Глава 10. ждать тебя/это всего лишь я
29 августа 2022 г., 07:00
Дни тянулись медленно.
Я то витал в грёзах.
То не витал.
Я то приходил в сознание.
То не приходил.
Мой разум то ускользал.
То не ускользал.
Я приближался к чему-то, чему не мог дать названия.
Я был напуган.
Я был взбудоражен.
Я терял рассудок.
***
Всё дольше и дольше Гэвин оставался в хижине в человеческом облике. Он постоянно исчезал в лесу, и хотя я порывался за ним проследить, моя трусость удерживала меня внутри домика. Ливингстон больше не возвращался, но я чувствовал, что он скрывался среди деревьев, ощущал тьму, которая билась в чаще, подобно умирающему сердцу. Гэвин пропадал на полдня, а я сидел у окна и ждал его возвращения. Он всегда приходил обратно. В один из дней, пошатываясь, он выбрел из лесу неуверенной походкой в образе волка. Он почти свалился недалеко от хижины, но в последнюю секунду ему удалось удержаться на дрожащих лапах. Не раздумывая, я выскочил за дверь. Я успел поймать его до того, как он обессиленно рухнул. Голова Гэвина закинулась мне на плечо, мех был мокрым и холодным, но тело обжигало жаром. Я обвил руки вокруг его спины, спрашивая не ранен ли он: «Что произошло, что он с тобой сотворил, что случилось, что не так?» Казалось, мы пробыли там несколько часов, мои колени онемели под тяжестью его неприподъёмного тела. Он трясся, и я не мог унять его дрожь. Я произнёс: — Ты не можешь продолжать в том же духе. Ты не можешь и дальше это делать. Я не знаю, что именно ты делаешь, но это причиняет тебе боль. Это тебя убивает. Гэвин попытался отстраниться. Я ему не позволил. Он зарычал. Я не унимался: — У тебя есть место. Оно рядом с нами. С нашей стаей. — Я сделал глубокий вдох. — Со мной. Знаю, это пугает. Знаю, это не то, чего ты хотел, но всё же у тебя есть дом. Мы можем уехать отсюда. Мы можем отправиться домой. И когда мы туда доберёмся, все будут на нас в ярости, в такой жгучей ярости из-за того, что мы их оставили. И мы позволим им нас ругать, потому что это означает, что они нас любят. Это означает, что они никогда нас не забывали. — Мой голос задрожал. Казалось, с меня живьём содрали кожу и выставили на обозрение, жизненные соки выливались и окрашивали снег. — Мы стая, и стая, и стая. Разве ты этого не хочешь? Разве ты не хочешь… Гэвин оттолкнул меня. И зашёл в дом. Я остался стоять в снегу перед хижиной.***
Он позволил мне занять кровать. Я сказал ему, что та достаточно велика для нас обоих, и от этой мысли у меня начала зудеть кожа. Гэвин обратился в волка и лёг перед огнем. Я уставился на тёмный потолок, пламя мерцало и потрескивало. Когда ночь начала сгущаться, я произнёс: — Дома. У нас дома. В Грин-Крик. Его уши дёрнулись. Он слушал. Я сказал: — Когда умерла Альфа. Шеннон Уэллс. Когда напрасно пролилось так много крови. Я был растерян. Я никогда не хотел войны, никогда не желал тратить свою жизнь на борьбу. Несмотря на то, что отец умер много лет назад, я разозлился на него за то, что он позволил всему зайти так далеко. Складывалось ощущение, что мы продолжали расплачиваться за его ошибки. Имя — это всего лишь имя, но как не назови… И я помню, что подумал, как легко бы всё могло сложиться. Как просто можно бы было всё закончить. Мишель Хьюз осталась бы главной Альфой. Получила бы то, что она хотела. А потом на экране показался твой отец. Он находился от нас за тысячи миль, но, казалось, что был прямо в кабинете. Он спросил, не устали ли мы от всего, от всех этих смертей. От всех этих сражений. И его слова казались мне вполне обоснованными, потому что я ещё как устал. Я ненавидел себя в тот момент, потому мне показалось, что я совершаю предательство, соглашаясь с его доводами. Я повернул голову, чтобы посмотреть на Гэвина. Фиолетовые глаза смотрели на меня в ответ. Я продолжил: — А потом он сказал, что хочет заполучить Робби, и я знал, что ни за что на свете мы его не отдадим. Хоть я и был согласен с соображениями Ливингстона, но ни за что не мог допустить того, чего он желал. Тем не менее, тихий голосок где-то в глубине моего сознания продолжал шептать: «Что если, что если?». Я никогда себе этого не прощу. — Я закрыл глаза. — Потом он позвал тебя по имени, и ты его послушал. Ты встал и начал его слушать. В тот момент я до чёртиков тебя ненавидел. Ты не лгал, не совсем, но тебе всё было известно. Ты знал, кто ты. Кем он тебе приходился. Кем Гордо тебе приходился, но ты ничего не сказал. Гэвин жалобно заскулил. — Но потом Ливингстон произнёс, что хочет заполучить и тебя. Что он хочет, чтобы ты пришёл к нему, и в моей груди словно вспыхнул огонь. Я ни за что не мог позволить этому случиться. Я никогда бы тебя к нему не отпустил. Я не догадывался почему. Даже когда получал от стаи все эти крохотные намёки и