Тишина Монтифера

Запах жареной курицы и свежего базилика витал в современной кухне апартаментов Грейс, занимавших верхний этаж одного из стеклянных небоскребов Атланты. Катерина нарезала овощи для салата ритмичными, почти механическими движениями. Шесть лет. Шесть лет с тех пор, как их мир раскололся на «до» и «после». Переезд в этот город, в эту стерильную высотку, лишенную фасада для зависти соседей и газона для безупречной стрижки, был бегством. И самым неожиданным в этом бегстве стало решение миссис Грейс — Трули — вернуться к профессии. Теперь она была востребованным дизайнером интерьеров, и свет в ее глазах, когда она говорила о проектах, был единственным искренним лучом в их новой жизни. Бытовые обязанности распределились: ужины часто готовила Катерина, ожидая родителей в этой просторной, стильной, но лишенной души кухне. Тело Алека нашли год назад. Не человека — обугленный остов, едва опознанный по ДНК. Пять лет мучительной надежды сменились леденящим душу знанием, которое оказалось хуже неведения. Именно тогда Катерина начала отдаляться. Она все еще ждала их к ужину, все еще могла сидеть рядом на диване, поглощая шоу Опры Уинфри, или слушать, как отец читает вслух. Но болтливая, открытая девочка замкнулась в себе. Она интересовалась делами родителей, их работой, их самочувствием, но о своей внутренней жизни — о страхах, о снах, где еще жил смеющийся Алек, о гнетущей пустоте — молчала. Единственная тема, на которую она говорила охотно, была Йель. Ее заветная мечта, ее маяк, ее билет из этого города «бегства» и воспоминаний. Йель в Коннектикуте казался другой планетой, безопасной и далекой. Ирония судьбы была жестокой: обугленные останки брата обнаружили за неделю до ее отъезда. Увидев то, что осталось от Алека, она не смогла притворяться, что способна сразу погрузиться в новую жизнь. Йель дал отсрочку, уверяя, что ее блестящее досье — идеальные оценки, рекомендации — гарантирует место через год. «Идеальный диплом», — говорили они. Но идеальность была проклятием семьи Грейс. И все менялось. — Привет, милая, — голос отца вырвал ее из мрачных раздумий. Мэттью Грейс, все еще в строгом рабочем костюме, но уже без галстука, подошел, коротко коснулся губами ее виска. Запах его дорогого одеколона смешался с кухонными ароматами. — Снова балуешь нас кулинарными шедеврами? — Он направился к раковине мыть руки. — Кто же спасет нас от тотального погружения в доставку? — Катерина ответила улыбкой, которая не дотянулась до глаз. Она начала раскладывать тарелки на полированном деревянном столе. — Мама в спальне, кажется, спит. Разбуди, когда пойдешь переодеваться. Мэттью кивнул и исчез в коридоре, ведущем в спальню. Как и предсказала дочь, Трули дремала, свернувшись калачиком, а рядом, мурлыкая, грелась их кошка, Грейси — живой, пушистый островок нежности в их море потерь, заведенная пару лет назад как молчаливый терапевт. Мэттью усмехнулся про себя, проскользнув в гардеробную, жажда поскорее скинуть деловой панцирь и облачиться в мягкую хлопковую футболку была почти физической. — Мэтт, это ты? — донесся сонный голос жены из спальни. Он вышел из гардеробной, поправляя воротник. — А кто еще рискнет нарушить твой царственный сон? — Он осторожно взял потягивающуюся Грейси на руки, нежно почесав за ухом. — Воскресай, королева. Ужин почти готов. С кошкой на руках он вернулся на кухню как раз в тот момент, когда Катерина ставила салатницу на стол. Грейси немедленно устремила любопытный взгляд на курицу. — Пап, — голос Катерины звучал мягко, но с легкой укоризной. Она указала взглядом на кошку. — Шерсть. Везде. — Слышишь, Грейси? Нас тут не жалуют, — Мэттью сделал преувеличенно обиженное лицо, обращаясь к мурлыкающему комочку. — Пойдем, принцесса, накормлю тебя отдельно, раз мы такие нежеланные. — Катерина невольно рассмеялась — коротким, искренним звуком, который так редко теперь слышался в этих стенах. Этот момент — папины шутки с кошкой, названной в честь их фамилии — она хотела бы врезать в память навсегда, как крошечный оберег счастья. Пока