За час до рассвета

Мне нравится, что вы, увы, больны не мной,

Мне нравится, что болен я, увы…

Снежные хлопья присыпают все поверхности, словно сахарной пудрой, и на асфальте начинают появляться смазанные следы, будто оставленные преступником, спешившим покинуть место преступление. Лист на календаре уже перевёрнут с октября на ноябрь и покрыт тонким слоем пыли. Его не тревожили целый месяц, но вот пришло время сменить и его. Бесшумно зашедший в комнату, освещаемую трещащим в камине огнём, дворецкий с шелестом перелистывает календарик, весящий на стене, задёргивает плотными шторами окна, за которыми нескончаемым потоком валит снег, и, откланявшись человеку, сидящему в кресле перед камином, тихо выплывает из комнаты. На него совершенно не обращают внимания. Хозяин большого поместья в центре Петербурга смотрит на языки пламени, ласкавшие только утром наколотые мужиками дрова, озабоченный своими повседневными делами. Зима в этом году выдалась суровая, урожай не задался, кормить скотину нечем, мужики требуют жалования, кто-то кичится вольной, грозясь уйти. Арсений сам дал им право выбора, он всегда был за отмену крепостного права, был одним из немногих состоятельных людей, которые помогали вершить правосудие. Потому, наверное, часть его прислуги осталась с ним даже после того, как он подписал всем вольную. Конечно, многие поуходили, но Попов точно знал тех, кто останется при нём. И он не ошибся, назвав имена. Люди, которые приглядывали за ним, когда он был совсем ребёнком, которые бранили его, но не доносили о проказах отцу, когда он был юношей, которые прошли с ним и горе и радость… эти люди остались с ним после отмены крепостного права и служили ему верой и правдой. А Арсений платил им тем же, поощряя их высоким жалованием и прекрасным к ним отношением. Но, к сожалению, недовольные найдутся всегда, так что были и те, кому жалования было мало. Те, которые постоянно приходили с жалобами и требованиям. Это и волновало молодого помещика, это занимало все его мысли последние месяцы, не давало спать ночами и вынуждало сжигать больше дров, нежели предусмотрено, чтобы камин в кабинете горел круглые сутки. Все эти суета и тревоги выбивали из колеи, заставляли мучиться от головных болей и нередко прикладываться к бутылке. Чтобы отвлечься от всего этого в редкие моменты Арсений разрешал себе возвращаться мыслями в старенький домик в деревне, который посещал прошедшим летом. Он вспоминал всё до мельчайших деталей, вспоминал скрипучие лестницы, скромную кухоньку, свою комнату на втором этаже, комнатку бабушки, куда решился зайти только в последний день перед отъездом, но пробыл там почти пять часов, лёжа на старенькой бабушкиной кровати. Но отчётливей всего он помнил свой кабинет и тощего зеленоглазого парня, который мерил комнату шагами, сосредоточено продумывая комбинации в висте, запустив свои длинные пальцы во вьющиеся волосы. Его глаза внимательно следили за движениями Арсения во время игры, а сам Попов следил за невозможно красивым юношей, вист тогда был лишь предлогом для того, чтобы рассмотреть Антона во всей красе. В то лето Шастун был робким юношей, желающим попробовать чего-то нового, но стеснявшимся своих влечений. С того самого дня Арсений больше его не видел. На приёмы граф не являлся с тех пор, сколько бы за ним не посылали. Он был среди народа или в поле, сбегая от посторонних лиц. Может, встреть он Антона ещё хоть раз, всё бы обернулось иначе, нежели сейчас… но ни в поле, ни на широкой деревенской дороге поздним вечером, Попов его ни разу не видел. Их первая и последняя ночь оставила пылающий след в памяти Арсения, и он, как бы не старался и не избегал мыслей о ней, всё равно возвращался к зелёным глазам и стройному телу, на котором так прекрасно смотрелся корсет. После Антона служащие в банях казались пустыми и искусственными. Арсений не любил их. А Шастуна, что ж, получается, любил? Попов поднимается с кресла, глубоко вздыхая, и снова возвращается к своим бумагам. Он со звонким стуком ставит бокал с бренди на свой рабочий стол, опирается руками на деревянную, отполированную до блеска поверхность и внимательно вчитывается в очередной документ о поставках продовольствия за границу. После отмены крепостного права жизнь вновь стала слишком обыденной и отягощающей. А маменька всё назойливее в вопросах женитьбы. Она искала ему невест везде, не прекращая поиски ни днём ни ночью. И, наконец, нашла.

