Исключение

— Подожди-подожди, — Венти лихорадочно машет руками перед лицом Кадзухи, и тот послушно замолкает, устало вздыхая. Вообще, он чувствует себя странно. И ситуация, в принципе, странная донельзя, если не знать причины такого поведения музыканта. Собственно, сама ситуация: посередине комнаты стоит стул, на стуле, послушно сложив руки на коленках, спокойно сидит Кадзуха. Ещё в комнате стоит кровать, а на кровати также спокойно сидит Сяо. Спокойно только на первый взгляд, потому что всё его неспокойствие выдаёт стиснутая рукой бита, которую он рассматривает, слегка хмурясь. А вот Венти не сидит — он не такой как все, он стоит. Даже не стоит, а нависает над Каэдэхарой. И нет, Кадзуха не на допросе. Точнее, изначально это не должно было быть допросом, но, в итоге (больше по вине музыканта) именно в него всё и превратилось. Сначала, минут тридцать-сорок, Каэдэхара не считал, назад, он просто внезапно решил, сам не зная почему, поделиться своей самой сокровенной тайной. Тайной, которая будоражит его уже неделю. Скарамучча его поцеловал! ПОЦЕЛОВАЛ! Понимаете? Правда, после этого он неделю его успешно игнорировал, избегал и боялся. Кадзухе иногда казалось, что его сосед научился сливаться с местностью, активировал «Мелкий снег», не знаю, или просто ходил сквозь стены, смешивался с текстурками, короче говоря, исчезал до того, как блондин успевал хотя бы подумать о том, чтобы приблизиться. Причин для такого поведения было немного: 1. Скарамучча смущался. 2. Скарамучча стеснялся. 3. Скарамучча робел. 4. Скарамучча считал всё это ошибкой. Но, как вы можете догадаться, одна из причин была настолько маловероятной, что Кадзуха пихнул её в самый низ своего списка. И, возвращаясь к заветной комнате со стоящими там стулом, кроватью и Венти, Каэдэхара настолько устал носить в себе замешательство вперемешку с радостью, что решил вывалить своим друзьям всё как на духу. Что Скарамучча его поцеловал. Нет, конечно же, перед этим была длинная предыстория, которая звучала примерно так: — То есть ты хочешь сказать, что около месяца назад внезапно осознал, что влюбился в своего соседа, которому сначала заехал по затылку дверью, а потом по морде чаем? В своего соседа, который один раз пытался тебя избить. В своего соседа, из-за которого тебя один раз всё-таки избили. Причём дважды — один раз физически, второй морально, потому что, не ври, я знаю, что такое опрос госпожи Эолы. Так вот, влюбился в своего агрессивного соседа, начал относиться так по-доброму, как ты не относишься ни к кому, — тут Венти недоумённо поворачивается лицом к кровати. — Сяо, ты можешь себе представить Кадзуху, который относится к кому-то ещё добрее, чем, в принципе, относится ко всем? Разве вообще законно относиться к Скарамучче добрее, чем к остальным? Нет, это вообще возможно? Это же доброта за гранью фантастики, — тут он обратно поворачивается лицом к Кадзухе. — Ты что, ему чай в кровать носил? Подушки поправлял? Одеялком укрывал? Обрабатывал ранки с самым заботливым выражением лица на свете? — глядит в медленно расплывающуюся на лице Каэдэхары скромную улыбку и округляет глаза от ужаса. — Ты сумасшедший. Ненормальный. Я ему завидую, — хватает рукой стоящий на прикроватной тумбочке стакан с водой и нервно болтает его из стороны в сторону, — хорошо, — выдыхает, — ты относился к нему по-доброму, он тоже стал добрее. А потом ты заболел, Скарамучча за тобой ухаживал, сходил за лекарствами, а позже и вовсе поцеловал? — скептично выгибает бровь. Кадзуха неуверенно кивает. Венти выплёскивает воду ему в лицо. — Венти… — слышится неуверенно из-за спины музыканта. — Что Венти? — он раздражённо разворачивается на пятках. — Это просто архонтовская вода, ясно? Я должен был убедиться в том, что он