвечает Скарамучча, за что получает пинок от Каэдэхары. Последний, в свою очередь, получает в ответ не менее грубое: «И ты съебись». Но дело в том, что они оба прекрасно знают, что Венти, Сяо и Тарталья-то уйдут, а вот эти двое останутся, так ещё и наедине. Поясняю для непонятливых: суперзлой Скарамучча и весёлый Кадзуха останутся наедине. Возможно, с комнатой реально можно попрощаться. — Ладно-ладно, — ворчит в ответ Венти, даже не злится, благослови его архонт, а то если бы вспылил ещё и он, то услуги Ху Тао сегодня точно пригодились бы, — мы уходим, — и действительно, хиличурл его побери, уходят, невероятно! Спустя всего лишь-то час. Когда дверь захлопывается и закрывается на замок не без помощи уставшего Кадзухи, Скарамучча кое-как подбирает свою тушку с пола и бредёт к кровати. Точнее, к тому, что от неё осталось. — Выглядит плачевно, — комментирует добрый Каэдэхара, устало опираясь о стену. — А я-то, блять, не вижу, — он ещё не устал огрызаться? Вот неугомонный, какой ужас. — У меня есть спальный мешок, — это вроде как попытка подбодрить, но Скарамучча воспринимает в штыки абсолютно всё, даже собственную кровать. — Иди на хер со своим мешком, — и пинает её — кровать, как будто она виновата во всём произошедшем. Она и Кадзуха, и Сяо с Венти, да. — Успокойся, мой хороший, Этим делу не поможешь. Если хочешь где-то спать, Не пинай свою кровать. — Блять, у тебя ещё силы на твои конченные стишки остались, серьёзно? — несмотря на нецензурную лексику, голос Скарамуччи звучит уже не так агрессивно и злобно — скорее устало и вымученно, Кадзухе даже жалко его становится. — Пытаюсь разрядить обстановку, — вздыхает, подходя ближе к обломкам кровати, не без опаски, а то вдруг разряженная обстановка снова зарядится из-за его передвижения, потому что Скарамучча, как солнечные батареи, впитывает всё тепло, что излучает Кадзуха, и выдаёт всё это в электрическо-нецензурной форме речи. — Ну и чё ты хочешь? — эту фразу Скара можно заносить в список тех, где нет матов, редкость, между прочим. Парень устало поворачивает голову в сторону присевшего рядом на корточки Кадзуху и просто угрюмо сверлит его взглядом. — Смотрю, можно ли её реанимировать. — Ты, блять, прикалываешься сейчас? — Нет, я абсолютно серьёзен. — Себя, блять, реанимируй сначала, придурок, у тебя кровь на лице, — это он так заботится или что? Кадзуха слишком устал, чтобы сейчас разбираться в тональностях эмоций своего придурковатого соседа и уж тем более, в его поведении. Собственно, поэтому он безразлично пожимает плечами и беззлобно отзывается: — У тебя тоже. — И без тебя знаю, — фыркает в ответ Скарамучча и угрюмо вытирает кровь из-под носа. — Ты так только хуже сделаешь, — меланхолично подмечает Каэдэхара, практически любовно глядя на измученное лицо его друга по несчастью. Любовно вовсе не потому, что ему нравится видеть избитого Скарамуччу. — Отвали, — уже не «отъебись», вау. — Давай обработаем? — знаете, как мама с маленьким и вредным ребёнком разговаривает, вот именно так, таким же тоном и с таким же влюблённым выражением лица. Хотя, про влюблённое выражение лица я, конечно же, приврала. Кадзуха до этого ещё, слава архонтам, не докатился. — Себе, блять, обработай. Кадзуха тыкает пальцем ему в плечо. — Чё творишь? — Ищу кнопку, — весело отвечает Каэдэхара. Нашёл себе новое развлечение — доводить своего соседа до белого каления. Тут он даже самого Скарамуччу обошёл. — Какую, нахер, кнопку? — нашего любимчика не бьют только потому, что сил