многозначительные усмешки, вспоминая которые, я чувствую себя невероятно тупым. Хочешь знать, почему я здесь? Почему я преследовал тебя, преодолев мили и мили, месяцы и месяцы? Всё потому, что это несправедливо. Несправедливо, что я наконец нашёл что-то своё, что-то всецело принадлежащее лишь мне, только для того, чтобы у меня это отняли. Твой отец был прав. Я устал, Гэвин. От всего. От того, что приходится расплачиваться за ошибки всех тех, кто жил ещё до нас. Всё, чего я хочу, — это жить свободно и не чувствовать, что умираю при каждом вздохе. — И вот, наконец, ящик, который я заковал цепью, открылся. Я смог окончательно принять его содержимое. — Ты моя истинная пара. Но если ты этого не хочешь, я с этим смирюсь. Я буду двигаться дальше. Найду кого-нибудь ещё. Но даже если это произойдёт, я тебя не брошу. Стаю не бросают. И кем бы мы ни являлись друг для друга, мы всегда будем стаей. Сначала ты принадлежал ему. Но ты теперь наш. Ничто и никогда этого не изменит. Я открыл глаза, и увидел танцующие на стенах тени. Гэвин медленно поднялся, пошатываясь из стороны в сторону. Я думал, что он собирался выйти за дверь и исчезнуть в лесу. Но он подошёл к кровати и встал надо мной, склонив морду набок. Он подался вперёд, прижавшись носом к моему лбу, и я выдохнул: «О», потому что вместе с бурей нерешительности, которая бурлила внутри него, смешавшись с фиолетовой яростью Омеги, кружились синий и зелёный цвета. И от этой мешанины чувств болезненно щемило сердце. Гэвин передвинул голову и провёл носом по моей руке. Он открыл пасть, клыки сверкнули в отсветах очага. Я не испугался. Он не собирался ранить меня сильнее, чем уже ранил. Он осторожно сомкнул зубы вокруг моего запястья, на коже образовались ямочки. Давление не причиняло боли, а его дыхание обжигало кожу. Он дёрнул меня за руку. Я пошёл за Гэвином, таща с собой одеяло. Тот подвёл меня к огню, прежде чем отпустил. Он фыркнул, издав низкий звук, который почти походил на шёпот. Я расстелил одеяло на полу перед тем, как лёг. Он уселся рядом со мной, уставившись на огонь. Я ждал. Через мгновение он повесил голову и прижал уши. А потом Гэвин улёгся, свернувшись вокруг меня клубочком и обвив мне ноги хвостом. Я приподнял голову, когда он прижался носом к моему уху. Он подвинулся ещё, и я откинулся на его шею. Его хвост стукнул один раз. Два. Он устроил голову у меня на плече, положив подбородок мне на грудь. Мне казалось, что всё как прежде. Словно мы дома. Мне почудилось, что в углу хижины стоит Келли, но там было пусто. Я поднял руку и позволил ей примоститься между ушами Гэвина. Он закрыл глаза. — Мы уже делали это раньше, — прошептал я. — Ты и я. Помнишь? В Грин-Крик. Ты всегда спал в моей комнате. Гэвин вздохнул. — Однажды мама сказала мне, что волку легче пережить горе. Эмоции людей слишком сложные, неуёмные и противоречивые. Но когда ты волк, всё становится проще. Значимость приобретают другие вещи. А все эти едва различимые оттенки серого исчезают без следа. Я её тогда не понял. Сейчас понимаю. Я хочу обратиться, но не буду. Потому что эта боль, эти страдания — мои. Я не позволю меня их лишить. Они такие синие, что я в них тону, и мне кажется, что я вот-вот сломаюсь. Горе — забавная штука. Бывают дни, когда я убеждаю себя, что я о нём позабыл. Что оно в прошлом. А потом меня накрывает синий океан, и я не знаю, как удержать голову над водой. Гэвин приоткрыл один фиолетовый глаз, изучая меня. Я улыбнулся ему, прижимая большой палец к его лбу. — Ты считаешь, будто тебе известно, что правильно. Думаешь, что принеся себя в жертву, спасёшь всех нас. Но теперь ты Беннет, поскольку имя — это имя. И я прошу прощения. Потому что оно несёт тяжёлое бремя. Но оно также означает, что ты никогда больше не будешь одинок Он закрыл глаза и отвернул голову, спрятав морду. Я произнёс: — Так что делай то, что считаешь нужным до тех пор, пока помнишь, что на этом для тебя всё не закончится. Или для меня. Мы достойны большего. Мы заслуживаем большего. После всего, через что прошли, мы это заслужили. И если ты думаешь, что я просто оставлю тебя здесь, значит, ты плохо меня знаешь. Я крепко вцепился в тебя когтями. Куда ты, туда и я. И если это означает, что придётся последовать за тобой во тьму, да будет так. Его хвост снова ударил меня по ногам. А потом мы уснули.***