не одержим магом бездны, — тыкает пальцем в сторону выжимающего из волос воду Кадзухи — тот предпочел промолчать, а то, мало ли, вдруг в него ещё и храмом швырнут, Венти может — он вообще, когда голодный, может всё, как один такой же маленький блондин в соломенной шляпке. Правда, у музыканта вместо шляпки был зелёный берет, и после еды он не засыпал, а бежал приставать к Сяо. — Всё в порядке, — только лишь заверяет, не возмущается, нет. — Да ничего не в порядке! — взрывается Венти, возмущённо взмахивая руками, — ты несёшь какой-то бред! Я схожу в храм и куплю дендро окулусы, ясно? Я должен убедиться! — Скарамучча из Снежной, — бубнит за его спиной Сяо. — Тогда куплю крио окулусы! — психует музыкант. — Они в Снежной, — устало напоминает Сяо. — Да что ты говоришь, — корчится, — я съезжу в Снежную и куплю! — складывает руки на груди, нервно притаптывая. — Первым же рейсом поеду, понятно? — У тебя через полчаса слушание, — как бы невзначай, вскользь упоминает Сяо. — О архонты! — и Венти весь вспыхивает. — Слушание! Я опаздываю! Кадзуха только благодарно смотрит на своего невозмутимого друга, пока музыкант носится по комнате как заполошный и пытается запихать свою гитару в рюкзак. — Чехол под кроватью, — Сяо наблюдает за всем этим так спокойно, привычно и безразлично, что Венти вполне мог бы возмутиться, если бы думал о чём-то, кроме гитары, лиры, флейты, скрипки и всех остальных музыкальных инструментов, которых в комнате было вдвое больше, чем всех вещей вместе взятых. — Всё, я пошёл, не скучай, — бренчащим вихрем, потому что все музыкальные инструменты в чехлах, которыми был увешан Венти, жалобно отзывались на каждый его шаг, подлетает к Сяо и, на удивление, нежно и аккуратно целует его в макушку (сначала казалось, что он врежется ему в лоб со всей скорости, на которой мчался). — А с тобой, — указывает пальцем на мокрого Кадзуху, который продолжает строить невинное выражение лица и слабо улыбается, — мы ещё поговорим, — щурит глаза, устрашая напоследок, и юркает за дверь. Каэдэхара облегчённо стекает по стулу. Сяо облегчённо разваливается на кровати, выкидывая биту на пол — её он вообще у Венти забрал, потому что тот, когда только услышал имя: «Скарамучча» — из уст Кадзухи, сразу же бросился раздавать кое-кому люлей, что было очень даже предсказуемо. Но брюнета смутила сама бита — откуда она вообще у Венти? Она была огромной — больше половины музыканта — и увесистой, такой, что Сяо никогда бы не поверил, что Венти сможет её поднять, если бы своими глазами не увидел, как он с лёгкостью ею размахивает. Вот тогда ему стало страшно. — Так и… — осторожно начинает Каэдэхара, вытирая воду с лица рукавом кофты, — что ты обо всём об этом думаешь? Сяо сверлит его тяжёлым взглядом около минуты, а потом тяжело выдыхает: — Не понимаю, почему он. Каэдэхара тихо смеётся, прикрывая ладонью лицо. — Ну знаешь, — неуверенно ведёт плечом, — он заботливый, — прикусывает губу, чтобы не улыбаться, как влюбленный дурак от ударивших в голову воспоминаний, — по-своему, конечно, — замечает ошеломлённо-недоверчивый взгляд Сяо и торопливо добавляет, — ворчит и фыркает, как его всё достало, но всё равно помогает, — пожимает плечами, — и волнуется. И вообще он… Ммм… сложно объяснить, — хмурится, — он похож на запутавшийся оголённый провод, а я перфекционист, который решился его распутать, невзирая на опасность. А после двух-трёх ударов чистейшим током, так привык, что жить без них уже не могу, — задумчиво прикладывает палец к губам, рассматривая всё сильнее и сильнее поражающегося Сяо. — С каждым разом мне больше и больше хочется узнать его ближе. Прочитать, как астрологи звёздное небо, каждую его эмоцию, разобраться в его моти- — А теперь по-сумеровски, пожалуйста, — перебивает