***

— Maman, ну, не томите же меня. Куда мы едем? — Арсений сидел в карете напротив своей матери, одетый в новую одежду, привезённую ей сегодня утром без всякого предупреждения, и пребывал в полном неведении. — Арсений, дорогой, ты только не злись, — начала женщина, сложив тонкие, чуть одряхлевшие с возрастом руки на коленях и смотря в окно. Она, вообще, была очень кроткой и тихой женщиной. Она редко повышала голос и почти никогда не была строга к сыну. Воспитанием его занимался отец и гувернантки, нанятые специально для того, чтобы юный граф смог получить достойное образование и поступить в университет. Мать же Арсения занималась культурным просвящением мальчика: учила играть его на фортепьяно, самолично читала ему на ночь книги, вывозила в город. Несмотря на мягкость её характера, Арсений никогда не позволял себе перечить ей или капризничать в её присутствии. Он всегда уважал её и нередко, будучи юношей, защищал её интересы в мелких спорах с отцом. Сергей часто осаждал сына, но всё равно негласно гордился им и уважал его любовь к матери. — мы едем знакомиться с прекрасной партией для тебя. — Ох, маменька… — тихо выдыхает Арсений, сдерживаясь, чтобы не закатить глаза. Он видит слегка виноватый взгляд матери устремлённый на него. — Я же говорил вам, что мне сейчас совершенно не до этого. — Поэтому этим занимаюсь я. — спокойно говорит она, пресекая дальнейшие пререкания. — Мы едем просто знакомиться. Я же не назначаю свадьбу. Просто побеседуете, присмотритесь друг к другу. Я уверена, она тебе понравится. — Татьяна мечтательно улыбается, снова отводя взгляд к окошку. — Она очень красива, умна, обаятельна, скромна. А главное, талантлива. Ты услышишь, как она играет, и даже твоё сердце растает, я в этом не сомневаюсь. Она снова улыбается и на этот раз глядит на сына. Ему ничего не остаётся, как вздохнуть, улыбнуться в ответ и также отвернуться к окну. Он не станет больше перечить, это бесполезно, да и огорчать маму совсем не хочется. Арсений старается найти в этом плюсы. Он давно уже не выезжал из своего поместья, так что поездка к потенциальной невесте — это способ развеяться и пообщаться с приятными людьми. Кучер останавливает лошадей у невысокого узорчатого забора, покрытого снегом, но дающего разглядеть небольшое поместье во всей красе. Оно выполнено в сине-белых тонах из обычного отёсанного камня. Просто и без излишек. Широкая лестница, припорошенная снегом, вела к массивным дверям ей в тон. В многочисленных окнах горел огонь, и ни одно из них не было закрыто плотным штороми, позволяя дневном свету проникать в каждую комнату. Дворик был убран недурно, он не был запущен и подготовлен к зиме основательно. Растения были закрыты плотным слоем тканей, а некоторые даже обёрнуты недорогими коврами. Было видно, что хозяева заботились о том, чтобы их всходы дожили до весны и дали плоды. Калитка в заборе была открыта, дорожка к дому почищена, старый пёс не высовывал носа из будки, что говорило о том, что хозяева были предупреждены о приезде потенциального жениха для их дочери. Арсений буквально выпрыгивает из тесной кареты и подаёт руку матери, помогая ей спуститься. Он вдыхает морозный воздух и оглядывается, не наблюдая ни одной живой души вокруг. Они заехали совсем недалеко за город, но вся суета осталась в центре шумного Петербурга, здесь же царил мир и покой. Татьяна спускается, закрывая за собой дверь, и велит кучеру ехать на задний двор и ждать там. Мужик повинуется и отъезжает почти сразу. Мать же уверенно берёт сына под руку и ступает на вычещенную дорожку, ведущую к дому. Арсений идёт в ногу с ней и ещё раз оглядывает двор. В солнечном сплетении у него зарождается странное чувство. Интуиция его предрекает что-то не самое наилучшее, и Попов уверен, что она не ошибается. Жениться он не собирается, хочет тянуть с этим до последнего, оправдываясь кучей работы. И у него всё обязательно получится, он уверен. Но что-то всё равно не даёт