Исключение

Скарамучча где-то с семи лет жил по принципу: если тебя кусают, то в ответ откусывай. Откусить, правда, получалось не всегда, но он очень старался. Собственно, переломный момент произошел, когда юный Скарамучча окончательно разочаровался в людях и принял сторону зла. В его случае — Тартальи, наверное, единственного человека, который знает Скара так долго, и, причём, до пор сих жив. Откровенно говоря, Скарамучча до сих пор не понимает, что было в голове этого рыжего придурка, когда из всех детей в группе под названием «Солнышки» (хотя им больше подошло бы название «Сатанята») он выбрал самого неприметного, сидящего под деревом, грустно уткнувшегося лицом в колени, ребёнка. Не просто выбрал, так ещё и подошёл, докопался, прикопался: — Ой, — Аякс — тогда ещё милейший на свете ребёнок (не могу сказать, что он сейчас не милый, но… тогда был ещё милее, да) — выскочил из-за ствола дерева и удивлённо вытаращил свои синие-синие, будто глубокое море, глаза, — а что ты тут делаешь один? Скарамучча истерично вытер слёзы с щёк, судорожно вздыхая, поднял своё хмурое лицо на веселого Аякса и ещё больше захотел плакать — весёлые дети почему-то всегда вызывали у него желание взвыть, но плакать перед другими он не любил, поэтому пришлось беспомощно сдерживаться: — Сижу, — не, ну правда сидит, что ему ещё делать, когда остальные дети не хотят с ним играть? — А почему? — Тарталья присел на корточки, прилежно сложив ладошки на коленях, и заинтересованно рассматривал плачущего мальчика — странного, но красивого, аж разряды тока по телу бежали змейками, с грязью на щеках и мокрыми аметистовыми глазами. Он был как дорогущая фарфоровая кукла, с которой поигрались и выкинули за ненадобностью. Или того хуже — разбили. Тут Скарамучча потерялся. Ну в смысле, почему? Ему надо по полочкам разложить, объяснить, почему он тут сидит, почему именно под этим деревом, обязательно залезть в дебри детских отношений и объяснить, что его тут в общем-то не любят? — Потому что, — вот Скарамучча так делать точно не будет, он вообще ещё маленький, куда ему. — Пошли с нами играть, — о архонты, я умираю с непосредственности Аякса — лучший ребёнок. Правда, этот лучший ребёнок только что вызвал гримасу ужаса на лице второго лучшего ребёнка. Скарамучча смотрел на него со смесью недоверия и страха. Вот что ему надо? Дети относились к Скару хорошо только в одном случае: когда у него была крутая игрушка, и другим очень хотелось с ней поиграть. Как только машинка была беспощадно сломана, свора жадных и гадких детей разворачивалась и убегала, оставляя Скарамуччу одного. И так всегда, если им чего-то хочется, то они будут вести себя, как ласковый котик, клянчащий еду. А как только еду дадут, так он вякнет в ответ да поцарапает, вырываясь. А на вопросы Скарамуччи, почему его так не любят, даже родители не могли дать ответа. Не потому, что не знали, а потому, что не понимали, как объяснить. Они ведь — родители Скарамуччи — богатые, крутые, успешные, работают в самой крупной компании в Снежной — «Фатуи», которые занимаются всем и одновременно невесть чем, то есть чем-то мутным и жутким, но знаете что? Людям не важно, хоть пусть они там детей на органы пускают, если много зарабатывают, то это в любом случае вызовет зависть. Чёрную такую, как и глаза Скара, когда он злится. И откуда может взяться ненависть к маленькому ребёнку, если не от родителей этих злобный детишек? А, главное, как всё это объяснить самому Скарамучче? — Ты… — ребёнок нахмурился, кусая губы, — что ты хочешь? Тарталья удивлённо вскинул брови и сел прямо на землю, не боясь испачкать штаны: — Поиграть с тобой, — пожал плечами. — Почему? — Я больше тут никого не знаю. А, понятно. Захотелось истерично засмеяться, на самом деле. Ну и что, что не знаешь? С твоим-то талантом заводить знакомства, проблем у тебя точно не будет. Скарамучча ничего не ответил, снова утыкаясь носом в колени — просто оставьте его в покое. — Ты не хочешь играть, потому что тебя обижают? — вот что-что, а догадливым хитрецом Аякс был всегда. Всё это входило в состав его крови вместо лейкоцитов. Судя по ответу — многозначительному всхлипу Скарамуччи — да. — Ну так дай им сдачи, — Тарталья вскочил на ноги, — давай вместе дадим! Наш (тогда ещё не) злобный карлик поднял голову и жалобно хлюпнул носом: — Драться плохо, — так мама говорила. — Драться весело, — возразил Аякс, и в его голосе было столько уверенности, что невольно поверилось даже. — Не надо терпеть, когда тебя обижают! Просто бей и всё! Так им всем! — ещё и показывал кулаки, и это выглядело бы смешно, будь Скарамучча взрослым парнем, но тогда он слушал почти что с благоговением. А ещё радостно схватился за заботливо протянутую Аяксом руку, вскакивая следом. В общем-то, не скажу, что Тарталья был очень мудрым в детстве. Скарамучча вообще считает, что он был тупым (а ещё сейчас тупой и всегда таким будет), раз лез в драку с кем не попадя, так ещё и Скара за собой тащил. Тем не менее, это помогло… по крайней мере, его перестали дразнить, да. Ну и, навыки борьбы — уличной такой, когда в ход идёт всё, что попадет под руку, Скарамучча, например, обожал царапаться и кусаться, а ещё отпинывал от себя всех, как футбольные мячики — он освоил очень даже неплохо. Естественно, против двухметровых в высоту и ширину титанов он почти ничего не мог сделать, но зато… зато остальных мог спокойно выпнуть на тот свет. Но знаете что? Силы-то у него были, а вот желание драться так и не появилось — это было больно, неприятно, а ещё он не был Тартальей, который просто с ума сходил, когда просто слышал слово «драка». Ребёнок, что сидел под деревом вдали от всех никуда не делся — просто оброс колючками и научился защищаться. Он корнями врос в Скарамуччу и периодически шёпотом жаловался на свои невзгоды, умолял не доверять и прогонять всех возможных обидчиков. И его всё ещё не любят. Только теперь он понимает, почему, оттого и горько всегда. А что такое доверие, Скарамучча знает только благодаря Аяксу, наверное, единственному, кому он доверяет, вопреки всему. И самое обидное, что куда бы он не пришёл, то везде на него бросают косые взгляды — кто-то иногда пытается подружиться, но, как вы можете догадаться, заканчивается всё разбитым носом, потому что, ну какого хиличурла? Скарамучча по-вашему совсем тупой? Вот годы идут, а в душе копится обида, злость, негодование. Иногда хочется вскочить прямо на паре и заорать: «Да что я вам сделал-то?». В том-то и дело, что ничего. Просто пару раз, в силу своего вспыльчивого темперамента, кому-то нагрубил, пару раз сцепился с Тартальей (и ничего, что он и пальцем никого не тронул, кроме Аякса в стенах университета! Ну, ещё Кадзуху попытался, но чай вообще-то правда был горячим…), и этого было достаточно, чтобы сделать из Скара монстра и облить его презрением. А он, уставший, даже не сопротивляется. Привык, ладно, не впервой. Никому нет дела до злобного коротышки, никто не захочет разбираться в тонкостях его поведения. Ну, разве что: — Скарамучча? — и вздрагивает от неожиданности, больно приложившись затылком о железную ограду за спиной. Вот он, тот, кто вырвет все корни и посадит новые уже не кривые кактусы, слава архонтам, а розочки, тоже шипастые, но хотя бы благоухающие и красивые. — Бля-я-я, — и тихое шипение с характерным трением будущей шишки. Кадзуха взволнованно хмурит брови и спрыгивает с трибуны на землю, моментально присаживаясь на корточки рядом со Скарамуччей: — Прости, — и смотрит так виновато, что все матерные слова из головы вылетают. Там вообще тишина звенящая, потому что в глазах Кадзухи солнце плетёт кружева из рубиновой радужки, и это невероятно красиво, так, что в горле пересыхает. — Ты в порядке? Приложи бутылку, она холодная, — протягивает её, не замечая ступора своего соседа, и улыбается уголками губ, будто бы удар Скарамуччи действительно, блять, был уморительным. — Не надо, — фыркает, а такое ощущение, что плюёт в душу, у Кадзухи разве что бровь дёргается, но улыбается он всё так же мило и сладко. — Как скажешь, — безропотно соглашается, убирая бутылку в сторону, а себя, зараза, не убирает, остаётся сидеть на месте и кутать своими добрыми глазами в тёплое, кленовое одеяло. — Ты сидишь тут, потому что не хочешь