Мэттью ворчал что-то вроде «неблагодарные подданные» в сторону кошачьей миски, изображая театральную обиду, Катерина расставила последние блюда. Как по волшебству, появилась и Трули — ее лицо освежил сон, но в глазах читалась привычная усталость, прикрытая теплой улыбкой. Они заняли свои места за круглым столом из темного дерева — символом единства, который теперь ощущался скорее привычным ритуалом, чем истинной близостью. Мэттью наполнил бокалы густым, рубиновым вином, его стук о хрусталь прозвучал слишком громко в наступившей тишине. Они ели под мерный гул вечернего ток-шоу, доносящийся из гостиной. Молчание прерывалось лишь звоном приборов да довольным мурлыканьем Грейси, которая, словно пушистый партизан, обходила стол по очереди. Каждый из них, будто по негласному уговору, подсовывал ей украдкой кусочек курицы. Кошка ловко ловила угощения, ее зеленые глаза сияли триумфом мелкого воришки. Именно в эту паузу, когда тишина стала почти осязаемой, Трули положила вилку. — Милая, — ее голос прозвучал осторожно, как будто она боялась разбить хрупкое стекло атмосферы. Катерина подняла глаза, машинально отправляя в рот лист салата. — Скоро ведь… пора будет собираться? В университет? Катерина почувствовала, как знакомый камень тревоги снова упал в желудок. — Думаю, да, — ответила она, голос чуть ниже обычного. Она отставила вилку, плечи слегка ссутулились под невидимой тяжестью. — Хотя… официального подтверждения из Йеля все еще нет. — Волнение, приглушенное временем, вспыхнуло с новой силой, смешанное с горечью ожидания. Мэттью медленно отодвинул свой бокал, его пальцы сжали ножку чуть сильнее необходимого. Он смотрел на дочь, избегая прямого взгляда. — Мы… не говорили тебе, Кэт, — начал он, и в его тоне прозвучала виноватая нотка, которую Катерина уловила мгновенно. — Мы отправили твои документы еще в несколько мест. На всякий случай. — Что? — Брови Катерины взметнулись вверх. Она резко перевела взгляд с отца на мать, ища подтверждения, объяснения. — Зачем? Я же… я же подала только в Йель! Вы знали! Трули нервно заправила выбившуюся прядь светлых волос за ухо. Она сделала глоток вина, словно для храбрости. — Для перестраховки, дорогая. Мир… он непредсказуем. — Она сделала паузу, вдохнула глубже. — И… тебя приняли. В Монтифер. Слово «Монтифер» повисло в воздухе, тяжелое и леденящее. Катерина ощутила, как по спине пробежал холодок. Она опустила глаза на свою тарелку, где соус уже загустел непривлекательными пятнами. — Монтифер, — повторила она безжизненно. Голос звучал плоским, лишенным эмоций. — Дай угадаю. Документы вы отправили только туда. Молчание родителей было красноречивее любых слов. Они смотрели на нее — Мэттью с виноватой решимостью, Трули с мольбой и надеждой в глазах. И Катерина поняла. Поняла не только факт, но и мотив. — Мам, — голос Катерины дрогнул, в нем впервые за вечер прозвучала не просто обида, а глубокая, режущая боль. — Я понимаю. Ты училась там. Для тебя это… святое место. Но ты же знаешь. Знаешь, что я чувствую к этому… заведению. После Алека… — Подумай об этом, Кэт, — вступил Мэттью, его рука автоматически гладила Грейси, запрыгнувшую к нему на колени, ища утешения в напряженной атмосфере. — До начала учебного года — меньше полуторамесяца. Если… если Йель… — Он не договорил, но смысл был ясен. Если Йель откажет. — Пропускать еще год… это неразумно. Монтифер — престижно. Отличный запасной вариант. Катерина кивнула. Один раз. Резко. Механически. Она отложила нож и вилку параллельно друг другу на краю тарелки — жест безупречный, выученный в детстве. Без единого слова она поднялась. Ее взгляд скользнул по лицам родителей, застывшим в ожидании, и в нем не было ни гнева, ни слез — только пустота и ледяное разочарование, от которого у Трули невольно дрогнули губы. Она подошла к отцу, осторожно взяла мурлыкающую Грейси — теплый, живой комочек, не замешанный в этом предательстве. Прижав кошку к груди, Катерина развернулась и медленно пошла прочь, ее шаги глухо отдавались по паркету. Дверь в ее комнату захлопнулась