Мне снилась поляна. Я бежал в облике волка. Моя стая была со мной, в голове их голоса пели: «БратЛюбовьСынСтая, ты здесь, ты здесь, я съем тебя, так сильно я тебя люблю, беги с нами, беги и чувствуй землю, чувствуй стаю, она зелёная, зелёная, зелёная, потому что надежда никогда не умирает, надежда живёт, пока живы мы». Они пели, и волчья песнь живьём сдирала с меня кожу. Она была фиолетовой и жуткой, но она принадлежала мне, она исполнялась для меня, и в ней говорилось: «Пожалуйста, пожалуйста, не покидай меня, не бросай меня, Картер, Картер, Картер, я делаю то, что делаю, потому что должен, это единственный способ, и я, я, я думал, что я одинок, я думал, что всегда буду один, но потом я нашёл тебя, я нашёл тебя в этой буре, и мне показалось, что ты — солнце, я считал, что ты — мой дом, я думал, что ты — мой». Я взвыл, и мир содрогнулся.***
Когда я проснулся, Гэвин уже исчез. Огонь потух, угольки в камине едва теплились. В хижине было холодно. Я моргнул, пялясь в потолок. Я всё ещё не мог отойти ото сна про бег со своей стаей и слышал их голоса у себя в голове, будто мы вновь были связаны, будто наши узы восстановились. Я потёр саднящую грудь. Сел. Шея ныла. Я чувствовал себя опустошённым, растерянным. Я встал и подошёл к окну. За ночь снова собрались тучи. Они угрожали новым снегопадом. Снаружи сквозь тонкий наст снега пробивались отпечатки лап. На одном из следов лежал красный лист, упавший со стоящего рядом с хижиной дерева, которое до сих пор не скинуло осеннюю крону. Я уставился на листик. И принял решение.***
Я плотнее закутался в пальто. Мне было холоднее, чем когда-либо, но я должен был увидеть всё собственными глазами. Куда Гэвин ходил. Что он делал. Это было опасно, но у меня не оставалось иных вариантов. Становилось всё труднее и труднее осознавать, что я не грежу. Грани реального мира размывались, как это было, когда я застрял за серебряной линией в подвале стаи. Отпечатки лап располагались близко друг к другу. А в некоторых местах они накладывались один на другой, будто Гэвин шёл, волоча лапы. Он не бежал к чему-то. Он плёлся и не хотел идти. Я не знал, как долго это продолжалось. Как долго я шёл. Миля, две, десять. Я шёл, тучи становились всё гуще, а лес вымирал, с каждым биением заражённого тьмой сердца, что скрывалось в чаще. Гнилостная ласка, источаемая зверем, давила на разум, и я боролся с ней, стиснув зубы. Монстр безмолвно шептал. Мой череп гудел от низкого рокота. И тут я услышал его. Он говорил. Гэвин бормотал: — Всегда рядом. Никогда не уйдёшь, так? Говоришь, говоришь, говоришь. Всегда говоришь. Я затаил дыхание и прижался лбом к шероховатой коре дерева. Секунда тишины. Затем: — Нет. Остановись. Уходи, призрак. Уходи, тебя здесь нет, тебя здесь нет, тебя здесь нет. А потом он захохотал, издавая ужасающий звук, от которого у меня побежали мурашки по коже. Смех звучал так, будто Гэвин задыхался. Он процедил: — Ты ненастоящий, я знаю, я знаю. Я тебя видел. Ты спал. В безопасности. Призрак. Всегда преследуешь меня. Я тебя ненавижу. Ты мне нужен. Пожалуйста, позволь мне умереть. Пожалуйста, оставь меня здесь. Дыхание клубилось вокруг моего лица, подобно туману. — Ты не можешь, — возразил Гэвин кому-то, кого мог видеть только он. — Убьёт тебя. Он убьёт тебя, и я останусь один. Я останусь один. Пожалуйста, не уходи. Почему? Почему? Позволь мне взглянуть. Позволь мне это увидеть. Всё, что у меня есть. Это всё, что у меня есть. Я оторвал голову от дерева. Впившись когтями в кору, я вцепился в ствол и выглянул из-за него. Гэвин сидел на корточках в снегу примерно в десяти ярдах от моего укрытия. Он был обнажён и одинок, длинные волосы падали ему на лицо. Острые позвонки выпирали на его спине. Он повернул голову в сторону и рявкнул: — Стой! Не надо. Ты не знаешь. Я знаю. Знаю. Это нереально. Это ложь. Всё ложь. Больно, Картер. У меня болит голова. Мои руки тряслись. Он сказал: — Оставайся здесь. Сохрани это. Сломалось. Всё сломалось. Это всё, что у меня осталось. Тихо бормоча, он продолжил копаться в снегу у подножия дерева. Низкий рёв эхом разнесся по всему лесу. В нём я расслышал: «Сюда, сюда, иди, иди ко мне, иди ко мне». Гэвин поник. — Знаю. Знаю. — Он обратил лицо к небу. — Я не могу дышать. Разваливаюсь. Я не могу остановиться. Я не могу остановиться, Картер. Пожалуйста, помоги мне остановиться. — Он медленно поднялся и кивнул. — Ты обещаешь? Ты меня не оставишь? Я открыл рот, но из него не вырвалось ни звука. Горло сдавило. — Хорошо, — произнёс он. И: — Это секрет. Ты. Это ты. Мой призрак. Ты ненастоящий. Спящий ты — реальный. Кажется. Что-то говоришь. Всегда что-то болтаешь. «Гэвин, Гэвин, Гэвин», — постоянно это повторяешь. Тощий. Бородатый и тощий — это реальный ты, и ты никогда не перестаёшь болтать. Моё лицо стало мокрым. Я убеждал себя, что это из-за снега. Я услышал знакомый треск смещающихся мышц и костей, и Гэвин ушёл, углубляясь в лес. Я подождал, пока звуки его шагов стихнут. Всё, что осталось, — это громоподобный стук моего сердца, который колотил по ушам. Я набрался смелости покинуть безопасное убежище. И вышел из-за дерева. Снег был утоптан в том месте, где Гэвин сидел на корточках, и