Исключение

Первое, что делает этим утром Кадзуха, это думает о том, что всё плохо. И нет, дело не в том, что он внезапно осознал свои тёплые, нежные чувства к Скарамучче (сделал это уже давно и даже смирился). Просто наш милый Каэдэхара просыпается с заложенным носом, кашлем, как у туберкулёзника (Акутагава просто понимающе бы пожал ему руку), а ещё, кажется, температурой, но это не точно, потому что градусника под подмышкой у него не имеется. И это-то накануне сессии! Просто кошмар! Ну и именно из-за предстоящих экзаменов Кадзуха упорно поднимается с кровати (хотя тут скорее сползает, а потом соскребает себя с пола и на трясущихся ногах плетётся одеваться) с твёрдым намерением пойти на пары (и, видимо, перезаражать там всех). Скарамучча глядит на него со своего зловещего угла, того, где умещалась его давно починенная кровать, и в общем-то соответствует — смотрит зловеще и угрожающе. А ещё скептично и с щепоткой беспокойства, но эта щепотка была либо настолько ничтожной, что Каэдэхара просто не заметил, либо хорошо маскировалась презрением, что Каэдэхара не расшифровал. Не то чтобы он пытался — сейчас его мысли занимало стремление не упасть и не пропахать носом порог аудитории, до которой ему ещё предстоит доползти. — Выглядишь так, будто скоро помрёшь. — И тебе доброе утро, — радостно гнусавит Кадзуха, мысленно поражаясь умению Скарамуччи поддерживать — после таких слов хочется разве что лечь головой на рельсы. Трамвайные. А потом покатиться этой самой головой по сумеровским улицам. — Блять, да ты действительно скоро помрёшь… — Каэдэхара пытается не закашлять, а улыбнуться. Получается наоборот. Поэтому Скарамучча смотрит на него ещё и с львиной долей ужаса. — Надеюсь, ты просто подавился слюной. «Ну, скорее уж соплями», — обречённо думает Кадзуха, яростно пытаясь откашляться. В горле, как назло, дико жжётся и першит. И вообще кажется, что туда железа раскалённого налили. Так, знаете, с душой. Не жалея. В общем, чувствует он себя, мягко говоря, избитым. Удивительно, что не Скарамуччей. — Я в порядке, — теперь он не гнусавит, а скорее выхрипывает свои предсмертные слова, что звучат не особо убедительно, поэтому его сосед совсем не убеждается. Точнее нет, он-то убеждается. В том, что Кадзуха абсолютно точно ненормальный. — Ага, — хмыкает, слезая с кровати, — я слышу. Каэдэхара предпочитает не отвечать (знает, что вызовет этим ещё больше негодования и скепсиса) и молча продолжает собираться в университет. У Скарамуччи, походу, совсем другие планы: — Ты совсем умом тронулся? — даже не: «ты ебанутый?» — это больше в его стиле, но он явно сдерживается. Вдруг заболевшее сердечко Кадзухи не выдержит? — Что? — блондин, уже собравшийся выходить, замирает у двери и устало оборачивается к своему злобному соседу, который каждый день встаёт не с той ноги. Иногда хочется спросить, сколько у него ног, если каждый раз не та, но Каэдэхара этого не делает. А то мало ли, вдруг рук у него тоже больше, чем две? Получить хук от каждой как-то не хочется. — Куда ты, блять, собрался? — Скарамучча злобно топчется на месте и сверлит взглядом бледного Кадзуху, кажется, мысленно мечтая просто его убить (хотя я больше склонна верить в то, что он хочет скорее уложить его обратно в постель, но Каэдэхаре виднее). — На пары, — честно и немного недоумённо, как будто это самое обычное дело — идти учиться в таком состоянии. — Совсем больной? Ну… чисто теоретически… — Экзамены скоро, — достойная причина, не уважаю. — Бля, ты просто… — Скарамучча яростно трёт свой лоб, злобно шепча под нос окончание фразы — Кадзуха сонно-любопытно моргает в его сторону, — просто, — парень яростно идёт в сторону Каэдэхары, и последнему отчаянно хочется отшатнуться, но получается просто пошатнуться и то случайно, потому что сил держать себя на ногах почти нет. Выносливость закончилась: кинь его сейчас в речку — утонет даже на мелководье, — умрёшь