с громким, обвиняющим хлопком, эхом прокатившимся по слишком большому, слишком тихому апартаменту, заставив родителей вздрогнуть. А за бронированной дверцей сейфа в кабинете Мэттью, надежно упрятанное под папки с документами и коробку с семейными реликвиями, лежало письмо. Конверт из Йельского университета, тяжелый, качественной бумаги, с элегантным логотипом. Пришло оно неделю назад. Принято. Стипендия. Мечта Катерины, выстраданная годами упорной учебы и побега от теней прошлого, материализовалась в этом листе бумаги. Почему же они не отдали его дочери? Потому что страх — липкий, нерациональный, выросший из обугленных останков сына — оказался сильнее. Потому что Коннектикут казался слишком далеким, слишком неподконтрольным. Потому что Монтифер, несмотря на всю его боль, был знакомым чудовищем, и Трули верила, что там, на своей альма-матер, она сможет незримо оберегать дочь, как не смогла оберегать сына. Потому что Мэттью, сломленный годами неизвестности, не вынес бы еще одного ожидания в пустоте, еще одного года, когда дочь будет на другом конце страны, а их жизнь — в подвешенном состоянии. Они солгали не из жестокости, а из парализующего ужаса перед новой потерей, перед неопределенностью. Это была любовь, изуродованная горем до неузнаваемости, любовь-тюрьма, возведенная на фундаменте из самых благих, самых страшных намерений. И теперь это письмо пылилось в сейфе, немой свидетель их предательства, в то время как Катерина за своей хлопнувшей дверью прижимала к себе кошку, не зная, что ее спасение уже пришло — и было украдено теми, кто должен был защищать ее мечты пуще всего.

***

Атланта провожала Катерину волной знойного, тридцатиградусного воздуха, хлынувшего в окна родительской машины. Небо было безжалостно синим, без единого облачка — картина идеального, но уже чужого лета. На прощание с городом, который за шесть лет успел стать домом, девушка выбрала белую блузку — ту самую, что Трули кропотливо обшивала вручную долгими вечерами, словно пытаясь вложить в стежки всю невысказанную любовь и тревогу, — и легкие шорты. В сумке, однако, притаилась теплая кофта. Память подсказывала, что в Хэмпшире тоже должно быть тепло, но самолет приземлялся под вечер, и Катерина не верила в гостеприимство ночного ветра. Ирония пути щемила сердце. Когда-то они буквально сбежали из этого города, увозя с собой обломки жизни и клятву никогда не возвращаться. Теперь же она летела обратно — одна. По собственной воле? Формально — да. Решение далось дорогой ценой, купленной горькой ложью и украденной мечтой о Йеле. — Милая, — голос Трули вырвал Катерину из раздумий. В зеркале заднего вида их глаза встретились. — Помни… если что-то пойдет не так… — мать сделала паузу, подбирая слова, которые не звучали бы как признание поражения. — Ты всегда можешь вернуться. Дом твой здесь. Катерина кивнула, машинально. Ее взгляд скользнул по чертам матери. Трули — хрупкая, высокая блондинка с облаком светлых кудрей и огромными, как озера, голубыми глазами — всегда казалась генетическим исключением в их семье. В отца, Мэттью, с его смешанной кровью и смуглой кожей, пошли оба ребенка: темные, но упрямо кудрявые волосы Катерины, ее невысокий рост и карие, почти черные глаза были живым отрицанием материнской внешности. «Неужели я действительно уезжаю?» — пронеслось в голове. От чудноватого, но бесконечно любящего отца? От этой милой, вечно тревожащейся женщины, чья забота иногда душила, но никогда не иссякала? — Нет, — голос Катерины прозвучал тверже, чем она чувствовала. — Я уверена. — Она давно научилась врать убедительно, особенно самой себе. В последнее время маска уверенности приросла к лицу так плотно, что даже место назначения — проклятый Монтифер — казалось временно забытым кошмаром. — Позвони мальчикам, — Трули закопошилась в сумочке, избегая прямого взгляда. — Хотя бы Чэду и Джереми. Вы же были… так близки. — Мы выросли, мам, — Катерина выдохнула, отворачиваясь к окну. Всплыли образы: Чэд с его упрямой челкой и серьезным взглядом, Джереми — вечный сгусток