портить одногруппникам игру? Не в бровь, а в глаз. Сейчас получит Каэдэхара за свои слова— Скарамучча аж давится воздухом. — Блять, я просто не хочу играть в тупой волейбол, зачёт всё равно автоматом пойдёт, — а если не пойдёт автоматом, то потом Скарамучча выбьет его автоматической дробью. — Поэтому сидишь тут и смотришь исподтишка, а не идёшь в общагу? — у этой хитро-нежной улыбки только два исхода: либо однажды она станет беззубой, либо зацелованной. Скарамучча ещё не решил. — Тебе вообще какое дело? — огрызается как дикая кошка, с которыми Кадзуха, к счастью, уже имел дело, поэтому знал, что и как правильно сделать, чтобы она наконец замурчала и начала ластиться. Правда, со Скарамуччей всегда какие-то проблемы, он дурацкое исключение из всех правил, которые Каэдэхара когда-либо учил. — Пошли, — не отвечает — просто встаёт и протягивает руку, а Скарамучче становится страшно, потому что однажды он уже ухватился и увяз так, что до сих пор не может вылезти из болота под названием «Тарталья». Как бы сильно он не помог в прошлом, не сказала бы, что Скарамучче прямо стало лучше, учитывая то, что его всё ещё сторонятся, только теперь ещё и побаиваются, — покидаем мяч друг другу, — будто ребёнка пятилетнего уговаривает. Скар смотрит на Кадзуху со смесью недоверия и презрения: — Тебе, блять, больше не с кем побросать мячик? Мы, что, в детском садике? — Есть с кем, — спокойно соглашается Кадзуха, пожимая плечами. От этого у Скара появляется горечь во рту, — но я хочу с тобой. Что такого было в Скарамучче, не понимал даже сам Скарамучча. Он был словно дурацкий магнит для дурацкого Кадзухи — один красный, другой синий, и тянуло невероятно: коснуться ладони, послать улыбку, пихнуть в бок или сунуть в руки кружку с чаем, обработать раны и обязательно попросить больше не влезать в драки, словно ему не всё равно. От этого «не всё равно» было одновременно страшно и приятно на душе. А ещё страшно было рассказывать что-то о себе, в принципе. Но Кадзуха, вопреки ожиданиям, слушал внимательно, не смеялся, лишь хмурился изредка и кидал взволнованные взгляды на мрачного соседа — ему говорить, ой как не хотелось. Но душу грызла мысль о том, что Каэдэхара влез в драку, помогая Скару, сам не зная за что. Безмолвно и безропотно доверился, а Скарамучча не мог не отплатить тем же — ненавидел оставаться в долгу. Теперь же, спустя почти неделю после странного дня, когда один уснул на полу, а другой в это время получал по роже, всё стало только запутаннее, сложнее, непонятнее — душа Скарамуччи была словно скомканная колючая проволока, и сейчас она пыталась самостоятельно распутаться, задевая шипами внутренние органы, но это даже было приятно. И казалось, что сейчас настал какой-то переломный момент. Стоит Скарамучче ухватиться за его руку, как жизнь уже не будет прежней. Он не был уверен, что готов к переменам. Но за ладонь хотелось ухватиться — чтобы потянуть на себя, зажать в тиски и не отпускать, как ребёнок своего плюшевого мишку. Возможно, так было бы лучше и спокойнее. Так ему не пришлось бы искать подвох. Так он спрятался бы в своем мирке на пару с Кадзухой — когда он открыл для него дверь туда, вообще не понятно, но тот факт, что Скар принимает этого странного, чудного и доброго от головы до пят парня, шокировал, удивлял и радовал. Тарталью вообще чуть до обморока не довёл (хотя тот всё ещё был рад). — Я захреначу тебе этот мяч в лицо, — ворчит под нос, хватаясь за руку, и, кряхтя, встаёт — Кадзуха с готовностью кивает, облегчённо вздыхая. — Как тебе угодно, — ради пары минут с этим злобным коротышкой Каэдэхара не против побыть мишенью (или Хинатой Шое, особенно если Скарамучча будет так же красиво возвышаться над ним, иступлено лупя свой затылок, если вы понимаете о чём я…) — Иногда мне кажется, что тебе бы и плевок в рожу польстил бы, — бурчит где-то за спиной — не ругается, просто выделывается для вида, Кадзуха уже давно научился игнорировать, оттого и расслабленно смеётся, выбирая нормальный мяч. Чувствует спиной колкие взгляды — одногруппники даже не стесняются высказать своё презрение в тихом перешёптывании