на мгновение я почти убедил себя, что там виднелась другая пара следов, что он разговаривал с кем-то, кто действительно стоял рядом с ним. Но чужих отпечатков ног не было. — Ты знаешь, что это такое, — вдруг сказал Келли. Я посмотрел на него. Он был в футболке и джинсах, и мне не хотелось, чтобы он снова простудился. Когда он заболел, я думал, что он умирает. Несмотря на то, что теперь брат снова стал волком, я волновался. Я попытался отдать ему своё пальто, но он только надо мной посмеялся. — Ты знаешь что это значит. Он видит тебя, даже когда тебя нет рядом. Подобно тому, как здесь сейчас на самом деле нет и меня. Это способ, благодаря которому вы оба держитесь. Ты так усердно стараешься. Как и всегда. Это одна из черт, которую я люблю в тебе больше всего. — Узы, — прошептал я. Келли кивнул: — Думаю, да. Странно, правда? Вы двое так похожи. Даже несмотря на всё, что вас разделяет. Оба продолжаете держаться за последнюю ниточку, хотя правда прямо перед вами. Так не может продолжаться, Картер. Это не будет длиться вечно. Что-то надо делать. В основании дерева было дупло. Оно походило на старую нору маленького зверька. Норка была завалена опавшими листьями и жухлой травой. Я нагнулся и потянул руку внутрь, приготовившись на случай, если дыра не пустовала и меня вот-вот должны были укусить. Этого не произошло. Я дотронулся до листьев. До травы. А потом нащупал это. Тонкий, жесткий кусок… пластика? Это была… Я вытащил находку. С фотографии на меня смотрели три улыбающихся мальчугана. Джо сообщил: — Мама хочет сделать фото. Келли застонал: — Что? Ещё одно? Зачем? Джо пожал плечами: — Это мой первый день в старшей школе. И твой первый день в выпускном классе. А Картер возвращается в Юджин. Я буркнул: — Не могу дождаться, когда свалю к чёрту из этого города. Джо закатил глаза: — Ага, наверняка. И именно поэтому ты приезжаешь домой почти каждые выходные. Я сгрёб его в удушающий захват. Он рассмеялся, пытаясь вырваться. Келли наблюдал за нами, улыбаясь. — Я должен держать тебя в узде. Убедиться, что вся эта папа-сказал-что-я-стану-Альфой херня не ударит тебе в голову. — Нет. Меня это не волнует. — Верно, — фыркнул Келли, когда я отпустил Джо. — Потому что в последние дни тебя волнует только Окс. Джо сверкнул оранжевыми глазами: — А вот и нет. — Ты его лю-ю-ю-ю-бишь, — прогорланил я визгливым и насмешливым голосом. — Да пошёл ты, Картер! — Сделаю вид, что этого не слышал, — произнёс другой голос. Мы оглянусь на дверь моей спальни. Там стоял папа, скрестив руки на груди, уголки его губ подёргивались. Джо застонал: — Картер первый начал. — Картер первый начал, — передразнил я. Он впился в меня взглядом, когда я столкнул его с кровати. — Не знаю, Джо. Для меня ты не звучишь, как Альфа. Просто плаксивый младший брат. Может, папа ошибся. — Я совершил много ошибок, — согласился отец. — О трёх я сожалею больше всего, особенно когда они не торопятся шевелить задом. Ваша мать заждалась. Джо ворчал себе под нос, покидая мою комнату, он остановился только для того, чтобы встать на цыпочки и чмокнуть нашего отца в щёку. Келли погладил меня по руке, прежде чем пошёл следом. Папа обхватил ладонью его затылок, наклонился вперёд и прошептал: — Не могу поверить, что ты так вырос. Келли покраснел и буркнул: «Хватит», но он вовсе не это имел в виду. А потом брат ушёл. Я встал с кровати. Моя дорожная сумка была упакована и готова к отправлению. Я уже с нетерпением ждал отъезда. Я любил их — свою стаю — но ощущал свободу, когда отлучался из Грин-Крик. Я искал себя. Папа наблюдал за мной. — Что? Он покачал головой с нежностью во взгляде. — Просто задумался, вот и всё. — О чём? — О том, каким ты раньше был маленьким. Я вытянулся: — Я уже не такой маленький. Он рассмеялся. — Рад знать, что твоё эго, как всегда, под контролем. — Его улыбка померкла. — Я скучаю по тебе, когда тебя нет рядом. Я нахмурился: — Всё хорошо? — Конечно. Всё как всегда. Ты бы узнал, если бы что-то было не так. — Хо…рошо. Что это тогда за внезапный наплыв чувств? — Я отец, — сухо ответил он. — Я склонен к сентиментальности. — Да, да, — сказал я, взял свою сумку и перекинул лямку через плечо. — Тогда дерзай, пап. Мне нужно в путь. Отец зашёл в спальню и встал передо мной. Он протянул руки и опустил ладони мне на плечи, нежно их сжав. Через связи, протянувшиеся между нами, я услышал в голове его шёпот: «СынЛюбовьСтая, я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя». Он произнёс: — Я очень тобой горжусь. Мне не терпится увидеть, как ты распорядишься своей жизнью. — Ты ведёшь себя странно. Он слегка меня встряхнул. — Думать о будущем, оглядываясь на прошлое, — это не странно. — Ну, что ж, у тебя это выходит странно. — Я ему ухмыльнулся. — Должно быть, это