энергии. Первые три года после отъезда — ежедневные сообщения, смешные бумажные письма с наклейками, которые казались глотком свежего воздуха. Потом — тишина. Сперва редкие сообщения от Чэда, раз в неделю, от Джереми — и того реже. Потом ее собственное молчание стало стеной. Хотя Чэд писал еще целый год — упрямо, настойчиво, пока надежда не иссякла. И все же, ее пальцы непроизвольно коснулись браслета на запястье — подарка Чэда, все еще теплого от кожи. Прощание на взлетной полосе было коротким, сдержанным, пропитанным невысказанным. Катерина знала: впереди четыре часа полета в стальной птице, затем такси до самого сердца своих кошмаров — Монтифера. Что ждало ее там за древними воротами, было покрыто мраком, густым, как предрассветный туман над колледжем. Прогноз ошибочного тепла оправдался с жестокой точностью. Холодный, сырой ветер с реки встретил ее у выхода из аэропорта Хэмпшира. Катерина натянула кофту, подняв воротник, и нырнула в уже поджидавшее такси. Вещей было немного — основную часть багажа она отправила заранее, не желая тащить за собой груз прошлого в буквальном смысле. Город за окном такси казался сном наяву. Хэмпшир. Место, где умерло ее детство. Он изменился, но незначительно: несколько стеклянных высоток-пришельцев в центре, но в остальном — все те же знакомые очертания улиц, парков, мостов. Красота его, когда-то казавшаяся волшебной, теперь отдавала горечью, как позолота на яде. Дорога до колледжа промелькнула слишком быстро. И вот она стоит. Перед чугунными воротами Монтифера, украшенными замысловатым узором и гербом. Именно к этим воротам в ее детских кошмарах всегда вела дорога. Катерина ощутила, как холодная волна пробежала по спине, несмотря на натянутую кофту. Она выудила из кармана телефон, экран ослепительно яркий в сгущающейся темноте. Номер комнаты. Корпус «Кедр». Цифры плясали перед глазами. Вдохнув полной грудью воздух, пахнущий влажной листвой и холодным камнем, она толкнула тяжелую калитку и шагнула на территорию колледжа. Тишина вечернего кампуса была звенящей, нарушаемой лишь шелестом листьев под ногами и далеким гулом города. Она выбрала поздний рейс неспроста: избежать суеты заселения, праздных взглядов будущих сокурсников, их шумного знакомства. Сегодня ей было нужно только одно — стены, дверь, замок. Корпус «Кедр», главное пристанище для первокурсников, встретил ее приглушенным гудением жизни за закрытыми дверьми. Здесь царила настороженная тишина, прерываемая редкими шагами по коридорам, приглушенным смешком, скрипом двери. Новобранцы академии, словно испуганные жучки, затаились по своим норкам, осваивая новую реальность. Здание дышало историей: темное дерево панелей, высокие потолки с лепниной, чуть потертый паркет, скрипящий под ногами. Катерина мысленно услышала голос матери: «В старине, дорогая, есть особый шик, неуловимое благородство…». Сейчас она была готова с этим согласиться. Интерьер напоминал декорации к фильмам о старинных пансионах или особняках с привидениями — атмосферно, красиво, но с легким привкусом тайны и былого величия. Подъем на третий этаж по широкой, чуть скрипучей лестнице казался восхождением на эшафот. Каждый шаг отдавался гулким эхом в тишине. Она отыскала дверь — 312. Ладонь на холодной латунной ручке. В голове пронеслась отчаянная молитва: «Только не богатенькая стерва, только не гламурная монстрица, только не…». Дверь открылась с тихим стоном петель. Катерина вкатила чемодан через порог, ее взгляд скользнул по небольшому, но уютному пространству с двумя кроватями, двумя столами, двумя шкафами… и застыл на фигуре у окна. Все страхи развеялись в одно мгновение, сменившись почти неловким умилением. Соседка. Она была… неожиданной. Пухленькая, как булочка с корицей, девочка с густой гривой черных волос, собранных в небрежный хвост на макушке. Ее тонкие губы были приоткрыты в немом «О» искреннего удивления, а большие, чуть раскосые глаза, казалось, впитывали каждый Катеринин жест. Но самым трогательным акцентом стали серьги: огромные пластмассовые кольца кислотно-розового