покоя. На пороге дома показывается полная женщина в пышном платье, с убранными заколкой волосами, на плечи её накинута тонкая шерстяная шаль. Она стоит возле открытой двери и лучезарно улыбается, смотря на гостей. — Татьяна Ивановна, Арсений Сергеевич, здравствуйте! — радостно говорит она, когда мать и сын уже поднимаются на крыльцо. — Заходите скорее, на улице такой жуткий мороз. — Здравствуйте, Майа Олеговна! — приветствует в ответ Татьяна, обнимая её. Арсений цепенеет, услышав имя. Его пробирает дрожь, и, поверьте, возникает она далеко не от холода. В памяти всплывает тот шикарный приём в самом большом поместье деревни прошлым летом. Приём у Шастунов. Мужчина всеми силами старается не подавать виду, что что-то не так, хотя внутри эмоции вьются круговоротом от предвкушения той самой встречи. Он пропускает дам вперёд, а сам заходит в дом следом, закрывая дверь. — Арсений Сергеевич, очень рада вас видеть. — говорит Майа Олеговна, переводя на него взгляд. Попов целует ей руку и улыбается. Ему надо сохранять спокойствие. Делать вид, что он всему этому очень рад. — Это взаимно. — отвечает он, прокашлявшись. — И прошу вас, просто Арсений. Знал бы я, что нам придётся встретиться вновь в подобном положении, сразу бы попросил вас обращаться к себе без отчества. — Так вы, что ж, знакомы? — спрашивает Татьяна, подавая свой меховой желет подоспевшему дворецкому. — Я имел честь побывать на шикарнейшем приёме Майи Олеговны и Андрея Александровича, когда отдыхал в деревне. — воспоминания вновь затуманивают разум, заставляя вернуться мыслями к тому дому, приятной музыке, игре в вист и юноше, что так открыто смотрел на него тогда и понимал всё без лишних слов. — Вы нам льстите, это был самый обычный приём. — тем временем машет рукой Майа, а после предлагает пройти в обеденный зал, где, по её словам, всё уже накрыто. И правда, на длинном дубовом столе были разложены приборы на шесть персон, уже стояли закуски и напитки. — Горячее податут позже, — сказала Майа Олеговна. — прошу, присаживайтесь. Сам зал был небольшой, но из-за светлой цветовой гаммы казался гораздо вместительнее. В интерьере не было ничего лишнего — никаких сервантов, ненужных круглых столиков с какими-нибудь цветами и тому подобного — только те же большие окна без намёка на шторы, выходящие в сад, и большая люстра с зажжёнными свечами аккурат посередине потолка, ровно над столом. Только они расселись, в зал вошёл хозяин дома, Андрей Александрович. Арсений встал с места и подал ему руку, ответив улыбкой на улыбку. — Приветствуем вас в нашем скромном поместье. — сказал Шастун-старший, пожимая руку графа. — Не ожидал, что мы встретимся с вами столь скоро, Арсений Сергеевич. Я приятно удивлён. — Прошу, просто Арсений. Кто же знал, что на этот раз моя матушка представит нас друг другу? — отвечает Попов, и Андрей усмехается. — Рад снова вас видеть. — Это взаимно, Арсений. — кивает хозяин дома, целует руку Татьяне, перекидываясь с ней парой фраз, и отходит к своему месту. — Что ж, присаживайтесь, Виктория скоро подойдёт. Она попросила начать обед без неё. Далее разговор ведётся о политике, о новых партиях и движениях, и Арсений в нём принимает непосредственное участие. Он спорит, соглашается, слушает и говорит. Мысли его ненадолго занимает обсуждение, к тому же с таким приятным собеседником, как Андрей, который умеет слушать и умело балансировать между спором и скандалом. Но идиллия длится, увы, недолго. За дверьми обеденного зала раздаются торопливые шаги, и через несколько секунд в зал заходит Виктория, дверь которой услужливо придерживает её брат. Девушка одета по последнему слову моды — её белое, пышное кружевное платье едва не касается пола, из-под его краёв виднеются носы кремовых туфелек на совсем не высоком каблучке (это можно понять по стуку, которым отдают её короткие, но быстрые шажки), на шее её красуются жемчужные бусы, отливающие перламутром, едва касающиеся пышных грудей, а чёрные