Исключение

«Короче, блять, — думает Скарамучча, закрывая дверь на замок, — надо что-то с этим делать». Под этим он, естественно, подразумевает Кадзуху, а вот что с ним делать, он действительно не знает. Потому что нельзя! Нельзя быть таким хорошим! Это противозаконно! Это нечестно! И точно есть какой-то подвох. Иногда Скарамучче казалось, что Каэдэхару подкупила его бабушка, напихала ему вкуснейших в мире пирожков и слёзно умоляла быть добрее с её Скарамучченькой. Если так и есть, то всё в итоге выльется в скорую и мучительную смерть для Кадзухи. Или Скарамуччи, потому что его сердце не выдержит такого предательства. Нет, ну серьёзно, почему этот парень смотрит на него со вселенской добротой в глазах, а? Он что, похож на завязанного в пакет котёнка, которого выбросили в мусорку? Скар очень в этом сомневается. Он-то не знает, что для Кадзухи он скорее похож на лукавого, искусителя, который так и манит. А ещё он просто запретно красивый, такой, что его даже трогать боишься, кажется, умрёшь на месте. И всё же Скар был скорее не лукавым, а луковым. Знаете, его вот обязательно нужно класть почти в каждое блюдо, и тогда он придает ему невероятный вкус — так же и невероятный сосед Кадзухи, когда идёт в качестве приправы на парах или коротких переменах с кучей одногруппников, то его ворчливое бормотание очень даже к месту и вообще очаровывает. А вот попробуешь отдельно, то горько, и слёзы льются, да и любит его мало кто. Кто ж знал, что Кадзуха был тем типом извращенцев, которые лук едят в чистом виде, так ещё и наслаждаются. И всё это, конечно же, обычные пространные рассуждения, а что делать, Скарамучча так и не знает. Поэтому и бежит, валит куда подальше. Прочь из комнаты, где каждый её сантиметр наводит на мысль об одном слишком добром блондине с глазами-рубинами и нежной, будто лепестки сакуры, улыбкой. Небольшой парк на территории общежития, кажется, прекрасно подходит. Тут Каэдэхара не успел изгадить каждое воспоминание своим вишнёво-ласковым взглядом. Скарамучча устало плюхается на скамейку и шумно выдыхает. Устал. Как же он устал. Во-первых, он всю неделю ходил на пары. Прикиньте, да? Ходил, как прилежный студент, а как не прилежный бесил своих одногруппников, но тут уже его спасал другой прилежный студент, имя которого называть нельзя, а то появится, и сердце Скарамуччи точно не выдержит. Во-вторых, он не просто ходил, а ещё и учился — тут даже Кадзухе впору было демонстративно упасть в обморок (Тарталья так и сделал, когда увидел его на теорлите, но Скарамучча, как заботливый друг, просто пнул его в бок и пошёл дальше. Хорошо хоть не плюнул). В-третьих, сегодня он не пошёл. И даже не потому, что устал. Просто… просто сегодня пара у госпожи Эолы, а она точно поклялась ему отомстить за похабные стишки Маяковского на предыдущей паре. Да и, вдруг её удар хватит, если она увидит Скарамуччу на своей паре больше, чем один раз за месяц. Не будет же Скар признаваться, что не особо горит желанием создавать проблемы К.. Ка.. Кадзухе, блин, чёртов добряк, даже в мыслях его имя произносить страшно (вдруг вокруг всё зацветёт?). Всё-таки он активно помогает Скарамучче, а госпожа Эола демонстративно не любит всех, кто активно помогает Скарамучче. В общем, да, не хотел создавать проблем и теперь обязан по гроб Каэдэхаре, который просто без слов предложил ему свои конспекты по сумлиту и пообещал всегда их давать, если Скар будет пропускать. Нет, Кадзуха вообще реальный? Типа, ну, откуда в нём столько терпения и доброты, Скарамучче очень хочется потыкать в него палкой, посыпать солью или облить святой водой, но при этом он прекрасно знает, что не сработает, потому что всё это оружие против демонов, а Каэдэхара, если и не принадлежал миру сему, то был уж скорее ангелом. В общем, да, надо сходить к врачу, потому что чёрное и белое не сочетаются, и вообще такие мысли в голове нашего волка-одиночки точно явление не самое нормальное. Впрочем, от дальнейших мыслей об объекте своего воздыхания (скорее вздыхания, потому что, видя, как этот котёныш загоняет себя учебой, Скар может только вздыхать) его отвлекает деловитое покашливание. Скарамучча деловито оборачивается и демонстративно закатывает глаза: — Чё надо? — если даже