цвета, явный реликт моды десятилетней давности, беззаботно болтавшиеся в ее маленьких ушках. Они выглядели одновременно нелепо и очаровательно, как сама их обладательница — живое воплощение чего-то давно забытого, наивного и бесконечно далекого от образа избалованной наследницы. Звук открывающейся двери и скрежет чемоданных колес заставили девушку резко обернуться. Их взгляды встретились — Катерины, все еще отмеченный дорожной усталостью и остаточной настороженностью, и Поппи — широкий, открытый, полный неподдельного любопытства. Она изучала Катерину так же пристально, как та только что осматривала комнату. — Привет, — прозвучало неожиданно высоким, чуть флейтовым голосом, контрастирующим с ее мягкой внешностью. — Я Поппи. А ты, кстати, конкретно запоздала. Я уж думала, буду тут одна до утра. — Катерина, — ответила она, стараясь смягчить резкость своего тона. — Летела из Атланты. Перелеты… — Она махнула рукой, словно это объясняло все. Поппи понимающе кивнула, поднимаясь с кровати с грацией слегка неуклюжего медвежонка. — Ну, ладно. Я тут, понимаешь ли, мучилась целый день с дилеммой. — Она широким жестом обвела две кровати: одну у стены, другую — у широкого окна, за которым уже сгущалась ночная синева. — Не решилась включить эгоизм. Так что выбирай сама, какая твоя. Я не обижусь. Клянусь своей тукэ. Катерина невольно усмехнулась ее непосредственности и прямолинейности. — Эту? — Она кивнула на кровать у стены, подальше от окна. — Отлично. Спать у окна терпеть не могу. Сквозняки. — Поппи радостно подпрыгнула на месте, заставив качнуться ее розовые серьги-кольца. — Правда их ненавижу! Просто постеснялась первой занять лучшую. — Она направилась к своему столу, заваленному яркими блокнотами и странными мелкими фигурками. Катерина подкатила чемодан к своей новой кровати, и пока Поппи с энтузиазмом выкладывала все, что успела узнать о корпусе, столовой и «жутко строгой, но справедливой» вахтерше за этот день, они начали раскладывать вещи. Поппи болтала без умолку, ее голос заполнил комнату теплым, немного суетливым гулом, который странным образом рассеивал гнетущую тишину нового места. Когда последняя футболка была аккуратно сложена в ящик, а книги заняли свое место на полке — коллекция миниатюрных мультяшных героев Поппи соседствовала с аккуратным рядом потрепанных томов «вечной книжной классике» Катерины — девушка наконец смогла обрушиться на кровать. Она окинула взглядом свое новое пристанище. Деревянный пол, потертый временем, но выскобленный до блеска. Стены цвета бледной лазури. Широкое окно, обрамленное синими в белый горох занавесками, которые выглядели самодельными и от этого еще милее. Полки, ожившие от их вещей: тетради, книги, безделушки. Комната из безликой коробки превратилась в нечто уютное, обжитое, почти… безопасное. Почти. Ее взгляд задержался на прикроватной тумбочке. Там, ровно как и дома в Атланте, стояли две фотографии в простых рамках: одна — недавняя, вся семья Грейс — минус Алек, плюс кошка Грейси, улыбающаяся натянутыми улыбками перед камерой; и вторая — та самая. Маленькая Кэт, заливаясь смехом, сидит на плечах у Алека, а он крепко держит ее за ноги, улыбаясь в объектив солнечной улыбкой, которой больше не существует. Ритуал подготовки ко сну в общей ванной прошел быстро и без лишних слов — усталость брала свое. Они погасили свет, каждая на своей кровати, разделенные узким пространством комнаты и шелестом занавески у окна. Физическое истощение от долгого дня и эмоциональная нагрузка свалили обеих почти мгновенно. Поппи тихо посапывала уже через минуту. Катерина же, уткнувшись лицом в подушку, еще секунду ловила запах свежего белья и смутный аромат Поппиных духов — сладкий, как леденец. Последней мыслью перед тем, как чернота забрала ее, было ощущение странного, хрупкого спокойствия в этой маленькой комнате с синими занавесками, под крышей здания, которое когда-то украло ее брата. «Покой обманчив», — шепнула какая-то часть ее сознания, но усталость была сильнее. Сон накрыл ее, как тяжелое, свинцовое одеяло.