и невежливом тыканье пальцем, но Каэдэхаре, если честно, плевать. Скарамучче нет, оттого он и оглядывается злобно, будто пытаясь разогнать всех своим нахохлившимся видом. Когда Кадзуха поворачивается, то думает, что он похож на воробушка. Просто очаровательно. — Не считай ворон, — отвлекает на себя — нечего ему тут раздражаться на каких-то левых людей, когда рядом стоит такое произведение искусства, — лови, — легко пасует. Скарамучча легко отбивает. Это «легко» медленно перерастает в «сильно», «сильнее» и «ещё сильнее», потому что оба слишком хороши в спорте, чтобы ограничиваться простыми подачами и пасами — их бы на волейбольную площадку сейчас, и они уделали бы даже Ушиваку. Где-то в мире сейчас грустно плачет один Ушиджима Вакатоши, потому что в его команду не перешёл не только Ойкава Тоору, но и Скарамучча с Кадзухой, уже настолько разыгравшиеся, что мяч летал по всему спортивному полю, а остальные просто разошлись по трибунам, боясь ненароком попасть под этот метеорит — мало ли, вдруг голову снесёт. Голову реально сносит. Не только Скарамучче от Кадзухи и наоборот, а в принципе. — Блять! — брюнет в мгновение ока оказывается около корчащегося на полу Каэдэхары. — Прости! Больно? — насильно отнимает его руки от лица, крепко сжимая запястья ладонями, рассматривая пострадавшего (хотя тут скорее жертву). — Как будто комарик укусил, — Кадзуха морщится, шмыгая носом, из которого благополучно течёт кровь — комарик его не укусил, а шмякнул мячом по лицу со всей силы, мало ему тех нервов, что он уже выпил за полгода учебы, теперь ещё, как настоящий кровосос, сдерживается, чтобы не кинуться, ладно, шучу, скорее откинуться от громадного чувства вины (оно существует, прикиньте), но вида не подаёт, лишь губу прикусывает до боли и смотрит виновато, как щеночек, сожравший тапочек хозяина. — Блять, — выдыхает, осторожно вытирая кровь с лица, — если у вас в Инадзуме такие комары, — хмурится, когда она не останавливается, и встаёт на ноги, потянув Кадзуху за собой, — то мне даже тебя жаль. — Зато мы убедились в том, что ты держишь своё слово, — тихо хихикает за его спиной Каэдэхара, позволяя вести себя… куда? В медпункт? Да, впрочем, не важно, главное, что Скар сам его ведёт, крепко сжимая его ладонь в своей. — Очень смешно, — недовольно фыркает, — я не хотел, блять, понятно? Я думал, ты отобьёшь. Какого ты вообще там встал и ворон считал? На меня же вроде смотрел, должен же был, блять, увидеть, ну. Вот именно, мой дорогой Скарамучча, он смотрел на тебя. Поэтому просто не мог заметить мяч. — Твои глаза так заманили, И красотой своей пленили, Что мяч я вовсе не заметил, Поэтому лицом и встретил. — Блять, ты… — Скарамучча шумно втягивает воздух носом и резко останавливается, разворачиваясь на пятках — Кадзуха еле успевает затормозить и не врезаться, — серьёзно? У тебя, блять, буквально нос истекает кровью, он умирает, блять, подумай о нём, а не о своих дурацких стишках, — «и моих глазах», — придурок, — досадливо морщится, качая головой, и злится. Злится, потому что каждой клеточкой своего тела чувствует тёплый взгляд Кадзухи. А ещё чувствует, как краснеет, и это бесит больше всего. — Я не хотел тебя смущать, — спасибо, теперь он смущён ещё больше. — Я не… — Скарамучча возмущённо вскидывает голову, почти захлёбываясь словами. Вскидывает голову и замолкает, потому что… потому что без матов не описать то, что происходит каждый раз, стоит ему встретиться взглядом с этим невозможным человеком. Кажется, будто он в деревянной избушке сидит в плетёном кресле, завёрнутый в тёплый шерстяной плед с горячим какао в руках, а за окном льёт осенний дождь, воет ветер и лепит на стекло алые кленовые листья. Становится тепло и уютно, так, что хочется обмякнуть — он почти это делает — и больше никогда не пытаться спорить, просто продолжать смотреть в эти глаза цвета багряного заката, упиваться и дышать ими, — блять, всё, просто… блять, идём в медпункт. Молись, чтобы твой нос не был сломан, — судорожно отворачивается и снова тянет послушного Кадзуху за собой. Послушный Кадзуха лишь счастливо смеётся: — Ну вот, ещё больше засмущался.