Кадзуха ещё не заслужил простого человеческого «привет», то все остальные уж точно никогда не удостоятся такой чести, это я вам гарантирую. — Должок вернуть, — ох уж эти мерзкие мужланы, что мнят себя архонтами Тейвата, отчего уверены в том, что мыться им не надо (они просто излучают феромоны, излучают, потому что этот запах скорее уж радиоактивный), причёсываться тоже (вы что, это последний писк моды, как корова облизала, так и пошли), а вместо мозгов у них груда мышц, и то, я бы не назвала её сексуальной — было реально больше похоже на груду камней, которую просто хотелось обойти или подцепить экскаватором и выкинуть в ближайшую канаву. И да, единственное, что они успешно использовали, так это свои мышцы, когда нападали на одного целой сворой (а с их комплекцией и одного бы хватило), как шакалы, ещё и хихикали также мерзко. — Прощаю долг, можете валить, — и Скарамучча беспечно машет рукой, отворачиваясь. — Ты тупой? — «Скорее уж наоборот», — злобно думает про себя наш терпеливый гном и с тяжёлым вздохом встаёт со скамейки. Правда, встаёт это громко сказано, его скорее поднимают за шкирку, а потом ещё и с размаху нежно гладят по скуле. Гладят, потому что, горячо так же, как если приложить к коже утюг. Да эти парни те ещё горячие штучки! Скарамучча, конечно же, в долгу не остаётся — кусается, царапается, пинается, кулаками размахивает, как эта… кошка, которую пытаются силой запихнуть в воду — толку мало, но больно всё равно. Но, давайте будем объективными, что может сделать Скар против двух жутких бугаёв без мозгов со своим метром с кепкой и огромным нецензурным словарным запасом? Вот и я думаю, что ничего, кроме как материться и отбиваться. — Ой-ой, парни, — никогда в жизни голос Тартальи не дарил такое облегчение, клянусь. Это день можно пометить к календаре, как особенный, больше таких, скорее всего не будет, — что ж вы так, вдвоём-то и на одного? — ещё и головой осуждающе качает, будто старушка на лавочке перед подъездом, которая увидела слишком короткую юбку на Кэ Цин с пятого этажа. И да, бугаёв и след простыл, даже мне страшно становится, когда появляется улыбающийся Тарталья (как бы сильно я его ни любила, он монстр, а когда монстр во время драки ржёт и комментирует каждое действие лайк: «I promise, i’ll be gentle», становится страшно до дрожи в коленках). Скарамучче страшно не становится, Скарамучча облегчённо стекает по лавочке и остервенело стирает кровь с брови, а то в глаз затекает. — Не хило тебя… — Аякс присаживается рядом и заботливо протягивает бутылку воды, — приложило. — Завались, — ворчит, бурчит, фыркает, всё что только можно из недовольного — всё это делает Скар, но бутылку забирает и пьёт ещё так жадно, будто Тарталья сейчас вцепится в неё и завопит, что вообще-то не разрешал её трогать. — Ну и, — Аякс упирается локтем в колено и кладёт подбородок на ладонь, — расскажи хоть, за что они тебя так, а? — и улыбается так гадко, что Скарамучча еле сдерживается, чтобы не плеснуть ему воду прямо в лицо. — Тебе какое дело, блять? — Ну, я же должен знать, за что я тут тебя спасаю. Вдруг ты сбил на переходе несчастную бабульку, а эти парнишки просто борцы за справедливость, — Скарамучча хочет передразнить каждое слово, сказанное сахарным голосом этого рыжего клоуна, но ему уже не пять лет (не сказала бы, что он и в пять лет так делал), а Аякс заслуживает чего-то большего, чем простое передразнивание. Хук с правой, например. «А Кадзуха защитил, — мелькает в голове навязчивая мысль, — и даже не стал расспрашивать». — Там долгая цепочка, — отмахивается. — Судя по тому, что ты сидишь в этом парке, — улыбка ползёт по лицу, как кобра, готовая вот-вот ужалить, — а пары уже в самом разгаре, кто-то прогуливает. И это значит, что, — Тарталья откидывается спиной на лавочку и вытягивает руки перед собой, довольный, как слон, — времени у тебя достаточно. Скарамучча чертыхается, мысленно проклиная Аякса всеми фразами на латыни, которые ему известны. Хоть бы одна помогла, ну. — Наткнулся на парня, который приставал к девушке, — быстро, чётко и лаконично, — избил его — он хилый был и слабенький, — Скарамучча морщится, видимо, вспоминая тот злополучный день, — а потом девушка этого мудака натравила на меня своих