Сяо, скорчив страдальческую мину. — Ну, — Кадзуха тихо и смущённо смеётся, — просто хочу быть с ним и узнать его ближе. — Всё равно не понимаю, — ворчит брюнет, тяжело вздыхая, — это бред. Что ты в нём нашёл? Не понимаю. — Сяо, — Каэдэхара упирается локтями в коленки, сцепив ладони в замок, и заинтересованно сверкает глазами, — ты любишь Венти? Сяо мнётся и молчит. — …да. — Погоди, — блондин вскидывает одну бровь, — ты реально сейчас засомневался? — Я сомневался, стоит ли мне вообще это озвучивать, — фыркает Сяо, складывая руки на груди, — и так понятно, — бубнит под нос, — и смущающе, — почти шепчет. — Только Венти не рассказывай, — страдальчески морщится, — он меня загрызёт. Кадзуха звонко смеётся: — Хорошо, ни словом не обмолвлюсь, — кивает для убедительности. — Ну вот, смотри. Венти для меня — весёлый и добрый, шумный, остроумный, никогда не унывающий и активный до мозга костей. Он способен даже самого терпеливого человека довести до нервного тика, его энтузиазм настолько огромен, что непонятно, как его маленькое тело это выдерживает. И из-за этого за ним нужен глаз да глаз, а то влипнет в неприятности, — замолкает ненадолго, будто думая, что следует добавить, — ладно, можно остановиться на этом. Что скажешь? — стреляет заинтересованным взглядом в Сяо, слегка склонив голову вбок. — Это… — парень немного хмурится, думая над ответом, — вроде правда, но и не совсем. Он не совсем такой. — Ты его любишь, поэтому и воспринимаешь его иначе, — пожимает плечами, — естественно, ты разглядишь в нём то, что не будет заметно другим. Теперь понимаешь? Сяо всё ещё многозначительно молчит, явно не желая так просто принимать такое неожиданное откровение Каэдэхары. — Ладно, — сдаётся, прикрывая глаза от усталости, и качает головой, — как скажешь. Кадзуха встаёт со стула и дёргает ворот своей толстовки, будто бы это поможет ей быстрее высушиться: — Хорошо, а теперь мне осталось донести это до Венти, — оптимистично, с львиной долей обречённости в голосе. — Я сам… — Сяо обречённо вздыхает, — с ним поговорю, — встаёт с кровати и подходит к Кадзухе — последний смотрит удивлённо и благодарно (вау, на какие жертвы идёт ради друга!). — А ты поговори уже наконец со Скарамуччей. Каэдэхара виновато улыбается: — Мне бы сначала хотя бы просто поймать его.

***

Причина такой невероятной ловкости в избегании Кадзухи была очень простой: Скарамучча буквально чувствовал его приближение до того, как он появлялся на горизонте, и стремительно удалялся. Чувствовал очень странно — сердце начинало колотиться в горле, в животе крутило, и кровь к голове приливала, шумела в ушах, а ноги становились ватными — хотелось реально слиться со стенкой, потому что уходить—улепётывать на своих двух сил не было. А столкнуться лицом к лицу… нет, уж, увольте. Скар прекрасно понимал, что тогда его сердце точно лопнет, а ещё он не выдержит и снова поцелует Кадзуху. О поцелуе он думал большую часть времени. Хотя нет, он думал о нём всё время. Если бы вы залезли в голову Скарамуччи и посмотрели бы его мысли за последнюю неделю, то ужаснулись бы, потому что там даже если и были раздумья насчёт поступка того или иного литературного персонажа, то на фоне обязательно играла бы заевшая пластинка: «Я поцеловал Кадзуху. Я Кадзуху поцеловал. Поцеловал я Кадзуху. Поцеловал Кадзуху я. Кадзуху поцеловал я. Кадзуху я поцеловал. И он ответил! Блять!» Встречаться с ним было до усрачки страшно, как и думать, что Каэдэхара не оттолкнул его только потому, что растерялся. А ещё это дико злило, поэтому в последнее время Скарамучча был не просто грозовой тучей, как обычно, а вторым электро архонтом, её внебрачным сыном. И, стоило только выздороветь, как Скар собрал минимально необходимое количество вещей, которые