густые волосы собраны в небрежный пучок, закреплённый бесчисленным количеством шпилек, какой был при первой их с Арсением встрече. Её подбородок был приподнят так, как подобает даме из высшего общества, а взгляд тёмно-зелёных глаз был устремлён на Попова. И Арсений бы заметил, оценил по достоинству эту прекрасной наружности барышню, но его внимание занимали, увы, другие зелёные глаза. Они смотрели не на него. Куда-то в сторону, будто совсем не заинтересовано, небрежно, но они избегали Арсения. Они бегали по интерьеру залы, останавливались на матери, отце, сестре, даже на Татьяне Ивановне, но никак не на Арсении. — Добрый вечер, Виктория Андреевна. — они избегали его и в тот момент, когда мужчина поднялся поцеловать руку даме. — Вы просто обворожительны. — и отодвинул стул, предлагая присесть рядом с собой. — Благодарю вас. — Виктория слегка раскраснелась и застенчево улыбнулась. — Я очень рада вас видеть. — она легко опустилась на предложенное ей место, и Арсений аккуратно подвинул её к столу. Он сделал всё это специально, дабы обратить на себя внимание. И ему это удалось. Все смотрели на пару с умилением и добрыми улыбками, но один человек закипал внутри, толком не понимая, от чего. Ведь он знал, что Арсений поступает так, как полагается в обществе. «Той ночью он не думал о приличиях» — проносится в голове юноши. Для него ведь очень много значили те несколько часов, что они с графом провели наедине. Он не пытался забыть их, хоть воспоминания и заставляли румянец проступать на его бедных щеках. Они будоражили кровь, заставляли надеяться на новую встречу. И вот, надежды сбылись, жаль не в то время, не в том месте. — Приветствую вас, Арсений. — обратился юноша, на свой страх и риск не произнося отчество. Он знал, чем это чревато, но желание дерзнуть, кольнуть тонкой иглой пузырь спокойствия и отрешённости Арсения взяло верх. — Рад снова вас видеть. — колкость в ответ, которую никто не счёл бы за ответ на дерзость, но Антон всё прекрасно понял. Казалось бы непринужденное рукопожатие, останавливает время. Кажется, что проходит вечность, когда тёплые шероховатые пальцы касаются тонких, кажется, постоянно холодных, что так приятно обволакивают ладонь, сжимая её чуть крепче, чем, верно, стоило бы. — Это взаимно. — отвечает Антон, когда Попов разжимает пальцы, разрывая прикосновение, и время снова плывёт в своём ритме. Никто и не заметил того, что произошло, но для двоих молодых людей сейчас развернулся целый спектакль в трёх актах. И судя по реакции присутствующих (а вернее, отсутствию этой реакции) справились актёры великолепно. Беседа принимает обыденный тон, когда молодые люди занимают свои места и принимаются за еду. Андрей всё также плавно переплывает из темы в тему, а Арсений, пусть и не так увлечённо, как до прихода брата и сестры Шастун, поддерживает эту беседу. Виктория сидит рядом с графом и боится вдохнуть лишний раз. По ней видно, насколько ей важно овладеть вниманием Попова. Видно, ей очень чётко дали понять, что этот брак должен состояться. Жаль, она ещё не знает, что от неё мало что зависит. После еды хозяева предлагают гостям пройти в главную залу и продолжить беседу там. — Вика чудесно играет на фортепьяно. Вы просто обязаны послушать. — буквально пропела Майа Олеговна, усаживаясь на софу, рядом с мужем. Арсения пригласили сесть в кресло, рядом с ним села Татьяна. Антон, не проронивший более ни слова за этот вечер, уселся в кресло против Арсения, рядом с фортепьяно, за которое села сестра, и, оперев голову на кулак, устремил свой взгляд куда-то в пустоту. Виктория начала играть. Её пальцы умело прыгали по клавишам, музыка из-под них выходила легко и непринуждённо, будто она сама сочиняла её прямо на ходу. Пока все завороженно следили за её игрой, Арсений глядел на юношу с кудрявыми волосами, небрежно спадавшими на лоб. Воображение Попова рисовало картины, на которых эта чёлка прилипала важными прядями к тонкой, бархатной