дружков, — машет рукой в ту сторону, куда поспешно ретировались бугаи, — как видишь, они не хилые и слабенькие, — усмехается, устало закидывая голову на спинку лавочки. — И давно ты у нас в герои записался? — Тарталья удивлённо вскидывает бровь. Чтобы Скарамучча и защищал кого-то, звучит как бред больного. Так мог сказать разве что только Кадзуха — у него почти все добрые и хорошие. — Завались. — Если бы знал, во что всё это выльется, не стал бы помогать? — не знаю, что там творится в голове у резко пожелавшего пофилософствовать Тартальи, но Скарамучча на это реагирует резко и агрессивно. — Издеваешься, блять? — аж голову вскидывает, отчего болезненно морщится, но старается продолжать пилить Аякса недовольный взглядом. — Он бы эту девушку изнасиловал, я по-твоему совсем… — «изверг» — вслух не говорит. — Нет, — спокойно отвечает Тарталья, улыбаясь уголками губ, — просто спросил. — В любом случае, — Скарамучча тяжело вздыхает, — думаю, теперь-то они от меня отстанут, — обводит своё лицо пальцем, намекая на кровавое месиво, которое устроили эти ублюдки за каких-то пять минут. — Я с ними поговорю, — пожимает плечами Тарталья, — точно отстанут. — Ты мне что, мамочка? Не лезь, блять, — ну вот, режим злобного Скарамуччи on, Аяксу отчаянно хочется потрепать его по голове, но он знает, что живым после такого безумства останется разве что Кадзуха, но точно не Тарталья. Его труп будут очень долго искать, а найдут потом в какой-нибудь канаве с обрубленными руками и жуткими царапинами по всему телу. И по городу потом долго будет ходить легенда о таинственном звере, так жестоко расправившемся с одним красавчиком из Снежной. — Если они снова придут к тебе в комнату, Кадзухе тоже может достаться, — вот он — железный аргумент, единственная слабость Скара, на которую чисто случайно наткнулся Тарталья, когда чисто случайно толкнул Каэдэхару и получил нож в спину — именно так ощущался один пронзительно злобный аметистовый взгляд. — Ты можешь просто заткнуться и не бесить? — это вопрос риторический, как минимум, потому что «Тарталья» и «заткнуться» — это антонимы, как максимум, потому что Тарталья будет бесить Скарамуччу, даже если будет просто молча сидеть рядом. — Не могу, — ну, собственно, чего и следовало ожидать. — Заебал, — устало и ворчливо. — И я тебя люблю, дорогой. В парке они просидели почти до самого вечера — Тарталья бесил Скарамуччу, Скарамучча бесился с Тартальи, но почему-то всё равно не прогонял. Вот она — высокая дружба, вы взаимно друг друга бесите, но всё равно остаётесь рядом, потому что, ну а что? Беситься очень даже весело. Аякс, вон, до сих пор ржёт, когда во время очередной бесиловки Скар наткнулся затылком на дверь Кадзухи. Это же роковая встреча, иначе не скажешь. На свадебном тосте он обязательно попросит поднять бокалы за эту дверь. И вот сейчас, после нескольких часов просиживания штанов и выматывания нервов, Скарамучча, всё ещё напоминающий актёра из фильма ужасов, играющего роль героя, который умирает самый первый и самой тупой смертью, медленно идёт по коридору, напряжённо осматриваясь. Не дай архонт, наткнётся на коменданта, Ху Тао — она точно начнёт орать и верещать, подумав, что её любимого Кадзуху убили, или тех придурков, которые боятся только Сяо и Тарталью, но никак не злобного Скарамуччу, как же обидно, блин. Замирает уже почти перед самой дверью и непонимающе пялится на… Кадзуху, который сладко спит прямо у двери. Нет, он не распластался по полу, просто присел на корточки, и до этого вообще явно читал свой конспект, судя по зажатым между грудью и коленками тетрадкам, прислонился спиной к стене и уснул. Уснул, понимаете? Вот же чокнутый. — Реально спит? — Скарамучча присаживается на корточки перед спящим соседом и удивлённо рассматривает его умиротворённые черты лица: тот не изменяет себе и во сне — слабо улыбается, но даже этого хватает, чтобы в груди заныло, и ресницы слегка дрожат, пряча драгоценные рубины, а дыхание ровное, мирное, аж будить жалко. Но не оставлять же его спать на полу около комнаты? Тогда Скарамучча точно никогда не отмоется от слухов о том, какой он ужасный сосед. — Эй, — слегка тормошит его за плечо, — эй, вставай, блять, — ничего себе крепко заснул, а раньше