там, — Скарамучча явно бесится, и причём не понятно с чего: с больного Кадзухи или больного себя, потому что никак иначе нельзя объяснить то, что он творит дальше. А дальше он хватается за рукав толстовки Каэдэхары, который в ответ растерянно лепечет: «Ты драматизируешь», — самыми кончиками пальцев, будто он прокажённый, и тянет его в сторону постели. Блондин заплетается в ногах и откровенно недоумевает, но послушно следует за соседом, а потом даже позволяет кинуть себя на кровать. — Лежи, блять, — напоследок выплёвывает свою неумелую заботу прямо в лицо поплывшему то ли от счастья, то ли просто от того, что болеет, Кадзухи и стремительно вылетает из комнаты, не забыв захватить с собой рюкзак. Вау, он пошёл учиться. Так ещё и без Каэдэхары. Этот день поистине удивительный. Кадзуха закрывает горящие от напряжения глаза и обескураженно выдыхает. Ну, то, что ему нравится Скарамучча, он уже давно осознал. Не просто осознал, а уже даже принял. Смирился с тяжёлой душой, будто ему срок тюремный назначили: судья громко стукнул молоточком и сурово проговорил: «Обвиняется в симпатии к самому вредному в мире человеку. Приговорен к приступам умиления на неопределенный срок». Сейчас был как раз один из этих приступов, и то, что он удачно наложился на приступ кашля, конечно, было не круто, но Кадзуха всё равно был доволен. Нет, ну вы видели? Нет, вы не видели, но, я уверена, точно представили злое и одновременно смущённое лицо Скарамуччи, который, кусая губы от негодования, яростно пытался оставить своего соседа дома и при этом не выдать свою обеспокоенность. Она сама выдалась. Сдалась. Пришла с высоко поднятыми руками и белым флагом в зубах и рухнула прямо в объятия Кадзухи, параллельно стукнув его в лоб, нос, ребро, плечо и далее по списку, потому что беспокойство Скарамуччи было именно такое — опасное. Травмоопасное. И вообще, как только Кадзуха осознал, проанализировал и принял свои чувства, стало как-то легче. И ругаться они стали меньше… и всё, что делает этот маленький ворчун больше не пугает, а скорее восторгает, потому что Каэдэхара, в принципе, не мог смотреть на своего соседа без щемящего чувства восторга — в этом было что-то мазохистское и ненормальное, поэтому об этом ещё не знал ни Венти, ни Сяо. Ну и, собственно, Скарамучча не знал, хотя уже давно должен был заметить, потому что в вишнёвых глазах Кадзухи всё было написано. Капсом, курсивом и жирным шрифтом одновременно, ещё и на всех языках мира. Да, жить с ним определенно легче, если ты его любишь, а не боишься. Может быть, Кадзуха отчаянно пытался найти способ смириться с придурковатостью своего нового сожителя. Так пытался, что в итоге влюбился. Не важно. А важно то, что Каэдэхаре очень, прямо очень, до дрожи в руках хотелось узнать ближе, узнать каждую мелочь. Не раскрыть его самые страшные тайны, чтобы потом шантажировать, нет. Просто заглянуть под иголки, погладить и не уколоться, улыбнуться и не порезаться. Очень хотелось дотронуться до самой души, и не важно, что его насквозь прошьёт током. Скарамучча казался слишком невероятным и непонятным. Заботится с самым злым выражением лица, ругается с благодарным сиянием в аметистовых глазах, безразлично отфыркивается ото всех с крупицами одиночества и страха рассыпанными по пурпурной радужке. Его хотелось ударить и пожалеть одновременно. Ещё очень хотелось поцеловать, а потом обязательно посмотреть на реакцию. Стукнет? Смутится? Нахмурит брови и начнёт ворчать? Что он сделает? Скарамучча нёс с собой ненависть и недоверие ко всем, и Кадзуха думал, что это даже забавно, потому что аметисты, те, которыми он так отчаянно пытался испепелить каждого, были символом миролюбия и искренности. Любой скажет, что это не про Скара, да? Любой, но не Каэдэхара, потому что он будет единственным, кто скажет, что Скарамучча действительно меньше всего на свете хочет с кем-то ругаться. Просто