Исключение

Если бы Кадзуху спросили, что он чувствует к Скарамучче, он бы сказал, что не любит его. Но не так, будто он действительно его недолюбливает, а так, как когда подлые друзья дразнят несчастного пятиклассника: «Чунь Юнь любит Сян Лин из 5 «В»!», - а он в ответ вопит смущённо и возмущённо: «Н-не люблю!». Вот и Кадзуха не любит. Всеми правдами и неправдами не любит. Открещивается от Скарамуччи как только может — тот был тем ещё дьяволом во плоти, но против этого зла даже молитвы не срабатывали. Кадзуха всегда проигрывал 50/50 (вдруг всё-таки получится изгнать эту нечисть?), получая в награду лишь посредственные проклятия (тянет где-то на три звезды, потому что не на латыни) или отменные, пятизвёздочные и пятиэтажные маты (а так хотелось всего лишь навсего улыбку). Хотя Скарамучча всё же оставался атеистом, соответственно, никакие архонтовы ритуалы тут и не помогли бы. Правда, даже так Каэдэхара не мог стопроцентно утверждать, что, если его облить святой водой, тот не зашипит от боли. Точнее, он-то зашипит, но больно скорее всего будет Кадзухе. В общем, да. Кадзуха его не любит. Как минимум, потому что слухи оказались полной лажей, и Скар вовсе не был никаким ужасным соседом — скорее наоборот, он был слишком идеальным соседом. Его не слышно, не видно, иногда даже казалось, что он и не дышит вовсе, когда лежит в кровати, уткнувшись недовольным лицом в телефон. Не слышно и не видно, пока с ним не пытаются заговорить, потому что потом его так слышно и видно, что уши сворачиваются в трубочку. И Кадзуха не любит то, что его сердце как-то непроизвольно нежно реагирует на этот ходячий комок раздражения. Скарамучча вообще выбрал идеальную тактику. Отлично расставил корабли на поле — так, чтобы даже при идеальном расчёте Каэдэхара услышит лишь насмешливое: «Мимо», а тот в свою очередь, будет как заведённый повторять: «Ранен, убит». Пробит, прибит, забит, разбит, прошит током насквозь, и никакие хиллеры его уже не спасут. Тут только в гроб под пристальным надзором Ху Тао и в промёрзшую землю. Ему ещё и счёт потом на том свете выставят за ритуальные услуги. Это было как-то чертовски неправильно: просыпаться рано утром и видеть собранного, умытого, одетого, красивого Скарамуччу, который, как обычно, проводит его ленивым взглядом до двери и сам даже не шелохнётся. А вот сердце Кадзухи ещё как шелохнётся. Иногда хотелось грубо, невоспитанно и так по-скарамуччевски выругаться мол: «Чё за хуйня?». Вместо этого Каэдэхара улыбался, в очередной раз предлагая своему соседу, которого он (ни в коем случае, не подумайте!) не любит, спальный мешок, кофе, чай, завтрак (почти что в постель, между прочим!), обед, ужин, зарядку, разве что массаж и сердце своё ещё не предлагал, ну вот правда. А потом ещё больше улыбался, глядя, как раздражённо (совсем не смущённо, нет) Скарамучча закатывает глаза и бормочет что-то в роде: «Сам жри». Даже без матов, я считаю, что это прогресс. Хотя материться тут было как раз в тему, потому что… Ну серьёзно, что с этим парнем не так — Скарамучча откровенно недоумевает и бесится, рассматривая расслабленного Каэдэхару (о архонты, он даже не ёжится от взгляда нашего злобного карлика), который в сотый, хиличурл бы его побрал, раз пытается совершить благое дело и заставить несчастного парня пойти на пары. А потом ещё больше бесится от того, что это так по-неправильному приятно, что действительно хочется пойти и начать учиться. Научиться, обучиться — разучиться обрастать иголками каждый раз, когда кто-то (не буду тыкать пальцем, кто) пытается просто быть… милым? Хотя, почему пытается, у него же прекрасно получается. И это бесит. Невероятно бесит, просто заткнись и вали уже на свои пары — так хотел бы сказать Скарамучча, но слова жглись на кончике языка, и тот, в итоге, досадливо проглатывал их, демонстративно отворачиваясь. Это, знаете, как колесо сансары: Кадзуха обязательно утром попробует уговорить Скарамуччу пойти в университет, а Скарамучча обязательно пошлёт его на три ласковых буквы. Уверена, в будущем дети Каэдэхары будут уговаривать детей его любимого соседа пойти на пары, а те будут так же ласково, как и отец, слать их на те же самые буквы. А потом внуки, а потом правнуки, а потом праправнуки и так далее, таков закон сансары, как говорится. И сегодня, когда колесо