благополучно перевёз в ближайший отель, номер Кадзухи он добавил в чёрный список ещё до того, как Каэдэхара успел подумать о том, что можно ему позвонить, а из списка мест вычеркнул все те, где можно ненароком встретить своего соседа (или уже и не соседа вовсе?), и успешно там не появлялся. Вуз, правда, посещал — на пары приходил с жутким опозданием, чтобы сесть туда, где нет Кадзухи и его всевидящего ока, а из аудитории вылетал самым первым, до того, как преподаватель скажет: «Всем спасибо, все свободны». В общем, он избегал его как только мог. Избегал и бесился, потому что, блять, он не из тех, кто будет глупо заблуждаться. Он прекрасно понимает, блять, что по уши втюрился в этого блондина с вишнёвыми глазами. Влюбился по самое не хочу. Втрескался так, что мама не горюй. Злость теперь вызывало абсолютно всё: мысли о том, что он полный идиот, мысли о Кадзухе и дурацком поцелуе (Скар должен был, как минимум, превратить Каэдэхару в лягушку или превратиться в неё сам), сам Кадзуха, который не особо стремился выйти с ним на связь и Тарталья, улыбающийся как последний говнюк, потому что он и есть последний говнюк, коровья лепёшка, валяющаяся на дороге, только ею даже картошку удобрять не будут — всё помрёт нахуй (это Скарамучча ещё не знает, что Аякс так улыбается, потому что скрывает, как один очаровательный блондин на всё Сумеру такой один подходит к нему чуть ли не каждый день и спрашивает: «Скарамуччу не видел? Не видел Скарамуччу? Скарамуччу видел, не?»). Бесило всё от слова совсем, и особенно собственное поведение. Типа, ну, камон, почему он вообще прячется как трусливый кролик? Скарамучча если и был похож на кролика, то только во сне и то, того, из популярной детской игры-страшилки Five nights at Freddy’s — тоже пугал до усрачки. Но, правда, тут Скарамучча хотя бы понимал, почему прячется — до дрожи в руках не хотелось видеть ошеломлённое лицо Каэдэхары и его извиняющуюся-виноватую улыбку или того хуже — жуткое отвращение и презрение в глазах, когда брюнет, запинаясь в словах, признается ему в любви (хотя, он не особо планировал признаваться, даже если встретится, просто фантазия подкидывала худшие исходы событий). Поэтому он выбрал тактику молчания и избегания. Поэтому он сейчас прячется за углом около курилки, откровенно недоумевая. Во-первых, Кадзуха курит?! Во-вторых, какого чёрта он курит?! Нет, не поймите превратно, Скарамучча не имеет ничего против курящих, сам иногда (в последнее время я бы сказала часто) покуривает, но Каэдэхара… просто какого хрена? Скарамучча напряжённо высовывается из-за угла и облегчённо вздыхает — его любимый Кадзуха просто-напросто пришёл забрать свои очередные бумажки у одногруппника: никаких сигарет у него в руках не наблюдалось, да и сам он периодически морщился, когда дым ненароком летел в его сторону. Клянусь, если бы Скар увидел, что Каэдэхара курит, то вылетел бы из своего укрытия, как пуля, и вцепился бы в его руку, пытаясь отобрать сигарету и злобно приговаривая: «Ты, блять, тупой? Курение вызывает импотенцию, преждевременное старение, пародонтоз, онкологические заболевания (или окнологические, потому что, когда нет сигарет, а курить хочется, люди готовы даже выйти на улицу — в магазин — через окно), а ещё мертворождение и недоношенность, придурок!». Последние два пункта вряд ли бы напрямую грозили Каэдэхаре, конечно же, но для большего устрашения упомянуть стоило. Впрочем, мы слишком отвлеклись, пока представляли, что сделал бы Скарамучча со своим курящим соседом. Давайте вернёмся в настоящее: — О, ты тот странный парень, который общается со Скарамуччей, — говорит какое-то пока ещё не разукрашенное лицо. Я говорю лицо, потому что нам нет дела до эпизодических персонажей, которые, вероятно, очень