он не умеет по-другому. Хотелось его научить. Вообще, многое хотелось, и Каэдэхара готов был смиренно ждать, пока ему не позволят, а там уже… а там он сделает всё, чтобы заглянуть в самые глубины обсидиановой души Скарамуччи. — Ты ещё не сдох? — Кадзуха мелко вздрагивает и слегка поворачивает голову в сторону только что хлопнувшей двери, а если быть точнее, того, кто ею хлопнул — Скарамуччи. Последний щурит свои аметистовые глаза и беззвучно ругается, когда Каэдэхара вместо ответа слабо кивает и нежно улыбается, сил, видимо, совсем не осталось. У Скарамуччи тоже не осталось, если честно — терпеть эти ласковые взгляды и не смущаться было действительно трудно. — На, — кидает пакет на кровать соседа, — лечись, — потом, подумав немного (на самом деле, его добили слабые попытки Кадзухи приподняться и посмотреть что же там такое принес Скар. И ведь даже не боится, что бомбу!), подходит ближе, с наигранно тяжёлым вздохом садится на край кровати и почти что любовно выкладывает коробочку за коробочкой с лекарствами на прикроватную тумбочку. — Я думал, ты пошёл на пары, — растерянно подмечает Каэдэхара, удивлённо рассматривая Скарамуччу — тот слишком редко подходит так близко сам, и даже не с целью побить, а скорее исцелить, это как если бы хиличурл на Драконьем хребте вместо того, чтобы долбануть по голове горящей палкой, внезапно одолжил бы её, чтобы погреться. — Я не хочу вернуться в комнату и найти вместо соседа труп, — отговорка так себе, если честно, но Кадзуха не спорит, только улыбается благодарно и нежно да руки свои тянет к лекарствам, — Тц, не дёргайся, — Скарамучча почти что бьёт по этим самым рукам, да только почему-то передумывает и просто стреляет током в сторону Каэдэхары — тот послушно не дёргается и смотрит в потолок, а то смотреть на сокровище у него под боком уже сил нет: глаза слезятся от умиления. Скарамучча благополучно достаёт градусник, недолго вертит его в руках и рассматривает так озадаченно, будто видит впервые в жизни, потом ещё озадаченно осматривает Кадзуху и тяжело-тяжело вздыхает: — Ты сейчас спечёшься, — ещё и руку на лоб кладёт, скорее машинально, не намеренно. Она — ладонь — прохладная и сухая, становится так хорошо и спокойно, что Каэдэхара еле сдерживается, чтобы не попросить вернуть её обратно, когда Скарамучча отдёргивает её в диком ужасе. — Блять, это всё потому что ты… — хмурится, тихо бормоча последние слова себе под нос, и пихает градусник в руки Кадзухе. — Что? — последний заинтересованно вскидывает бровь, засовывая градусник подмышку. — Потому ты ходишь, блять, по улице без шапки в такой мороз, — фыркает, — ещё и с курткой нараспашку, удивительно, блять, что ты вообще две недели продержался, — ещё чуть-чуть и взорвётся от возмущения, — ненормальный. Это его «ненормальный» уже почти как ласковое прозвище — так думает Кадзуха, потому что остальных он обзывает либо матом, либо вообще никак, и это даже страшнее, потому что те, кого он никак не обзывает, либо госпожа Эола, либо Тарталья, а он обычно просто сразу получает в нос (ну, Скарамучча, по крайней мере, старается, чтобы он получил в нос. Или хотя бы под дых.) — У меня нет шапки, — улыбается, пожимая плечами, — у нас в Инадзуме их даже не продают, потому что так холодно никогда не бывает. Скарамучча хмурится, разглядывая его болезненно бледное лицо и уставшие рубиновые глаза, да губы поджимает. Нет, ну вообще, это логично. Это вам не Снежная, где даже летом холодно настолько, что только в свитере и только с полным горячего чая термосом в руках можно нормально существовать. Не знаю, над чем там так усердно думал Скарамучча, но, в итоге, он просто ругается под нос, что выглядит даже забавно, встаёт и плетётся к шкафу со своими вещами, откуда, недолго порывшись, достаёт… шапку? Вязанную такую, с помпоном, тёмно-бордового цвета. А потом швыряет её через всю комнату в Кадзуху: — На, — и