***

Первый учебный день в Монтифере висел в воздухе, как обещание и угроза одновременно — смесь возбуждения от новизны и леденящего душу предчувствия. Территория колледжа, открывшаяся Катерине изнутри, оказалась куда обширнее и сложнее, чем та картинка, что складывалась у девочки за чугунной оградой. Идя с Поппи к учебному корпусу, они миновали ряд общежитий, чьи названия резали слух своей фауной: «Орлы», «Змеи», «Медведи», «Пумы». Катерина с недоумением взирала на таблички. «Чем они отличаются? Почему одни живут в этих «зверинцах», а мы — в безликом «Кедре»?» — эти вопросы вертелись у нее в голове, добавляя к старой неприязни новую порцию непонимания. Учебное здание, «Знания тина», дышало тем же вековым достоинством, что и их общежитие: те же скрипучие дубовые полы, отполированные поколениями студентов, те же высокие потолки с паутиной трещин в лепнине, словно карта забытых потрясений, те же бесконечные коридоры, где в полумраке терялись двери в аудитории разных размеров. — Нам повезло! — Поппи щебетала без остановки, ее голосок звенел, как колокольчик, в гулкой тишине коридора. — Все пары сегодня совпадают! Ну, почти. Только третья у тебя политология, а меня потащат на искусство. Представляешь? Я, наверное, буду слушать типичные лекции про Пикассо. — Это хорошо, — Катерина ответила рассеянно, ее взгляд скользил по проходящим студентам — смеющимся кучкам, серьезным одиночкам, мелькающим лицам. Иногда чей-то взгляд задерживался на ней, заставляя внутренне сжаться. — Хотя бы первое время адаптироваться будем вместе. — Точно! — Поппи хлопнула в ладоши. — А еще на второй паре мы будем с второкурсниками! Классно, да? Можно будет полюбоваться на местных красавчиков старшекурсников, — она подмигнула преувеличенно игриво, — а то вдруг кто-то из них окажется твоей судьбой? Или моей! Катерина лишь усмехнулась, открывая тяжелую дубовую дверь в аудиторию для вводной лекции. Поппи, сделавшая шутливый реверанс на пороге, вдруг замерла, уставившись куда-то вглубь уже наполовину заполненного зала. Катерина мягко подтолкнула ее вперед, и они устроились на третьем ряду амфитеатра, подальше от любопытных глаз. Первый урок прошел в духе официальной церемонии: сухие правила университета, перечень запретов и наказаний, произнесенные с каменным лицом пожилого преподавателя. Оставшийся час заняла история Монтифера — повествование о славном прошлом, великих выпускниках и традициях, которое звучало как заученная скороговорка, не затрагивая ни ума, ни сердца. Катерина ловила себя на том, что рисует в тетради спирали, мысленно сравнивая эту отлаженную машину с тем местом, что поглотило Алека. Нестыковка была болезненной. Следующая пара была тут же, в «Знаниях тина», поэтому после звонка подруги не спешили, блуждая по коридору. Они делились первыми впечатлениями — в основном Поппи, — и пока все казалось… приемлемым. Преподаватели строги, но справедливы; однокурсники разношерстные, но не пугающие; само здание внушало трепет, но не отвращение. Новая аудитория встретила их неожиданной планировкой: парты стояли плотным кругом, создавая ощущение камерности. Студентов было еще мало. Катерина и Поппи заняли места ближе к центру, доставая тетради и ручки. Поппи тут же начала что-то рисовать на полях. Пока аудитория заполнялась, Катерина машинально достала телефон. Новость от матери: свежее фото Грейси, уютно свернувшейся на диване. Она лайкнула. Потом пролистала ленту — профили старых друзей из Атланты, их солнечные жизни, далекие от готических шпилей Монтифера. Глубокий, разочарованный вздох вырвался сам собой. Ровно с последним ударом звонка дверь распахнулась. В