скоро умрут. А мне вот интересно? Они Тарталью тоже странным называют? Хотя, если и называют, то, скорее всего, за его нездорово здоровую любовь к дракам и, вероятно, за глаза (не в плане странным, потому что глаза красивые, хоть это и правда, а в плане, что назвать странным Тарталью в лицо осмелится разве что Скарамучча, и то, это будет скорее комплимент). — Странным? — брюнет прижимается спиной к стене и тихо съезжает на землю, уже смирившись с тем, что он тут, видимо, надолго. — Почему ты находишь моё общение со Скарамуччей странным? — хоть голос у Кадзухи спокойный, даже ласковый, как это обычно бывает, улыбающийся, но брюнет всё равно отчётливо слышит, как бровь блондина выгибается — почти что агрессивно. С губ слетает тихий смешок. Думаю, не стоит напоминать, как сильно колотится при этом его сердце. — Ну, он же дикий, — неразукрашенное лицо выдыхает сигаретный дым вместе со словами, — неадекватный совсем, на всех бычит, постоянно огрызается. Кадзуха молчит, и Скарамучча досадно кусает губу — оба понимают, что говорят сейчас, слышат правду. А ещё обидно, потому что Каэдэхара даже не пытается это отрицать. — Да, он грубый, — соглашается, и Скар чувствует, как больно обрывается сердце в груди, — и нелюдимый. Вечно огрызается и ворчит, стоит подойти к нему, смотрит злобно и недоверчиво на каждого дышащего одним с ним воздухом человека, — в горле пересыхает и как-то… досадно. — Но это не значит, что он плохой. Ты видел, чтобы он дрался с кем-то, кроме Тартальи? — конечно же, он не пытается отрицать — Кадзуха просто отрицает. Скарамучча горько усмехается. Многозначительная тишина неразукрашенного лица… — Кадзуха, ты пытаешься его защитить? — удивленный голос их общего одногруппника, ради которого блондин вообще пришёл в курилку, заставляет Скарамуччу гневно сжать кулаки и… остаться на месте, потому что встречаться лицом к лицу со своим соседом пока что страшнее. — Ну да, — спокойно, будто играюче. — Он же даже тебя пытался избить, — удивляется, — ты слишком добрый. — Думаю, любому было бы неприятно, если ему в лицо выплеснули бы горячий чай, — парирует Каэдэхара, а Скарамучче хочется смущённо фыркнуть, мол: «Не такой уж он был и горячий». — Но ты же случайно! — Да, — соглашается, не спорит, — он и не собирался меня бить, пока я не начал его дразнить. — Он в любом случае ведёт себя как хиличурл, — фыркает неразукрашенное лицо, — бросается с кулаками или просто грубит, если ему что-то не нравится. Я слышал, как ваша группа отдувалась за его поведение на семинаре госпожи Эолы. Хочешь сказать, на это у него тоже были причины? — Она пыталась его публично унизить, — пожал плечами Кадзуха. — Это не повод подставлять всю группу. — Да. Ему так-то плевать на всех, кроме себя. — Лишь бы ему одному было хорошо. — Если родители богатые, то всё, считай, пуп Тейвата, и все должны ему в ноги кланяться. Скарамучча осторожно выглядывает из-за угла и замирает от удивления: Кадзуха стоит и почти что меланхолично рассматривает небо, пока на него слетаются настоящие стервятники и клюют своими острыми словами — блондин не слушает особо даже, только головой качает да хмурится иногда. — Не суди книгу по обложке, — выдыхает наконец, — вы совсем его не знаете. Не знаете, почему он так себя ведёт. Более того, вешаете на него ярлык хулигана и эгоистичного грубияна, потому что однажды он подрался с Тартальей, прекрасно зная, как последний, — обводит всех скучающим взглядом, — любит драки. Разве это не грубо? — улыбается уголком губ, и брюнет думает, что он либо сейчас увидит зарождение культа личности Скарамуччи, то бишь его самого (потому что у Кадзухи был дар убеждения) или банальную драку, и Каэдэхаре попытаются сломать нос (потому что этот дар не работал на