отворачивается, сложив руки на груди, — надевай её. Кадзуха думает, что это самое милое, что мог сделать Скарамучча: — Ты даришь её мне? — Нет, блять, просто дал посмотреть, — фыркает, даже не оборачиваясь. — Спасибо, — а это и не нужно, тут и по голосу слышно, как он улыбается. Вообще, так умеет только Каэдэхара — улыбаться голосом, глазами, жестами. Если бы Скарамуччу попросили бы описать Кадзуху одним словом, то просто сказал бы: «Улыбка». Иногда нежная такая, будто лепестки сакуры, падающие на водную гладь, иногда остро-взволнованная, болезненная, как кровоцветы, распустившиеся на поле боя, иногда грустная, с нотками печали и горечи, словно солнце, пробивающиеся сквозь грозовые тучи. А иногда такая… хитрая, хмельная, острая, от которой колени подкашиваются и сердце удар пропускает. Хотя, эти симптомы появляются при любой улыбке, но при последней особенно остро. — Ты чё творишь? — Скарамучча, услышав пищание градусника, мигом оборачивается. И офигевает, потому что Кадзуха лежит, довольно пялясь в потолок. В шапке, блять, лежит. — Ну, ты же сказал надевать, — он ещё смеяться глазами умеет, забыла сказать. Они у него вообще отдельной жизнью идут, разговаривают, смеются, улыбаются, издеваются, бессовестные. — Блять, ну не сейчас же, — Скарамучча обессиленно ерошит волосы и, вернувшись обратно к неизлечимо больному (потому что любовь не лечится) Кадзухе, отчаянно пытается её стянуть, что получается не сразу, потому что Каэдэхара со смехом уворачивается. — Блять, успокойся, а то точно коньки откинешь, — ещё и градусник успевает вытащить, а потом обречённо вздохнуть, увидев грустное: «38.3». — Сколько? — спрашивает взъерошенный Кадзуха, как будто его действительно волнует его здоровье, а не сидящий под боком подозрительно добрый сегодня сосед. — Ты точно помрёшь, — мрачно отвечает Скарамучча, пока роется в таблетках, выискивая нужные, — точно помрёшь, ненормальный, потому что… потому что, блять, — и смотрит на него так возмущённо, потому что бесит, что его это вообще волнует. Ну, типа, в смысле, с чего он вообще тут сидит и заботится? О нём бы так заботились, когда он болел, ну. — Ну, — Каэдэхара щурит свои вишнёвые глаза, улыбаясь уголкам губ, — с таким врачом точно не умру, — что, кстати, вряд ли, потому что ещё чуть-чуть и «такой врач» сам его убьёт. — Очень смешно, — морщится, пихая ему в руки пару таблеток и бутылку воды, — смотри не подавись, — а звучит, как: «Умоляю тебя, подавись». И он реально давится. Скарамучча закрывает лицо рукой и обречённо качает головой — Кадзуха отчаянно пытается откашляться и не умереть, а то будет очень грустно, потому что его сосед слишком уж старается его спасти. — Я в порядке, — сипит, — если тебя это всё ещё волнует. Скарамучча почти возмущённо возражает мол: «Когда это, блять, меня вообще волновало?». Почти, потому что, в итоге, молчит, ведь врать Кадзухе не очень хочется. А ещё не умеется — этот парень будто в душу смотрит, заглядывает и насквозь видит. Поэтому он просто устало рассматривает не менее усталого Каэдэхару и снова тяжело вздыхает. Ну просто… какого хиличурла? Скарамучче очень хочется сейчас укрыться с головой одеялом и возмущённо заорать, чтобы заглушить стук собственного сердца, а оно колотится как бешеное от одного вида Кадзухи. А вид, между прочим, действительно впечатляющий: распущенные волосы (на этом можно остановиться, потому что Кадзуха с распущенными волосами — вообще что-то из разряда запрещённого и конфискованного из общего доступа, потому что слишком красиво), немного спутанные, разметавшиеся по подушке — хочется пропустить пряди сквозь пальцы — и взгляд такой уставший, но нежный-нежный, лёгкий, будто пушистые одуванчики, что так любит Венти, немного мутный, словно пьяный, оттого и манящий — Скарамучча сглатывает и смотрит, куда угодно, но не на соседа, потому что сил терпеть это недоразумение почти не осталось. — Не