коже. Арсений чётко видел перед собой эти пухлые приоткрытые губы, затянутые пеленой возбуждения глаза, смотрящие прямо на него. Арсений видел собственные руки, гуляющие по худому телу юноши. Не так давно его фантазия была реальностью, но сейчас ему остаётся лишь смаковать воспоминания, слушая, кажется, отрывок из Лунной сонаты. Когда прозвучал последний аккорд, и Виктория сложила руки на коленях, раздались аплодисменты. Арсений аплодировал вместе со всеми, наконец, переведя взгляд на девушку. Признаться, она действительно играла очень хорошо. Вообще, всё, что говорила о ней Татьяна, оказалось правдой. Она безусловно была красива, об её уме говорили её короткие, но точные высказывания во время диалогов за столом, а о скромности сведетельствовал её тихий голос и уместность слов. Она не была строптива, не перечила, не спорила. Она краснела при каждом взгляде на Арсения, при каждой его улыбке ей, при каждом слове им к ней обращённом. Она — само очарование, как и описывала её мать Арсения. И в любое другое время, в любом другом месте Попову бы она непременно приглянулась, но здесь и сейчас её образ мерк на фоне её отрешённого, легко и небрежно выдерживающего зрительный контакт и смотрящего с вызовом брата, с которого Арсений не спускал взгляда весь вечер.

***

— Оставайтесь, у нас уж точно найдётся для вас парочка гостевых спален. — настаивал Андрей Александрович, когда Татьяна шепнула на ухо сыну о том, что устала. Арсений, конечно, немедленно свёл диалог, который до этого непринуждённо вёл с главой семейства и его сыном, и сообщил о том, что они вынуждены идти. — Я был бы очень рад, но завтра утром мне должно ехать в канцелярию. — выдумал на ходу Попов. Он никакой не чиновник, и в канцелярии его совершенно никто не ждёт, но как-то оправдать свой уход ему нужно было. — Ну, как же так, Арсений Сергеевич? — с лёгкой тоской в голосе проговорила Виктория, смотря на него, словно на последний лучик надежды. Арсению даже стало жаль бедную девушку. Он прочёл в тоске её тонкого голоса желание вырваться из-под родительского надзора, что было возможно только через брак. Мужчина подошёл к ней, наклонился и легонько коснулся губами её нежной руки. Ему понравилось беседовать с ней, слушать её мысли, наблюдать за её покорностью и послушанием… но никак не она сама. Девушка казалась ему слишком чувственной, не знающей, что может ждать её впереди, слишком наивной. Арсений не хотел ранить её. Она слишком молода. — Прощайте, Виктория. — сказал он тихо, скрывая всё своей улыбкой. Она поняла его без лишних слов. Лишь грустно улыбнулась в ответ и коротко кивнула. Попов попрощался с Майей Олеговной, пообещав ей ещё обязательно заехать к ним как-нибудь, хотя прекрасно понимал, что вряд ли сдержит обещание, пожал руку Андрею Александровичу, обменявшись с ним парой лестных фраз, и перевёл свой взгляд на Антона. Тот смотрел на него всё также, словно безразлично, но Арсений прекрасно знал, что юноша вовсе не безразличен к нему. Он чувствовал это, видел его, и от того в душе зарождалась уверенность в том, что всё это не конец. — До свидания, Антон Андреевич, приятно было побеседовать с вами. — сказал Попов, протягивая ему руку. Он говорил без сарказма и снисхождения. Ему действительно приятна была их беседа, и он не был рад свести её на нет, но оставаться тут уже больше не было мочи. Усталость матери послужила поводом для того, чтобы покинуть этот дом. Здесь он может быть только с Викторией, а ему, увы, интересна совсем не она. — Взаимно. — ответил Антон, оглядывая его, чуть задерживая взгляд на глазах, и пожал его руку, снова запуская необъяснимое тепло по всему телу, несмотря на то, что пальцы его были всё также холодны. — До свидания. Арсений разжимает пальцы первым и выпускает его ладонь из своей. Он открывает дверь матери и делает над собой огромное усилие, чтобы не обернуться. Он определённо жалеет, что приехал сюда. Он уже начинает жалеть о том, что было летом.