Альфа-штучки. Обязательно научи этому Джо. Это будет легко, учитывая, что он и так странный. Отец сказал: — Джо будет Альфой. Но вы с Келли… Ваши задача будет не менее важна. Потому что вы будете его стаей. А Альфа — ничто без своей стаи. Знаю, что… я уделял ему много внимания. Последние несколько лет я проводил с ним больше времени, чем с тобой и Келли, и это отдалило меня от вас… — Ох, эй, пап, нет, я не это имел в виду. Тебе не нужно… — Слушай. И я слушал. — Вы Беннеты, это имя несёт большое значение. И ответственность. Когда Джо станет главным Альфой, волки будут обращаться к нему за помощью, а он будет обращаться к вам за советом. За поддержкой. Поэтому вы принадлежите ему точно так же, как он принадлежит вам. Ничто этого не изменит. И мне известно, что ты никогда не относился к числу тех, кто завидует чему-то подобному, но я хочу, чтобы ты услышал эти слова из моих уст, понимаешь? Я кивнул, не в силах говорить. Отец продолжил: — Я люблю тебя, кем бы ты ни являлся. Меня не волнует, что ты не Альфа. Ты так же очень важен, как и он. Ты важен не только для Джо. Но и для меня. Ты так много для меня значишь, и мне кажется, что я говорил тебе об этом недостаточно часто. — Папа, — произнёс я сдавленным голосом. Он прижался своим лбом к моему, и я вдохнул запах моего Альфы. — Неважно, куда тебя заведут твои путешествия, просто знай, что я всегда буду ждать тебя здесь, когда бы ты ни решил, что готов вернуться домой. А потом он меня обнял. В ответ я сжал его так крепко, как только мог. А позже, когда мама говорила нам придвинуться друг к другу ближе и улыбаться: «Келли, улыбайся шире», папа стоял рядом с ней, и я мог видеть, что он очень нами гордился. И вот как всё выглядело: Мы расположились по порядку — от старшего к младшему. Келли обнимал нас с Джо за плечи, стоя посередине. Я прижался к нему головой. Я чувствовал, как он улыбался, а Джо касался кончиками пальцев моей спины. Мама произнесла: — Готовы? Один. Два. Три. Камера щёлкнула. Из синего дома вышел Окс, облачённый в рабочую рубашку, на груди которой было вышито его имя. Джо оставил нас и подбежал к нему, возбужденно что-то тараторя. В дверях появилась Мэгги, уже одетая в форму закусочной. Она позвала Окса, протягивая ему коричневый бумажный пакет с завтраком, и помахала нам. Мы все помахали в ответ. Мама плакала, когда я уезжал. Папа тоже, хотя и пытался скрыть от нас слёзы, вытирая глаза, когда думал, что мы не смотрим. Джо и Келли изо всех сил стиснули меня в объятиях, и я вдохнул их запах, запах моих братьев, запах моей стаи. — Обещаю, — прошептал я в сугроб, когда воспоминание исчезло. Я засунул фотографию обратно в дупло дерева. Гэвин поймёт, что я был здесь. Место вокруг дерева пропахло мной. Я посмотрел на уходящие вдаль следы. Выпрямился. Келли предостерёг: — Не надо. Картер, пожалуйста. Оставайся здесь. Возвращайся в хижину. А ещё лучше, найди пикап и уезжай. — Не могу, — сказал я, всматриваясь в отпечатки лап на снегу. — Можешь, — возразил он. — Тебе нужно связаться с нами. Позвони домой. Расскажи нам, где ты находишься. Позволь нам тебе помочь. Ты мне нужен. Почему ты этого не понимаешь? — Что бы ты сделал, если бы это был Робби? — Так нечестно. Он — моя истинная пара. — А Гэвин — моя. Келли насмешливо фыркнул: — Ещё нет. Он дикий, Картер. Ему наплевать на тебя. Он не хочет, чтобы ты здесь оставался. Он повторял тебе это снова и снова, а ты просто не хотел его слушать. Я сжал руки в кулаки. Мои клыки заострились. — Прекрати. И Келли отрезал: — Не прекращу. Ты должен меня слушать. Это глупо. Есть и другие, Картер. Другие люди, которые могут стать твоей парой. На Гэвине свет клином не сошёлся. Тебе прекрасно об этом известно. Раньше ты даже не задумывался о том, чтобы быть с мужчиной. Никогда. Я чувствовал его — запах женщин, которых ты трахал. Он прилипал к твоей коже на несколько дней, и тебе было насрать на то, кто его учует. Если бы Гэвин действительно был твоей истинной парой, ты бы понял это, как только впервые его увидел. У меня так было с Робби. У Марка с Гордо. И ты сам видел, как себя вёл Джо, когда впервые встретил Окса. Клыки впились мне в губы, когда я их сжал. Кровь заструилась по подбородку. — Значит, ты нихрена обо мне не знаешь. — Он тебя использует, — произнёс Келли (Не-Келли). — Он использовал всех нас в Грин-Крик. Мы его защищали. И тебе не хуже меня известно, что он знал, кто мы такие. Кто такой Гордо. Кто такой Ливингстон. И он ничего не сделал. — Он нас спас. — Он спасал самого себя, — прорычал Келли. — И ты купился на это. Ты бросил нас всех, потому что повёлся на это. Ты обещал мне, Картер. Ты обещал, что мы всегда будем вместе. За что ты меня так ненавидишь? Что я тебе такого сделал, что ты причинил мне такую