начало заход на очередной круг, что-то в системе выдало ошибку, может, несчастный камешек попал под огромную, крутящуюся махину (даже не удивлюсь, если окажется, что это Кадзуха всё это время закидывал её аметистами), и она встала со скрипом, с явным намерением прокрутиться дальше, но встала. — Пойду, — что? Чего-о-о-о? Тут даже не нужно быть телепатом, чтобы понять, что творится в этот момент в голове у Каэдэхары, который просто встал как вкопанный, так и не успев схватиться за ручку двери, и удивлённо распахнул свои невероятно-вишнёвые глаза. — Чего? — недовольно фыркает Скарамучча, вскидывая бровь — стоит уже около своего соседа, готовый грызть гранит науки. Может, Селестия решила поменять всё местами? Может, отчаянно думает Кадзуха, ему не идти на пары? А то вдруг нарушит баланс там, не знаю — университет взорвётся от перенапряжения (хотя раньше него, наверное, всё же взорвётся именно сердце Каэдэхары). — Ничего, — нет, нет, стоп. Что за глупые мысли? Как это пропускать занятия? Ну уж нет, он вообще-то приличный студент. И приличный студент идёт на лекцию рядом с неприличным студентом и думает о неприличных вещах вопреки правилам приличия (неприличных, потому что не положено на важнейшей лекции по сумлиту сверлить взглядом — даже не дрелью, а так хотелось — чужой иссиня-чёрный затылок и думать об этом же самом затылке и его обладателе). Но знаете что? Плевал Кадзуха на правила приличия, потому что неприличная тут только эта ужасная, отвратительная преподавательница по сумлиту на скучнейшем в мире семинаре сразу же после скучнейшей в мире лекции, которая разве что ядом не брызжет, выплёвывая Скарамучче в лицо гадости: — О-о, кто же это решил почтить нас своим вниманием? — и Кадзуха уже думает о том, что, в принципе, если его добрый соседушка её убьёт, то никто особо и не расстроится. — Господин (если убрать «н», то получится то, что думал каждый раз Кадзуха, когда видел своего тогда ещё не соседа) Скарамучча, проходите, присаживайтесь, к сожалению, у нас в СумГТУ не позолоченные стулья, — как говорится, добро пожаловать в университет хиличурловских отродий, будьте как в школе, у нас тут тоже в столовой вместо чая моча (серьёзно, и это стоит триста моры?), — но я искренне надеюсь, что вы простите нам такую дерзость, — Кадзуха сомневается, что простит. Ладно, нет, он надеется, что не простит, потому что… потому что иди выпей чаю и успокойся. — Здравствуйте, — вежливо отвечает Скарамучча. Вежливо отвечает Скарамучча? Кадзуха на всякий случай вжимает голову в плечи и юркает тенью на соседнее со своим (не)добрым другом место с не позолоченными стульями и готовится в случае взрыва просто накрыть его собой и спасти всех своих одногруппников. Нет, конечно же, он сначала попытается отговорить его дурацкими высокопарными фразами, мол: «Ведь если ты умрёшь (а ссора с преподавательницей по сумлиту равно, что смерть), ты РЕАЛЬНО умрёшь». И да, он всё же надеется, что бомба окажется ненастоящей, а всё это просто вступительный экзамен в агентство доверительных отношений со Скарамуччей (ведь, если он спасёт его от отчисления, то их можно будет назвать… друзьями? Ну, хотя бы друзьями, пожалуйста). Впрочем, мы снова отвлеклись, как и Скарамучча, который достал телефон и демонстративно в нём залип назло всем в этой аудитории. Всем, потому что если выбесить госпожу Эолу, то она потом отомстит не только Скарамучче, но и всем его одногруппникам. И даже милому Кадзухе. — Я вам не мешаю? — и тут Каэдэхара понимает, что бомба вовсе не его сосед, бомба — госпожа Эола (и вовсе не потому, что она настолько же элегантная и красивая, насколько вредная и злопамятная). «Только не отвечай — нет», — молится Кадзуха. — Нет, — ну вот, снова проиграл, и сейчас даже не трехзвёздочное проклятие, а однозвёздочная красная кнопка, которая запускает обратный отсчёт (однозвёздочная, потому что нажать нужно только один раз и на Землю упадёт одна большая звезда, нет, большущая, метеорит, короче говоря). И это молчание хуже пятиэтажных матов Скарамуччи. — Что ж, ясно, — она действительно сказала это спокойно или Кадзухе уже мерещится всякое от нервов? Он вроде бы никаких грибов не ел, ни морских, ни галлюциногенных, — надеюсь, ваши знания сумеровской литературы не такие же превосходные, как знание этикета, — а-а, это она так