***

— Арсений, я же просила тебя не курить в карете. — говорит Татьяна, когда мужчина чиркает спичкой и поджигает папиросу. — Простите, maman, на улице мокро, не закуришь. Клянусь вам, впредь не притронусь к табаку при вас. — отвечает Арсений, выпуская дым в приоткрытое окошко. Он старательно избегает зрительного контакта с матерью, чтобы она не смогла прочесть на его лице то, что он так тщательно скрывает. — Посмотри на меня. — втаптывая в грязь все старания сына, просит она. Арсений не может ей отказать, поэтому, затянувшись вновь и выдохнув на улицу, он поворачивается к ней лицом, стараясь сделать самый непринуждённый вид. — Ты расстроен. — не вопрос, утверждение. — Что тебя тревожит? — Всё хорошо. Я просто тоже немного устал. Погода, верно. — отвечает мужчина и снова отворачивается к окну, затягиваясь. — Дело не в этом. Тебя что-то встревожило. — рассуждает Татьяна. — Ты же уже знаком с Шастунами. Что-то случилось там, в деревне? Арсений сглатывает и пускает табачный дым носом. Он на долю секунды прикрывает глаза, не зная, что ответить. Мать видит его насквозь, он не сможет ей лгать. Он переводит на неё задумчивый взгляд и поджимает губы, смотря на её пожилое лицо, заглядывая в её пронзительные глаза. Такие же, как у него самого. — Нет. — отвечает он хриплым голосом. Он не сможет ей солгать, но ему придётся хотя бы попробовать. — Я просто ещё тогда, у них на приёме понял, что не смогу взять её в жёны. — Почему же? — Потому что она не пойдёт за меня. — это единственное, что может ответить Арсений. Единственное, что послужит аргументом. — Между вами что-то было? — больше это, конечно, утверждение, но нотки вопроса всё равно присутствуют в её голосе. Карета останавливается возле поместья Арсения, освобождая его от надобности отвечать на вопрос. Он быстро целует матушку в щёку и выпрыгивает из кареты, веля кучеру отвести Татьяну домой. Он знает, что по приезде мать обязательно пошлёт ему записку вместе с каретой, требуя объяснений, но сейчас у Арсения есть минимум час, чтобы всё хорошенько обдумать. Он ещё несколько минут стоит на крыльце собственного поместья, докуривая папиросу. Его прислуга с опаской выглядывает в окна, пытаясь разглядеть задумчивого хозяина, делавшего вид, что упорно не замечает заинтересованных лиц. Все, кто жил в поместье графа Попова, знали о его пристрастиях. Они не говорили об этом, старались не смотреть в глаза друг другу и молодым людям, что посещали Арсения. Они стыдились этого (поэтому Попов и не боялся, что правда выйдет за пределы поместья) и с замиранием сердца надеялись, что когда-нибудь в этот красивейший гигантский особняк войдёт женщина, которая «исправит» их хозяина. Надеялись все, кроме дворецкого. Тот был из тех немногих, что знал Арсения с юношества. Август (так звали верного слугу графа) был родом из Англии, но переехал в Россию в четырнадцать и с тех пор служил семье Поповых. Он был молчалив, хотя хорошо знал язык, его движения были всегда точные, а голос груб и властен. Он имел полную власть над всеми рабочими в поместье. Его уважали и боялись. А сам он глубоко уважал Арсения, не боялся и не стыдился его. Он был ему другом, если так можно выразиться. — Ужин готов, сэр. — Август всегда называл его сэром, хотя редко к нему вообще как-либо обращался. Сейчас он стоит, открыв дверь, на пороге в двух метрах от Арсения. Жёлтый, словно тёплый свет из дома падает на заснежанное крыльцо, освещая улицу. Было уже почти темно, а снег так и падал пушистыми хлопьями. — Спасибо, Август. — Арсений выпустил дым. Папироса была добротная, привезённая его другом Сергеем, путешествующим по миру, из далёких стран Африки. Она всё никак не тлела. — Разожги камин в кабинете. После ужина я сразу поднимусь туда. Дворецкий коротко кивнул и закрыл дверь, не запирая крючком, чтобы Арсений мог зайти. Накинутая на его плечи шуба почти уже не грела, но просовывать руки в рукава мужчина