аудиторию вошел преподаватель. Мистер Найт. Он был невысок, но крепко сбит, словно дубовый корень. Но больше всего поражали глаза — угольно-черные, невероятно глубоко посаженные, они горели странным, почти неестественным светом, мгновенно выхватывая каждую деталь в круге студентов. Приветствие было скупым, формальным. И тут же он обрушил на них поток информации — даты, теории, имена. Скорость его речи была пулеметной. Первокурсники сидели, как кролики перед удавом, едва успевая фиксировать заголовки в тетрадях, не то что вникать. Катерина, чувствуя, что тонет в этом потоке, решила сменить фокус. Круговая расстановка парт давала ей редкую возможность разглядеть студентов. Взгляд скользил по лицам: скучающим, сосредоточенным, испуганным. Ничего примечательного. Пока… Пока он не наткнулся на знакомые, как отпечаток пальца в памяти, огненно-рыжие кудри. «Не может быть…» Она опустила глаза ниже. И встретилась взглядом. Чэд. Его обычно спокойные, бледно-серые глаза были распахнуты от чистого, немого изумления. Узнал. Узнал так же мгновенно, как и она. Уголки его губ дрогнули, а затем растянулись в широкой, теплой, невероятно знакомой улыбке — солнечной искоркой в этой мрачноватой аудитории. Катерина ответила ей, не в силах сдержаться, чувствуя, как невольная радость разливается по лицу. Сгорая от внезапного стыда за свою открытость, она уткнулась в тетрадь, стараясь поймать хоть что-то из словесного водопада мистера Найта. Но кожей почувствовала другой взгляд. Тяжелый. Пристальный. Знакомый, но… иной. Она медленно подняла голову, и ей не пришлось далеко искать источник. Джереми. Он сидел через несколько человек от Чэда. Мальчишка, которого она помнила, исчез. Перед ней был юноша — возмужавший, с четким рельефом плеч и бицепсов, проступающим под темной футболкой. На шее — пропуск в одно из элитных общежитий кампуса. Темные волосы были нарочито взъерошены. И когда он поймал ее взгляд, его губы изогнулись в нагловатой, самоуверенной ухмылке — вызов, а не приветствие. Катерина нахмурилась, ее радость сменилась холодком раздражения. «Да, явно стал придурком», — подумала она, резко отворачиваясь. — Мисс Грейс. Голос мистера Найта, резкий и точный, как удар ножом, разрезал гул аудитории и ее мысли. Все головы повернулись к ней. — Вам необходимо проследовать к директору. Сейчас. — Его черные глаза, казалось, пронзали ее насквозь, но в них читалось нечто странное… почти сочувствие. Это было пугающе непонятно. — Его кабинет находится в Западном крыле. Вам объяснят. Шепот пробежал по рядам. Под взглядами десятков глаз, внезапно став центром нежелательного внимания, Катерина встала. Ее движения были скованными. Перед тем как выйти, она мельком увидела, как Чэд, его веснушчатое лицо озаренное внезапной догадкой, пристально смотрит на ее запястье. На старый, потертый плетенный браслет. И улыбка его стала еще шире, теплее. Западное крыло. Путь по бесконечным, похожим друг на друга коридорам казался испытанием. Наконец, массивная дубовая дверь с латунной табличкой «Директор». Сердце колотилось где-то под ребрами. Катерина подняла руку, постучала дважды — звук глухой, как удар сердца. Затаив дыхание, она нажала на тяжелую ручку и приоткрыла дверь, заглядывая в полумрак кабинета. — Можно? — Голос Катерины прозвучал тише, чем она хотела, в густой тишине кабинета. — А, мисс Грейс! Конечно, проходите. — Директор Джеймс поднял голову от бумаг. На первый взгляд — совершенно обычный мужчина: аккуратная стрижка, с едва заметным проблеском седины на висках, добродушные морщинки у глаз. Но когда его взгляд встретился с ее через окуляры очков, Катерина почувствовала