боль? Да иди ты, Картер. Иди на хуй за то, что заставил меня думать, будто тебе на меня не наплевать. — Прекрати, — велел я предупреждающим тоном. — Хватит. Келли, прошу тебя, остановись. Немедленно. — Или что? Что ты мне сделаешь? Ты — ничтожество. Ты тень того, кем ты был. Однажды ты дичал, а я умолял тебя не забывать о человеческой сущности. И вот ты опять встаёшь на те же самые грабли. Господи Иисусе, неудивительно, что ты потерял Джо. Я побледнел. — Что? — прошептал я. Келли медленно кивнул, и его лицо исказилось так, как я никогда раньше не видел. О, он всё ещё оставался моим братом с прежней фигурой, ростом и цветом, но он выглядел намного мрачнее. Глаза стали безжизненными и холодными, свет в них погас. — Я всё знаю, Картер. Не должен был, но знаю. Джо был с тобой. Папа велел тебе за ним присматривать. Но тебе не нравилось, что младший братишка волочился за тобой, прося: «Подожди, Картер. Подожди меня!» Ты тусовался с друзьями, и у тебя не было времени на маленького короля. Ты бежал, и Джо пытался не отставать, но ты был слишком быстр. Ты смеялся, твои друзья смеялись, а потом Джо пропал. Зверь пришёл из леса и украл нашего брата, а ты позволил этому произойти. Я бросился, не задумываясь. Я кинулся на него, рыча, выпустив когти, желая разорвать его плоть, пролить его кровь, заставить правду перестать литься из его рта. Он не вздрогнул. Он не пытался увернуться. Нет. Он улыбался. И я проскочил сквозь него, потому что на самом деле Келли здесь не было. Я жёстко свалился на землю и заскользил по снегу. Я затормозил возле старого дуба и заморгал, глядя на серое небо. Я знал, что мои глаза мерцали фиолетовым. Это старое знакомое чувство. — Помоги мне, — пробормотал я. — Я соскальзываю. Никто не ответил.***
Я последовал за Гэвином в глубь леса. Я заметил заячьи следы. Гэвин останавливался рядом с ними. Я увидел на снегу длинные борозды, оставленные его носом, когда он сунул в сугроб морду, чтобы исследовать запах. Но он не стал преследовать зайцев и продолжил путь. Я тоже. — Келли, — бормотал я, бредя по лесу, — извини. Вернись. Пожалуйста, вернись. Он не вернулся. Я хотел возвратиться к дереву. Найти фотографию. И прижимать её к груди до тех пор, пока снова не очнусь. Я знал, что она принадлежала мне. Была полностью моей. Гэвин у меня её украл, но я её нашёл. Она была моей. Я направился дальше. Казалось, я шёл несколько дней. Иногда мне чудилось, что краем глаза я видел волков, рыщущих среди раскинувшихся вокруг меня деревьев, но каждый раз, когда я пытался их найти и разглядеть отчётливее, они исчезали. — Это твоя вина, — упрекнул я отца. — Ты виноват. Ты знал. Ты знал о Гэвине и ничего не рассказал. Ты скрывал его существование. Ты утаил правду от нас. От Гордо. Как ещё ты мог его ранить? Ты забрал у него Марка. Ты его бросил. Ты не сказал ему, что у него есть брат. Ты позволил Джо вцепиться когтями в Окса, хотя тот не понимал, что это значит. Ты умер, когда мы больше всего в тебе нуждались. Зачем ты так с нами поступил? Я люблю тебя. Я тебя ненавижу. Как бы мне хотелось, чтобы ты сейчас был здесь. Хотелось бы мне, чтобы ты не был моим отцом. Завыл волк, и я не понимал, был ли вой настоящим. — Я пытаюсь, — выдохнул я, кожа стала скользкой от пота, хотя я замёрз. — Я так стараюсь совершать правильные поступки. Чтобы моя семья была в безопасности. Чтобы я был хорошим волком. И что мне это даёт? Я за тысячи миль от дома. Я теряю рассудок. Я хочу его. Не знаю почему. Может, это всё сон. Или магия. Он что-то сотворил со мной. Заставил меня хотеть о нём заботиться. Вынудил меня помирать от тоски по нему, когда ушёл. Побудил вновь колесить по тайным тропам, хотя я клялся себе, что никогда больше этого не сделаю. Он спас нас. Он спас себя. Он моя тень. А я — его. Ливингстоны и Беннеты. Беннеты и Ливингстоны. Это круг. Змея, сворачивающаяся в кольцо и пожирающая саму себя. Келли? Келли! С ветвей деревьев падали комья снега. Я заметил вспышку коричневого цвета вдалеке. Олень. Большой. — Беги, — прошептал я ему. — Здесь, в этих лесах, небезопасно. Я буду охотиться на тебя. Я убью тебя. Я съем тебя, так сильно я тебя люблю. Так продолжалось и продолжалось.***