помри, — хмурится, складывая руки на груди, и ногой нервно дёргает, но не уходит — не хочет. — Спасибо за беспокойство, — шелестит Кадзуха, и это фразу можно считать роковой. Скар тут же вскидывает голову, готовый обороняться и открещиваться, отнекиваться и вообще взрываться от негодования и возмущения. А столкнувшись с благодарным взглядом Каэдэхары, только губы поджимает, склоняясь ближе, и думает над тем, чтобы плюнуть в лицо и ретироваться из комнаты, потому что ещё немного, и единственное, что тут взорвётся, это его сердце — оно только лишь быстрее колотится, разгоняется, будто у него десять секунд отведённого времени остаётся, а финиш ещё далеко. — Я не… — ещё больше хмурится, а Кадзуха молча позволяет ему прошибать его током — его сердце уже давно остановилось, и только дефибриллятор поможет, а Скарамучча идеально подходит ему на замену. — Не беспокоишься, — улыбается, — знаю, — щурится, сам поражаясь собственной смелости — обычно мог только словами ласковыми бросаться, а тут рукой так нагло по щеке дёрнувшегося от неожиданности Скарамуччи осмелился провести, — просто так сходил в аптеку, — смеётся, — всучил шапку, померил температуру, — между прочим, аж двумя способами, — и напоил таблетками, — брюнет широко распахивает глаза, не осмеливаясь и шелохнуться — то ли Кадзуху боится спугнуть, то ли пока ещё не решил, куда бить. — Замолчи, — не находит достойного ответа на такую наглую правду, оттого и огрызается, — бесишь. — Ага, — лениво тянет в ответ Кадзуха, высоко задирая голову, чтобы глаза в глаза и током по всему телу, — твоё презрение ко мне, — улыбается уголком губ, а у Скарамуччи сердце в страхе сжимается, когда он слышит знакомые нотки озорства в давно ставшим родным голосе, — мне сердце больно разбивает, — большим пальцем по скуле, под ещё не до конца зажившей раной. Подрался недавно, а с кем, зараза, так и не сказал, но Кадзуха подозревает, что с тем ублюдком, что осмелился высказать своё жалкое мнение по поводу стихотворений Каэдэхары (просто завидует), потому что этот смельчак тоже ходит разукрашенный, — скажи мне, что тебя пугает- — Замолчи, — Скарамучча отчаянно хмурится, невольно сжав запястье Кадзухи — тот только вымученно и печально улыбается, как будто правда умирать собрался. — Прошу тебя- — Молчи, — это уже больше похоже на мольбу и кошачье шипение одновременно. — Доверься мн- Этого не ожидал вообще никто. Ни Кадзуха, решивший немного поиздеваться над Скарамуччей, ни Скарамучча, который благополучно повёлся на эту издёвку, ни многострадальная кровать, жалобно скрипнувшая, когда брюнет практически навалился сверху на Каэдэхару — не душил, не бил. Целовал. Агрессивно и вымученно, как давно хотел — Кадзуха только глаза широко распахивает да рукой за плечо беспомощно хватается, не отталкивает, нет. Тянется ближе, обескураженно выдыхая в поцелуй, льнёт и плавится. А в голове туман, и перед глазами всё плывет. Это либо сон, либо потом он получит в нос. Хотя, он даже не против получить в нос, лишь бы это не оказалось сном. Стук в дверь ломает, рушит всё к хиличурлу, а Скарамуччу сдувает на другой конец комнаты — красного и обескураженного. — Кадзуха? — жалобное, вентивское. — Ты жив? Кадзуха отчаянно пытается отдышаться и начать соображать. — Кадзуха-а-а, — потом слышится негромкий, вероятно, шлепок, вероятно, по затылку, точно по вентивскому, а потом уставшее сяовское: «Не ори». Скарамучча молча топает к двери и распахивает её: — Что надо? — вот это уже больше похоже на правду, а не то, что происходило пару минут назад. — Скарамучча, привет! — Каэдэхара хочет истерично засмеяться, когда у вышеупомянутого нервно дёргается глаз от яркого и жизнерадостного голоса Венти. — А Кадзуха тут? Он не пришёл на пары и не предупредил! Он жив? Ты его убил? Лучше признайся сразу, обещаю, мы обязательно отправим твой труп в Снежную! Каэдэхара молится, чтобы ему не пришлось отправлять труп