ледяной укол. Глаза были слишком острыми, слишком проникающими, словно видели не ее лицо, а сквозь него, в самую суть страха и гнева, клокотавших внутри. — Это детектив Чарльстон, — директор кивнул на сидевшего в кресле мужчину в немарком костюме, чей взгляд блуждал где-то за окном. — Мы объясним, зачем вас попросили зайти. Катерина шагнула внутрь, дверь тихо прикрылась за ней, отрезая путь к отступлению. Ее взгляд задержался на детективе. Память, как кинжал, вонзилась в сознание. — Я помню вас, — голос ее был ровным, но холодным, как мрамор надгробия. — Когда нашли… то, что осталось от Алека. Вы показывали это нашей семье. — Она не смогла сказать «тело». Слова застряли в горле комом. Директор Джеймс сделал движение, будто хотел остановить разговор, но было поздно. — Нам искренне жаль, Катерина, — директор произнес с подобранной, как цветы на могилу, вежливостью. — Ваш брат был выдающимся студентом. Светлой личностью. — Она лишь кивнула, натягивая на лицо маску вежливой скорби — тонкую, как паутина. Директор наклонился, и из-под стола появилась картонная коробка, пыльная, перевязанная бечевкой. — Его личные вещи. Из комнаты в общежитии. Мы сочли правильным передать их тебе. Возможно, что-то… пригодится в учебе. Конспекты, книги. Тут заговорил детектив Чарльстон. Он не повернул головы, просто достал из внутреннего кармана пиджака предмет и небрежно положил его на полированную столешницу рядом с коробкой. Старый смартфон в потертом чехле. — А это — телефон брата. Следствие завершено. Он нам больше не нужен. — Его голос был плоским, лишенным интонаций, как чтение протокола. Катерина замерла. Воздух словно выкачали из комнаты. Она смотрела на телефон — немой свидетель последних часов жизни Алека — потом перевела ледяной взгляд на детектива. — Как? — слово вырвалось, острое, как осколок стекла. — Дело… дело же не закрыто? Он не мог просто… воспламениться из ниоткуда! И пропасть на пять лет! Вы же ничего не нашли! Никого не нашли! Детектив Чарльстон наконец повернул к ней лицо. Его глаза были пустыми, как дула пистолетов. — Заключение окончательное. Несчастный случай. Неисправность газовой плиты в нелегально снимаемой им квартире за городом. — Он механически поправил галстук. — Что касается его исчезновения… Молодые люди часто сбегают от проблем. Долгов, девушек, семейных неурядиц. Не наше дело расследовать личные драмы. Телефон мертв. Данные с него извлечь не удалось. — Он отодвинул смартфон чуть ближе к краю стола, жестом, полным окончательности. — Берите. Катерина подошла к столу. Каждое движение давалось через силу. Она взяла коробку — она оказалась тяжелее, чем выглядела. Потом протянула руку к телефону. Пластик корпуса был холодным под пальцами. Она сжала его так сильно, что костяшки побелели. Взгляд ее, полный презрения и немой ярости, скользнул с детектива на директора. — Значит, — ее голос был тихим, но каждое слово падало, как камень, — вы не просто плохо делаете свою работу. Вы ее похоронили. Как и правду о моем брате. — Она не ждала ответа. Развернулась и вышла, не закрывая дверь, оставив их в гробовой тишине кабинета. Холодный пластик телефона жег ей ладонь. «Неисправность. Сбежал. Не наше дело.» Ложь висела в воздухе густым, ядовитым туманом. Она посмотрела на мертвый экран, на царапины на корпусе. «Информация…». Детектив сказал, что ее не извлекли. Но он лгал. Они все лгали. Тогда она найдет ее сама. Какой бы мрак ни скрывался за воронкой лжи, опустившейся на Монтифер, она докопается до истины. Ради Алека. Ради себя. Ради того, чтобы их «семейная драма» перестала быть удобным предлогом для тех, кто должен был искать правду.