Следы вели к пещере. Я уставился на неё. Громоздкий вход зиял, подобно чёрной дыре. Изнутри доносились звуки больного сердца. Его биение пронзало мой мозг крюком и тянуло, тянуло, тянуло. Туман в голове немного рассеялся. — Ага, — прошептал я себе. — Сейчас самое время пойти обратно. Только самоубийцы лезут в пещеру посреди лесной глуши. Я огляделся в поисках Келли, надеясь, что он будет рядом со мной. Мне нужно было извиниться за то, что я пытался причинить ему боль. Сказать брату, что я вовсе этого не хотел. Келли там не оказалась. Я его не винил. Из пещеры донёсся низкий вой, жалобный и слабый. Гэвин. Я подошёл к пещере. Где-то в её недрах капала вода. Сердце Гэвина заколотилось быстрее. Изувеченное сердце билось медленно и ровно. Я сделал глубокий вдох. И зашёл внутрь. Там оказалось теплее, чем я ожидал, а ещё влажно и сыро. Я ступил на груду палых листьев. На давно засохшие ветки. Землю усыпали кости. Некоторые были совсем маленькими. На камне валялся начисто обглоданный череп оленя. Мне показалось, что я увидел человеческую грудную клетку, но я убедил себя, что это всего лишь розыгрыш тусклого освещения. Пещера почти сразу сузилась. Со стен свисали клоки чёрной шерсти, будто о них тёрлось огромное животное, протискиваясь сквозь туннель. Помимо запаха снега и застоявшейся воды, останков животных и крови в воздухе витало нечто более тёмное. Нечто более насыщенное, словно оно просочилось в землю. Эта вонь обжигала мне нос. Я нашёл их через несколько мгновений. Пещера вновь расширилась, и в тусклом свете я разглядел очертания медленно движущегося зверя. Он вдыхал. Он выдыхал. И там, во тьме, подобно угасающему солнцу, ярко полыхал единственный красный глаз. Он не смотрел на меня. Он был прикован к земле под его лапами. К серому волку. Тот лежал на спине, слабо вспыхивая фиолетовыми глазами. Его челюсти распахнулись, язык вывалился из пасти. Гэвин вырывался, брыкая лапами, но большая бесформенная рука отца прижималась к его груди и животу, вонзаясь в мягкую плоть когтями, словно крюками. Гэвин снова заскулил, в его невидящем взоре читалось безумие. Глядя на его мучения, я приходил в бешенство, и мне пришлось сдерживаться, чтобы не броситься и не запрыгнуть на зверя, который его держал. Ливингстон склонил голову и зарычал, а его оставшийся глаз вспыхнул алым пламенем ещё ярче. И тогда я её почувствовал. У себя в голове. Гэвин принадлежал мне. Гэвин принадлежал и ему. Связь. Она была слабой, но всё же была. Монстр прошептал: «СынВолкСтая, мой, ты мой, я волк, я Альфа, ты отдал себя мне, я могу, я могу, я могу чуять на тебе его запах, я чую Беннета, чужака, принца, который заберёт тебя у меня, убей его, убей его, убей его, ты должен убить его, Альфа, я твой Альфа, убей его, если не убьёшь, то это сделаю я, сделаю я, сделаю я». Я мог слышать его — Ливингстона, потому что мог слышать Гэвина. Гэвин отвечал, крича: «Нет, пожалуйста, нет, пожалуйста, нет, пожалуйста, нет, хватит, хватит, хватит, хватит, ХВАТИТ, ХВАТИТХВАТИТХВАТИТ, ОТЕЦ, ПРОШУ, ПАПА, БОЛЬНО, ЭТО БОЛЬНО, ЭТО…» И я произнёс: — Отпусти его. Зверь дёрнул голову в мою сторону. Его глаз пылал. Он взревел. Отражаясь от стен, по пещере прокатился низкий приглушённый рык. Гэвин повернул морду. Увидев меня, он взвыл и стал толкать отца лапами. Ливингстон зарычал, когда когти Гэвина вонзились ему в кожу. Зверь отдёрнул руку, Гэвин быстро откатился и поднялся. Ливингстон ударился головой о потолок, когда попытался меня схватить, но прежде чем он успел до меня дотянуться, Гэвин встал между нами, и его обращение растаяло. Он вскинул руки к отцу, как бы пытаясь его отогнать. — Нет. Остановись. Не надо. Ливингстон послушался, хотя продолжал сердито рычать. Гэвин оглянулся через плечо, на его лице отразилась явная агония, смешанная с яростью. — Убирайся. Я шагнул к нему. — Я… — Пошёл. Вон! — Иди на хуй. Я не оставлю тебя здесь! Ливингстон отшвырнул Гэвина в сторону и бросился на меня. Я пригнулся, и толстые когти свистнули у меня над головой, искры посыпались, как звёзды, когда зверь царапнул каменную стену. Я кинулся ему навстречу, планируя проскользнуть под ним, но монстр был слишком быстр. Воздух вышибло из лёгких, когда он сгрёб меня, прижав руки к бокам, поднял и припечатал к стене. Яркие огни вспыхнули перед взором, и я ощутил горячее дыхание на лице. Я потряс головой, избавляясь от пляшущих в глазах звёздочек, и увидел перед собой широко разинутую пасть Ливингстона. — Вы-ы-ы-ы, — прошипел он так, что у меня аж задрожали кости. — Всегда в-ы-ы-ы-ы. Беннеты. Ещё один Беннет. Решил украсть у меня. Ты не можешь его забрать. Он мой. Мне казалось, что рёбра треснут, если зверь приложит немного больше давления. Зрение затуманилось, и я подумал о Келли и Джо. Они будут очень злы на меня за то, что я умер так далеко от дома. — Я сделаю это, — выпалил Гэвин. — Я убью себя. Прямо здесь. Прямо сейчас. Ливингстон отступил назад, опустив взгляд на Гэвина. Тот стоял, прижав ладонь к горлу, впиваясь когтями в собственную плоть. Кровь струилась ручьями по его шее и обнажённой груди, оставляя на коже алые полосы. Глаза Гэвина были ясны, как никогда. На мгновение он сжал ладонь сильнее, и кровавые следы стали гуще. — Нет, — прорычал Ливингстон. — Нет. Ты не можешь. Альфа. Я твой Альфа. Ты не можешь умереть. Я тебе не