подскакивал как ужаленный от простого, но злобного «Блять» с другого конца общаги. — Ка.. Ка.. Кадзуха, блять, вставай уже, — но тряхнуть сильнее не решается (вдруг ударится?) — Ммм? — но, слава архонтам, Каэдэхара наконец-то приходит в себя: лениво разлепляет глаза и умилительно трёт их, осматриваясь, потом ещё зевает, прикрывая рот ладошкой, не, ну, реально котёнок, разве что за ушком лапкой не чешет. И только после всего этого великодушно обращает своё внимание на Скарамуччу. — Привет. — Пр.. привет, — сказать, что они оба опешили — ничего не сказать. Во-первых, Скарамучча поздоровался, что удивило, в принципе, их обоих. Во-вторых, Скарамучча похож на пропущенный через мясорубку кусок говядины. — Ты… — Каэдэхара склоняет голову вбок, озадаченно выдыхая, — выглядишь подбито. «Да что ты, блять, говоришь?» — огрызается в мыслях Скар. — Ты спишь на полу в коридоре общаги, — просто так напоминает, чтобы в долгу не оставаться. — Я забыл ключ, — обалдеть, вот это причина. То есть пойти куда-нибудь не судьба, да? Ждал, как Хатико, его электрическое величество, и, слава архонтам, этот хотя бы живой пришёл, хоть и подбитый. — А к Сяо с Венти ты, блять, пойти не догадался? — Скарамучча саркастично вскидывает бровь, вглядываясь в расслабленное лицо своего до дрожи в руках красивого соседа. — Они уехали на концерт. — А Тарталья? — Его не было в комнате, трубку не брал, — Скару хочется хлопнуть себя по лбу, как минимум, потому задал этот вопрос — Тарталья-то всё это время с ним и был. Ну вот, теперь чувство вины так гложет, что слова в глотке застревают. — Ты мог позвонить… мне, — получается даже смущённо. — У меня нет твоего номера, — да что ж такое, на всё находится аргумент. Кадзуха ещё отчитывается так, будто пьяный пришёл домой, а его мама застала прямо в дверях и уже со сковородкой наготове. — Блять, сейчас дам, — и, слава архонтам, не по морде, а просто номер телефона. — Может сначала… в комнату зайдём? — так, на всякий случай предлагает Кадзуха. Ну, просто… вдруг Скарамучче и так комфортно, не знаю. — И раны твои обработаем. Скар снова смотрит недоверчиво, снова губы поджимает (Каэдэхаре хочется взвыть), но всё равно кивает, молча поднимаясь на ноги. И протягивает руку. — Даже не спросишь ничего? — вскидывает бровь, стараясь не заострять внимание на таком простом жесте — но Кадзуха всё равно смотрит ошарашенно и восторженно. Думаю, даже если Скарамучча бы плюнул на эту ладонь прежде, чем протянуть её Каэдэхаре, последний бы всё равно за неё ухватился с превеликим удовольствием. — А ты расскажешь? — блондин любопытно склоняет голову вбок и, не отрывая взгляд от зачаровывающих аметистовых глаз — его личной слабости, ахиллесовой пяты — тянет руку к измазанной в уже засохшей крови щеке. Скарамучча крупно вздрагивает и смотрит остро, пронзительно, словно в руках у Кадзухи нож, пистолет или кружка с чаем, но, нет, это всего лишь пальцы, и они слишком трепетно, осторожно, рисуют узоры вдоль ссадин — оба почти не дышат, удивлённые, причем оба тем, что Каэдэхара ещё жив. Хотя… Скарамучча ещё удивляется тому, что ему, в принципе, не особо хочется, чтобы его дурацкий сосед сейчас отстранялся, а в голове так и бьётся, пульсирует навязчивая мысль: просто затащить это чудо в комнату, приложить затылком об дверь (не ударить, нет, просто агрессивно накинуться, потому что по другому не умеет) и просто… просто… поцеловать? Чего? Скарамучча широко распахивает глаза и почти отшатывается — заставляет себя замереть едва ли в последний момент. Зачарованно смотрит в рубиновые глаза Кадзухи, слегка прищуренные, внимательные, жаром опаляющие, и хочет заорать на всё общежитие голосом Стича: «Тронула меня! Тронула меня!» — но тогда он точно спугнёт Каэдэхару, поэтому просто молчит и пытается думать. Даже на боль почти не обращает внимание, только лишь дёргается инстинктивно, когда блондин случайно задевает свежую рану — последний сразу же отдёргивает руку, и становится как-то холодно. Ну вот, атмосфера разрушена. — Расскажу, — Скарамучча нервно оборачивается, судорожно пытаясь попасть ключом в замочную скважину (получается откровенно плохо). И Кадзуха за его спиной усмехается, нежно блеснув рубиновыми глазами: — Тогда я весь внимание.