говорит: «Я тебе отомщу». На удивление, Скарамучча не отвечает. Неужели наконец-то понял, что влип? Кадзуха на всякий случай бросает осторожный взгляд на притихшего рядом соседа и с ужасом осознаёт, что… что тот сейчас кинется на неё с кулаками. На госпожу Эолу… с кулаками. Да она его просто деканатом потом ударит. — Вы знаете, какая у нас сегодня тема? — и Кадзуха слишком вовремя пихает Скарамуччу в бок, чтобы тот скосил взгляд на тетрадь. — Маяковский как представитель футуризма, — надо же, как хорошо читает, будто бы знает всё. — Хорошо, — кивает, но не удовлетворённо (конечно, это же только разминка), — вы можете мне процитировать любое его стихотворение? О нет, думает Кадзуха, видя, как недобро трепещет электричество в глазах Скарамуччи. Это конец, думает Кадзуха, когда тот хищно ухмыляется. Тот аж весь выпрямляется — осанку держит, получше аристократичной госпожи Эолы, руки разминает, горло прочищает, сразу видно: готовится поджарить всех тут на хрен. — Вы любите розы?* — и декларирует как, похлеще Маяковского, который уже в сотый раз в гробу перевернулся от того, что этот ужасный стишок приписывают его великолепному творчеству. — А я на них сра… бл… то есть… ай! — так гневно глядит на щипнувшего его со всей силы Каэдэхару — тот умоляет взглядом, почти в ноги кланяется, плачет, реально. — П-послушайте! Ведь если звёзды зажигают, — ну вот, как только перестал читать ту гадость, сразу сдулся и насупился весь, — значит — это кому-нибудь нужно? И да, Кадзуха устало и обречённо смотрит на возмущённую госпожу Эолу, стране точно нужны паровозы. Потому что катафалков не хватит, чтобы увести на родину всех тех, кто трагически погибнет на этом семинаре.

***

— Тебе жить надоело? — интересуется на всякий случай, просто, чтобы убедиться, что да, потому что только настоящий суицидник будет так выводить из себя госпожу Эолу (она бывает похлеще Чуи во время использования «Порчи», понимаете?) — Это тебе жить надоело, — злобно огрызается Скарамучча, пиная ногой стенку, — какого хрена ты меня ущипнул?! И Кадзуха смеётся. Вот ведь злопамятный малыш, о архонты. Ему обидно, что его ущипнули. Вообще-то он должен благодарить Каэдэхару за то, что тот спас его от неистового гнева. Перенаправил его на себя, считай. Стойко принял удар. — Не нужно было её так злить, — спокойно пожимает плечами. — А с хера ли она спрашивает меня такую чушь? Мы что в школе?! — неспокойно огрызается Скарамучча. «О» — Кадзуха удивлённо поднимает брови. — Так тебя разозлило, что она посчитала тебя глупым? — не смеётся, реально удивляется. — Да блять, — это не согласие, это слитное «даблять», означающее что-то вроде: «Ну и зачем ты вот сейчас докапываешься?», — тебе какое дело? — Ты мог просто ответить ей нормально, и она бы успокоилась, — спокойнее, чем слон. Полный штиль. Никакая нецензурная лексика не способна поколебать его внутренний покой. — А она всех, блять, так опрашивает? — буря, шторм без ветра, агония настоящая. — «Муму» не просит пересказать? Или «Сказку о царе Салтане»? Блять, в следующий раз расскажу ей про дрочистый изумруд**, задолбала, — последние слова выходят даже не злобно, а устало. Бедный Скар, сходил только на две пары, а уже вымотался. Интересно, он реально знает только похабные стишки и переделки? Пожалуй, Кадзуха не будет интересоваться. Страшно услышать правду. Тем более… В следующий раз… отстранённо думает Каэдэхара, если Скарамучча в следующий раз пойдёт на пары, то он готов даже потерпеть адский семинар с госпожой Эол.. Додумать не даёт мощный такой тычок в плечо — и это даже не Скарамучча! — Охуел? — потому что его, видимо, тоже так же толкнули. — Это ты охуел, — ну вот, Каэдэхара поднимает расстроенный взгляд на своего на вид очень даже вежливого одногруппника, — зачем ты вообще припёрся? Сидел бы дальше в общаге и носа бы в универе не показывал, всем лучше было бы. И Кадзуха взволнованно глядит не на Скарамуччу, нет, на своего одногруппника — хочет запомнить его лицо перед смертью. Смерть что-то не настаёт — проносится мимо, как и счастливо выживший одногруппник. А вот Скарамучча почему-то стоит на месте. — Ск- — Блять, ты ещё тут? — и он аж взрывается от злости — хотя выглядит больше расстроенно, но Кадзуха не будет говорить это вслух, потому что тогда точно получит в нос. — Ты