нет, не подумайте. О нём вовсе не беспокоятся. — Выключения твоей ворчливости. — Блять, как же смешно, — и Кадзуха снова тыкает ему в плечо — Скарамучча лишь дёргается, но ничего не говорит. — О-о, — Каэдэхара удивлённо вскидывает брови, — сработало. — Завались, — маленькое злобное создание с интересом и одновременно смущением смотрит, как его придурошный сосед двигает коробку с медикаментами ближе, выуживает оттуда ватку, перекись, пластыри, бинты, какие-то мази — обложился всем этим по самые уши, а потом потянулся своими лапищами к его неприкосновенному (кулаки не считаются) лицу. — Блять… отстань, я сказал. — Успокойся, это не больнее, чем зарабатывать такие раны, — Кадзуха хихикает с возмущённого взгляда Скарамуччи и не отодвигается, а его сосед почему-то не сопротивляется — сначала так сильно напрягается, что кажется вот-вот и иголки из него полезут, а потом внезапно расслабляется весь, смиряется. — Заебал, — цедит сквозь зубы напоследок, так… для профилактики, чтобы не забывался. — Ага, — Кадзуха расслабленно улыбается, осторожно обрабатывая раны, — тебе какой пластырь: с зайчиком или котиком? — и машет обоими перед лицом аж покрасневшего от негодования Скарамуччи (не смущения, не подумайте). — Никакой. — Ну, с котиком, так с котиком, — пожимает плечами, налепливая его на нос до того, как этот электрон успеет возразить, и отодвигается, любуясь проделанной работой. — Блять, — Скарамучча только устало выдыхает и всё. Энергия на нуле, видимо, вот и тормозит. Кадзуха бы предложил ему сникерс, конечно же, но его, если честно, весьма устраивает такой Скарамучча. По-домашнему избитый, с обсидиановой усталостью в глазах и слегка покрасневшими ушами. Про волосы ничего говорить не буду — их Каэдэхара тщетно пытается расчесать пальцами, за что практически получает в нос локтем. Практически, потому что успевает увернуться. — На, — протягивает тюбик мази, — это для рёбер, они же, наверное, очень болят, — Скарамучче остаётся только удивляться, как Кадзуха вообще успевал следить за тем, куда там принимает тумаки его сосед, так ещё и в драке не просто по своей морде получал, а скорее разукрашивал чужую. — Ага, — даже возражать не хочется, потому что этот тупой блондин какой-то непробиваемый, даже бесит. А спорить уже нет сил. — И куда ты, блять, собрался? — вскидывает бровь, глядя, как Кадзуха медленно запихивает всё обратно в коробку и явно собирается отползти подальше от своего жутко злобного соседа. — В смысле? — А твои раны, блять, обрабатывать не надо что ли? — ненавидит себя за это, но слова сами ни с того, ни с сего срываются с языка. Хочется его откусить. — Да я сам… — Каэдэхара неопределённо ведёт плечом, — могу… — Зеркало разбито, — мрачно напоминает Скарамучча. — Я могу пойти в ванн- — И засветишь своим лицом перед всеми? — Ну, это не так уж и стр- — Блять, просто заткнись и дай мне уже эту коробку, задолбал. Каэдэхара так и садится — удивлённый, шокированный и смущённый, а Скарамучча просто отнимает у него медикаменты. — И не ной, что больно, — вроде хорошее дело делает, а вид такой, будто его говно разгребать заставили. — Как скажешь, — Кадзуха выдыхает через нос и жмурится — не потому что жжёт, а потому что сердце и так колотится, и если продолжить смотреть на это недоразумение, то оно точно выпрыгнет из груди. А это недоразумение слишком близко склоняется, хиличурл его побери, и глазами своими аметистовыми током насквозь прошибает, и там, где его пальцы кожи касаются, тоже прошибает. Всего