Венти в Мондштадт. — Тут, — грозовая туча и то менее грозная, — он заболел, — и отходит в сторону, мол: «Смотрите, жив ваш Кадзуха, настолько жив, что даже стихи сочинять и целоваться может». Венти абсолютно теряет интерес к Скарамучче и телепортируется к кровати Каэдэхары: — Кадзуха? — взволнованно склоняется над ним, моментально прикладывая свою ладонь к его лбу. — Кадзуха! — округляет глаза от ужаса. — Не умирай только! Я сейчас тебя вылечу! Моментально! Ты только держись! — потом, правда, получает ещё один подзатыльник от Сяо и говорит чуть более тихо. — Тебе очень плохо? — но всё так же участливо. — Всё в порядке, — Каэдэхара ещё никогда не был НАСТОЛЬКО сильно рад этим двоим. Потому что… не приди они, кто знает, остался бы Кадзуха вообще в живых? — Жить буду. — Ещё как будешь! — активно кивает музыкант, тут же сгребая все таблетки, что так заботливо купил Скарамучча. — Мы сейчас тебя подлатаем, да, Сяо? Сяо за его спиной меланхолично рассматривает стену, а на вопрос только лишь хмурится, мельком взглянув на несчастного Кадзуху: — Ты его убьёшь, — делает неутешительный вывод. — Да ну тебя, — Венти лишь обиженно фыркает и пихает его в бок, — уходи отсюда, Кадзуха точно умрёт, если будет видеть твоё мрачное лицо. Ты посмотри на него, — тыкает пальцем в измученного Каэдэхару, — он точно в бреду, ещё красный весь, — и слава архонтам, никто из этих двоих не знает, почему же он такой красный. — Подумает ещё в бреду, что это смерть за ним пришла, а ну-ка брысь отсюда, — пихает ладонями в спину своего скептично вздёрнувшего бровь соседа, — брысь, кому говорю. Кадзуха только лишь кивает и ободряюще улыбается на вопросительный взгляд Сяо. — Не думаю, что он меня убьёт, — звучит вполне себе убедительно, особенно, когда в другом конце комнаты пышет жаждой убийства Скарамучча. Собственно, именно поэтому он всё-таки оставляет Кадзуху на попечение своего невозможного, но любимого парня. Спустя пару часов, когда Скарамучча начинает подозрительно часто чихать и кашлять, Венти с опаской косится на него и шёпотом интересуется у Каэдэхары: — Что вы такого делали, что даже он заразился? — Кадзуха рад, что он болеет и его кашель не выглядит подозрительным. И великолепный, самый лучший, самый добрый Венти великодушно одалживает лекарства Скарамучче (те, которые купил Скарамучча, к слову) и даже заботливо приносит ему воды (за что получает недоверчиво-презрительный взгляд и хриплое «спасибо»). — Да у вас тут, — упирает руки в боки, оглядывая комнату, — настоящий лазарет, — хихикает, по очереди глядя на двух несчастных больных: Кадзуха обессиленно улыбается самому лучшему Венти, а Скарамучча просто обессиленно отворачивается к стенке. А ещё через пару часов чихает уже Венти. — Ой, — а потом получает подзатыльник от Сяо. От Сяо, который, предварительно натянув маску, потому что он не безрассудный и без неё нянчиться (и, тем более, целоваться) с больными не собирается, в итоге, мечется между двумя комнатами, таская воду, градусники, таблетки и собственное недовольство, пытаясь поднять на ноги сразу трёх великовозрастных дебилов: один ходит без шапки зимой, второй целуется с тем, кто ходит без шапки зимой, третий просто такой по жизни, а сейчас ещё и больной теперь вообще во всех смыслах. — Я повешу вас на струнах, — это звучало бы угрожающе, если бы в этот момент он не поправлял бы заботливо подушку Кадзухе, — как только выздоровеете, повешу вас на струнах, — теперь Скарамучче, который вообще забылся беспокойным сном, — прямо на входе в общагу будут висеть ваши охладелые тела, — а после ещё и в комнату к своему благоверному топает, чтобы одеяло подоткнуть, потому что ноги застудит, бестолковый. — Спасибо, Сяо, — благодарной улыбки Кадзухи было достаточно, чтобы усмирить и гнев, и негодование, и вообще всё. Сяо только удручённо вздыхает и качает головой, беспомощно сжимая измученный градусник в руках.