расстроился, — утверждает. Простите, передумал, очень хочется получить в нос. — Мне похер, — отрицает. Отрицает и злобно стекает спиной по стенке на пол — пофиг на белую спину, потому что, наверное, привык к тому, что в неё тыкают даже, когда она вовсе не белая, а календарь показывает не первое апреля. Кадзуха растерянно смотрит на развалившегося считай у его ног парня. На его грустно опущенные плечи, и сжатые в кулаки ладони, напрасно пытается увидеть, наверняка, такой же грустный, спрятанный под челкой аметистовый взгляд. Снова сердце сжимается. — Ты скоро станешь легендой, — не подбадривает. Вот это уж точно не нужно Скарамучче. Тем более, этот злобный хиличурл никогда не признает, что ему на самом деле обидно. Но против характера не попрёшь (не то чтобы он пытался, на самом деле). — Я в Сумеру для всех злодей. И врагов имею до ста, — усмехается в ответ, устало подпирая щёку рукой, — Так что, всех этих людей, Ненавижу я неспроста.*** Вау. Интересно, это можно считать откровением? — Ты только что переделал похабный стишок в менее похабный? — и Кадзуха стекает по стенке вместе с ним, устраивается рядышком, облегчённо вздыхая — плакать никто не будет (удивительно, правда?) — А что, тебя что-то не устраивает? — ну вот, снова иголками обрастает. Кадзуха, как настоящая Аврора, тянет к нему ладони, не боясь уколоться. Вечным сном всё равно не заснёт, потому что его тут же распинает, если не сам Скарамучча, то одно ходячее бедствие с косичками. — В следующий раз прочти его, — улыбается, — госпожа Эола оценит по достоинству. Понимает, что в общем-то, да, его всё устраивает. — У тебя хуёвые советы, — зато честно. — А у тебя стихотворения, но я же не жалуюсь, — на самом деле он врёт, это было настолько прекрасно, что аж дыхание перехватило (прекрасен, конечно же, был скорее Скарамучча, перенявший милую привычку Кадзухи говорить стихами), но ответить же что-то надо. —Populus me sibilat, at mihi plaudo****, — устало и немного грустно, самую малость раздражённо и так мило, что можно, в принципе, и закрыть глаза на то, что это чудовище аж по латыни заговорило, чтобы отвадить от себя Каэдэхару. Но… впрочем, это совсем не действует. Скорее наоборот, притягивает, как магнит. В душе ветром завывает какое-то непонятное желание разобраться, докопаться до самой сущности, пройти сквозь острые иглы, пробиться через каменный панцирь и получить в руки кубик Рубика, потому что душа его — тысяча граней, которые слишком сложно собрать воедино, а инструкциями Кадзуха не привык пользоваться. Согласитесь, что головоломки интереснее решать без подсказок, да? Вот и Каэдэхара аж до дрожи в коленках хочет… узнать. Что таится в этой иссиня-чёрной макушке? Какие секреты он прячет? Что ещё знает? Только ли похабные стишки? Только ли маты и другую нецензурную лексику? А такой ли он вообще? Кадзуха заинтересованно (не зачарованно, нет) смотрит на откинувшего назад голову и чего-то бормочущего под нос Скарамуччу. Это и странно, и приятно. Он решает плыть по течению. Больше не сопротивляется. — Чё уставился? — этот маленький агрессор даже обычный взгляд чувствует (не будем говорить Кадзухе, что только его — вишнёвый — прожигает насквозь так, что не почувствовать невозможно). — Свали уже, бесишь. Возможно, чтобы решить эту головоломку, Каэдэхаре понадобится целая жизнь. Впрочем, всё равно, даже если и так. — Мне всё равно, — Скарамучча поднимает голову и щурится, рассматривая расслабленно улыбающегося Кадзуху, — что они говорят, — кивает на пустой коридор, который каких-то десять минут назад был полон студентов. И, некстати, осознаёт, что они, вообще-то, опоздали на пару. — И, если завтра ты придёшь в вуз, — нехотя встаёт с места и оборачивается к непонимающе моргающему Скарамучче, — я не буду тебя освистывать, — пожимает плечами, совершенно не заботясь о том, что там сейчас вообще думает о нём его сосед (а он думает, что Кадзуха спятил), — я буду рукоплескать. Да и всё равно как-то на эту пару, сумеровский язык и культуру речи можно и прогулять (у Каэдэхары-то с ней — культурой речи — так-то проблем никаких нет, чего не скажешь о Скарамучче), сейчас лучше остудить голову — так думает Кадзуха, торопливо покидая коридор. Скарамучча с тяжёлым вздохом упирается затылком о стену, прикрывая уставшие глаза. Видимо, остужать головы нужно обоим.