позволю. — Тогда отпусти его. Красный глаз Ливингстона стал ярче. — Беннеты. Как всегда. Убью их. Убью их всех. — Оставлю тебя, — пригрозил Гэвин, и я тяжело задышал, когда хватка вокруг меня ослабла. — Даже ты не можешь уберечь меня от смерти. Ты останешься один. У тебя не будет ничего. У тебя не будет никого. Отпусти. Его. Ливингстон опять взревел. Он повернул голову ко мне и клацнул челюстями, клыки оказались в нескольких дюймах от моего лица. — Ты не можешь его забрать. — Я убью тебя, — пообещал я ему сквозь стиснутые зубы. — Когда ты будешь ожидать меньше всего, я убью тебя за всё, что ты… — Картер! Заткнись. Ливингстон с силой меня затряс, моя голова замоталась из стороны в сторону. Я ударился затылком о стену пещеры, и моё сознание поплыло. Дышать становилось всё труднее, но это казалось незначительным. Я слышал только звон в ушах. Я сказал: — Мы слышали их. Песни. Волчью. Воронову. Песнь сердца, навсегда песнь сердца. Это значит, что мы вернёмся домой. Эти песни сильны, и ничто другое не имеет значения, когда мы их слышим. Убей меня. Нет никакой разницы. Потому что, в конце концов, наши песни всегда будут услышаны. — Не надо! — закричал Гэвин, и я не хотел, чтобы он это видел, не желал, чтобы он лицезрел то, что его отец со мной сотворит. Несмотря на всю его напускную браваду и колючую оболочку, он всё ещё оставался моей тенью, был всё тем же серым волком, который следовал за мной по пятам, даже когда я ему запрещал. Он был рядом, всегда рядом, и когда его не стало, когда он исчез, когда он ушёл с отцом, я понял, что сердце может разбиться на две ровные половинки без единого предупреждающего шёпота. Гэвин был заточён в образе волка до тех пор, пока я чуть не умер. Он обратился ради меня. Я произнёс: «Эй», и «Всё в порядке», и «Не смотри. Пожалуйста, отвернись». Смрад крови Гэвина стал ещё тяжелее, когда он опять потребовал, чтобы Ливингстон меня отпустил. А потом я полетел. На пару мгновений наступила темнота, а затем я вновь оказался снаружи, холодный воздух обжёг мою кожу. Я завопил, когда врезался в дерево и сломал спину. Ствол треснул, дерево раскололось и упало. Я свалился на него, моё тело превратилось в груду бесполезных конечностей. Я соскользнул в снег. Я не мог справиться с такими повреждениями. Это было перебором. Они были слишком серьёзными. Кости срослись, но ног я не чувствовал. Я уставился на небо через заснеженные кроны. Тучи надо мной разошлись, и сквозь серый цвет я увидел синий, синий, синий. — Я — это всего лишь я, — издал я шёпотом. — Картер? Картер! Я снова закричал, когда что-то в моей спине вернулось на место, и вдруг почувствовал всё. Казалось, меня объял огонь, а кожа почернела и обуглилась. Я корчился на земле, руки и ноги скользили по снегу. Я оседлал волну боли, изо всех сил пытаясь восстановить дыхание. А потом надо мной показался он, окружённый ореолом голубого неба. — Поднимайся. Ты должен встать. Картер. Картер. Гэвин схватил меня за руку и потянул, я вскрикнул, когда мир вокруг меня завертелся, смешиваясь в полосы серого, и белого, и синего цвета. Он поставил меня на ноги, закинув мою руку себе на шею, его щека касалась моей, словно в поцелуе. Он велел: — Обращайся. Он сказал: — Тебе нужно обратиться. Он объяснил: — Это единственный способ. Обращайся, стань волком. Он поторапливал: — Немедленно, немедленно, немедленно. Я запрокинул голову назад и… волк я — волк больно, так больно, так больно Гэвин Гэвин Гэвин говорит бежать говорит мне бежать не могу не могу бросить не могу бросить тебя он говорит: «ты должен» он говорит: «ты умрёшь» он говорит: «он убьёт тебя» пойдём со мной давай уйдём мы побежим только мы вдвоём мы убежим далеко почему почему ты мне не доверяешь почему ты не сделаешь этого ради меня он говорит: «иногда» он говорит: «иногда мы не можем получить то, что хотим» нет нет нет я не остановлюсь я никогда не смогу остановиться я Беннет я волк я он говорит: «беги, я побегу следом, просто беги» да, да, да побежим, мы побежим и я бегу я бегу хороший волк я хороший быстрый волк где ты где ты где***
Я обратился назад, когда хижина возникла в поле зрения. Спина болела, живот болел, всё болело. Я упал на четвереньки, и меня вырвало, тонкая струйка слюны повисла на губе перед тем, как упала в снег. Я чертовски замёрз, зубы стучали, а веки отяжелели и слипались. Я пополз к хижине. Я добрался до двери прежде, чем мои руки смогли нормально двигаться. Так что я открыл её, толкнув. Огонь погас. Было холодно. Я нашёл одеяло, оставленное у камина. Накинул его на себя и свернулся в клубок на полу. — Келли, — простонал я, дрожа. — Келли, помоги мне. Келли, пожалуйста. Мне жаль. Я так виноват. Я не хотел причинить тебе вреда. Я вовсе этого не хотел. Но брат так и не появился.