прошибает, и это так неправильно, что хочется оттолкнуть или наоборот прижаться сильнее, чтобы понять, а что будет… будет ли ещё хуже или всё и так настолько дерьмово, насколько думает Кадзуха, приоткрывая глаз, чтобы снова увидеть сосредоточенное, совсем не злое и до дрожи в руках милое лицо — от этого сердце вообще с ума сходит, и Каэдэхара невольно дёргается. Скарамучча резко убирает руку и смотрит немного взволнованно, а ток витиеватыми змейками бежит по радужке — у Кадзухи пересыхает в горле. Что это за болезнь такая? — Больно? — Нет, просто… — а что сказать-то? — Жжёт немного, — о да, вот это причина. Она такая же веская, как и лживая, и Каэдэхара чувствует себя ещё более неловко от то- Скарамучча дует. Знаете так… когда болит и нужно обязательно подуть на ранку, будто от этого все пройдёт. Вот так он делает. И всё действительно проходит. Кадзуха просто зачарованно не смотрит, потому что спугнёт его, не дай архонт, и замирает всем телом, из которого уже давно душа вылетела — её выдул Скарамучча своей странной заботой, которая была очаровательной и вообще ни к месту с их-то отношениями. — Ну и хули ты кусаешь губу? — ворчит где-то слева, видимо, рассматривая скулу. — Тебе, блять, по ней слабо заехали что ли? Ещё хуже хочешь сделать, блять? Вам беспокойство не нужно? А то тут целый грузовик привезли, Кадзухе девать некуда. Только оно это… немного испорченное, пропахло нецензурной лексикой. Но я вас уверяю, оно всё такое же тёплое и нежное. — Прости, мам, — само срывается, Кадзуха даже не успевает подумать. — Умолкни уже, — ну вот, снова иголками оброс. — Всё, я закончил. И Каэдэхара ненавидит себя за это чувство разочарования. Блин, ну почему он не дал избить себя посильнее, а? — Спасибо, — и хочет улыбнуться, но не успевает, потому что ему благополучно прикрывают ладошкой рот. — Блять, заебал улыбаться, у тебя губа разбита, успокойся уже, — ну, не улыбаться, так не улыбаться, Кадзуха закатывает глаза и смиренно кивает — только тогда Скарамучча наконец-то встаёт на ноги и уходит рассматривать валяющиеся по комнате обломки. А улыбка снова рвётся — в этот раз блондин её прячет. И они в тишине, как в негласном перемирии, медленно убираются: выкидывают осколки, Кадзуха даже умудряется порезаться (не факт, что случайно, потому что угадайте кто обрабатывает ему порез?), чинят наполовину разломанный стул, расстилают несчастный спальный мешок, а кровать решают починить позже, опять же молча, даже не обсуждая, будто мысли друг друга читают. Всегда бы была такая идиллия, ну. И уже перед сном, когда злобный кроха, ворча и кряхтя то ли от злости, что приходится спать на полу, то ли от боли в рёбрах заползает в мешок, а Кадзуха плюхается на свою, слава архонтам, целую кровать, предварительно выключив свет, Скарамучча внезапно для них обоих спрашивает: — Ну и почему ты не сказал им номер нашей комнаты? Каэдэхара даже не понимает сначала, о чём речь. Просто поворачивается в сторону соседа, тщетно пытаясь разглядеть его в темноте и только потом уже соображает: — А есть хотя бы одна причина, почему я должен был это сделать? — Ты тупой что ли? — слышится недовольное вошканье. — Тебя бы, блять, тогда не тронули. — Думаешь, я бы молча смотрел на то, как тебя бьют? — это даже обидно. Скарамучча не отвечает. Просто что-то ворчит под нос, явно возмущаясь, и ёрзает в спальном мешке, но молчит. Кадзуха уже почти проваливается в сон, когда его будит одно лишь слово, но зато какое, похлеще молнии в чистом поле: — Спасибо.