упорно не желал. «Легче думается, когда тело бьёт озноб» — казалось ему. Мозг его словно трезвел на холоде, даже если за день он не притрагивался к алкоголю. А сейчас подумать надо было. И подумать, как следует, потому что если он сделает неправильный выбор, то погубит не только собственную жизнь. Жизнь Антона важна ему, несмотря на то, что они провели вместе всего лишь одну ночь. Жизнь Антона важна, потому что этот юноша слишком уж долго не выходит из головы Арсения. Жизнь Антона важна просто потому, что каждая жизнь свещенна. Арсений больше не может курить. Он выкидывает надоевшую папиросу и входит в собственный дом, занося туда холод с улицы и запирая дверь на засов. Он никого сегодня не ждёт. Он обедает в одиночестве за гигантским столом на минимум десять персон, слушая треск огня и тихий шорох с кухни. Столовую освещает только камин. По просьбе хозяина свечи на люстре сегодня не зажигали. В этом нет смысла, ведь, Арсений и без этого прекрасно видит свою тарелку и пищу в ней. Тишина и темнота собственного дома его не удручают. Он не нуждается в чьём-либо постоянном присутствии. Разве что… — Простите, — тоненький робкий женский голосок окликает его, боясь, верно, подойти ближе и обратиться по имени. Молодые служанки всегда как-то стушевываются в его присутствии. Они, вероятно, боятся его больше, чем те, кто работают на графа уже долгое время. Арсений поворачивает голову в сторону голоса, его профиль вырисовывается в свете огня, и он кивает, разрешая продолжить. — там пришли… вас просят. Попов не видит, но чувствует, как девушка тушуется и очень боится, что на неё вдруг станут кричать. Арсений искренне недоумевает, чем заслужил такой страх прислуги, но старается никак на него не реагировать, мол, привыкнет. — Кто? — спрашивает мужчина ровным голосом, снова поворачиваясь к камину и скрываясь за высокой спинкой стула. Он спрашивает больше ради формальности, потому что уверен, что это с запиской от матушки. — Антон Андреевич изволили. — ещё более робко ответила девушка (казалось, куда уж, но она смогла). Вилка как-то слишком громко опускается на фарфоровую тарелку — звук отражается от стен пустого зала. Арсений теряет самообладание на несколько секунд и словно выходит из транса, в котором прибывал до этого момента. Он отодвигается на стуле с неприятным скрипом и поднимается, вытирая руки о салфетку. — Ты пустила его? — спрашивает Арсений, наконец, увидев служанку. Это была девушка лет семнадцати, судя по всему, дочь извозчика, которую Август, по доброте душевной, пристроил в дом и дал работу. — Он в зале, Арсений Сергеевич. — проговорила девушка, опустились в лёгком реверансе, желая, видно, скрыть раскрасневшееся лицо. — Отлично. Скажи всем, кто сейчас не в комнатах, разойтись и не выходить без острой необходимости. И предупреди Августа, пожалуйста. — распорядился мужчина, одним глазом заглядывая на кухню. Видно услышав разговор, полная кухарка выбежала из небольшой кухонки, забрала тарелку и приборы и убежала обратно, плотно закрыв за собой дверь. Девушка же в этот момент быстро кивнула и убежала исполнять. Дом опустел в считанные минуты. Прислуга разошлась по комнатам, девки притихли на кухне. Не единой души. Арсений вошёл в залу. Небрежно кинув тяжёлую шинель на чёрный диван, стоящий посреди комнаты, Антон выхаживал вдоль стеллажей с книгами и заинтересованно разглядывал корешки, подсвечивая их остатком свечки, который на скоро зажгла служанка. Камин едва ли освещал помещение, а на люстру времени не было. — Отчего вы разогнали прислугу? — разрезал тишину звонкий голос юноши. Он не обернулся, продолжая рассматривать стеллажи. Он был одет в рубашку из плотной ткани, выправленную из чёрных брюк и весевшую на нём, словно ночнушка, на ногах были лакированные сапоги, доходящие чуть ли не до колена. — По той же причине, по которой вы явились ко мне. — ответил Арсений спустя несколько секунд, войдя в