отбитых кретинах). Отбитые кретины давятся воздухом: — Чё? — наезжает неразукрашенное лицо, хватая Кадзуху за грудки и притягивая к себе, сигарета комично выпадает из его приоткрытого рта — Каэдэхара якобы заинтересованно провожает его взглядом, не прекращая иронично улыбаться. — Ты меня типа грубым назвал? — Ударишь меня за это? — блондин саркастично вскидывает бровь. — Ты нарываешься, — предупреждает лишившийся сигареты псих. — Я просто дразню тебя, — смеётся Каэдэхара, — так же, как и Скарамуччу в столовой. Он попытался меня ударить, и его осудили. Ты сейчас делаешь то же самое, — пожимает плечами, — тогда какая между вами вообще разница? Неразукрашенное лицо раздражённо цыкает и отпускает Каэдэхару — Скар преисполняется. Его сосед сейчас был похож на зайца из знаменитого мультика, который снова и снова обманывал бедного волка и удирал, а тот лишь грозил ему кулаками издалека и приговаривал: «Ну, заяц, погоди!». Только он сделал ещё круче — буквально заставил волка уйти, и теперь брюнет понял, что хочет научиться так же, без матов и грубостей унижать людей. Втаптывать их в грязь. Уничтожать. Это просто невероятно. А ещё грубо и безрассудно. Каэдэхара провожает своих глупых собеседников ироничным взглядом и тихо смеётся под нос: — С человека предвзятого и взять-то нечего, — поправляет рукой волосы, дожидаясь, пока его невоспитанные однокурсники отойдут на достаточное расстояние, чтобы не бояться, что Кадзуха воткнёт им нож в спину или треснет дверью по затылку. — Трудно доказать, что ты не верблюд, когда твои оппоненты нуждаются в верблюде, — и крупно вздрагивает, нервно оборачиваясь на знакомый, такой знакомый, что сердце больно так ёкнуло, голос. — Скажи, у тебя чувство самосохранения напрочь отбито?— плюется ядом Скарамучча. — Тебе какое дело до того, что обо мне говорят? Зачем ты, бл… нарываешься на драку? — спотыкается… на мате? Отчего у Кадзухи брови удивлённо ползут на лоб, а сердце срывается куда-то вниз, к ногам одного злого брюнета, просто при виде этих невероятно (и, вероятно, злых) аметистовых глаз. «Единственное, на что он нарывается, это на поцелуй», — также рассеянно думает Скарамучча, рассматривая расцветающую на лице довольную, яркую, жизнерадостную улыбку. — Привет, Скарамучча, — почти любовно, — давно не виделись, — как у тебя дела? — Превосходно, — складывает руки на груди. Чё за комедию ломает этот улыбающийся… улыбающийся? Скар комедии не любит, ему нравятся гребаные ужастики и боевики, особенно если там много крови и кишок. Хотя, если учитывать всё, что крутится в его тёмной макушке сейчас, то с такой же уверенностью можно заявить, что любовные драмы он любит не меньше. Какой-нибудь «Дневник памяти» и сцену долгожданного поцелуя у машины, только, вот незадача, машины тут нет… но сигаретные бычки вполне сойдут. Такая вот гоповская романтика. — О… я рад, — блондин склоняет голову вбок, задумчиво приложив указательный палец к губам, и взглядом оплетает, будто сканирует, аж голова кружится, — раз у тебя всё хорошо… тогда, — делает шаг навстречу, и, блять, как же сильно Скарамучче хочется отшатнутся от него в диком ужасе, — поговорим? Поговорим… Поговорим! О да, Скарамучча ухмыляется, ему точно есть что сказать, особенно после того, как это недоразумение снова примерило на себя роль красной тряпки на корриде. Надо бы втолковать Каэдэхаре, что он не долбаный борец за справедливость, а Скарамучча не бедная жертва обстоятельств (разве что частично — обстоятельств и полностью — Тартальи). Точно надо втолковать. А ещё узнать, собственно, почему этот борец за справедливость вообще полез защищать бедную жертву обстоятельств? — Ага, — щурится, — давай… поговорим. И тут Кадзухе становится не по себе. А чего это он не матерится?