комнату. Стук его каблуков отдавался эхом. Очень чётко слышалось, как он приближается. Антон разворачивается так неожиданно резко, что свеча в его руке чуть не гаснет. Попов останавливается в нескольких метрах от него и разглядывает его лицо. Щёки красноватые с мороза, волосы влажные от снега, губы приоткрыты, словно он до сих пор не может отдышаться после бега, глаза блестят, отражая пламя свечи, и смотрят пронзительно, словно в душу. Но Арсений не боится этого взгляда. В его душе нет ничего такого, что он хотел бы скрыть. По крайней мере, от этого юноши, что, несмотря на пылкий нрав и малый возраст, умудряется сохранять хладнокровие и некую отрешённость. Хотя пришёл он далеко не за тем, чтобы вести светские беседы. — Я счёл вас трусом, поэтому явился сюда. — отвечает Антон после некоторого молчания. Граф усмехается. Его нисколько не оскорбили его слова, ведь, оскорбиться — значит признать правоту оппонента. — Вы пришли, потому что хотели разговора наедине… — Я пришёл, — юноша практически перебивает его. Зелёные глаза становятся на тон темнее. Он ставит свечу на столик, что располагался возле стеллажей, и смахивает влажную чёлку со лба. — потому что вы избегали меня всё лето, а когда наша встреча стала вынужденной, сбежали при первой же возможности, не желая со мной никакого разговора. Только чёртовы формальности. Он был зол, гнев так и плескался в его глазах, проскальзывал в голосе. Он всё-таки ещё не так опытен, и маска спокойствия даёт трещену. — Ваши родители не приглашали меня более в ваш дом, — ровно сказал Арсений, оперевшись бёдрами на ручку дивана и сложив руки на груди. Он смотрел на юношу снизу вверх, но казалось, будто с высока. — вы сами ни разу не изволили приехать ко мне в летнее поместье. — здесь он сделал паузу и отвёл взгляд к окну на несколько секунд, а потом снова посмотрел на Антона. — Я вас не избегал, я не навязывал своё присутствие. — А что же здесь? Дома, сегодня в обед. — с нетерпением выпалил юноша. Эмоции бурлили в нём. Ему хотелось высказать всё и сразу, но воспитание не позволяло ему этого сделать. — Здесь вы тоже не хотели навязывать своё присутствие? Или вам было неприятно находиться со мной? — Что за ересь вы несёте? — тут уже не выдерживает Арсений, повышая голос. — После той ночи вы смотрели на меня, словно на пустое место. — злость в голосе сменила глубокая обида. Она зародилась тогда, когда Антон поймал себя на мысли, что прокручивает ту ночь в голове снова и снова. Когда вдруг с ужасом осознал, что не может выкинуть мужчину из головы. — Не так, как смотрели до. — добавляет он чуть менее обиженно, скорее констатируя факт. Они были знакомы, в общей сложности, чуть больше суток, но в голове Антона эти часы подверглись более тщательному анализу, чем любые другие в его жизни. — А как же я смотрел до? — губы Арсения трогает улыбка. Он ведь прекрасно понимает, что имеет в виду юноша. По крайней мере, ему так кажется. — Как сегодня на Викторию. — казалось. Попов не может поверить своим ушам, он готов рассмеяться в ту же секунду, ведь весь этот день он смотрел исключительно на самого Антона. Но каждый видит то, что хочет видеть. Или то, чего очень сильно боится увидеть. Арсений поднимается и подходит ближе к Антону, останавливаясь буквально в нескольких сантиметрах от него. Мужчина протягивает руку и пальцами обхватывает чужой подбородок, нежно, но настойчиво поворачивая его к себе. — Вы приревновали? — граф всё так же улыбается, видя смятение на антоновском лице. Видно, он сам ещё себе не признался в этом. Ответа не следует, и большой палец ведёт по подбородку, слегка поглаживая его, еле касаясь кончиком нижней губы. — Вы думали я заинтересован в ней? — Разве я ошибся? — голос становится тише и несколько ниже. Антон подаётся вперёд, и расстояние между губами становится ничтожно мало. — Скажите мне. — фраза почти сливается с дыханием, тёплый воздух окутывает арсеньевские губы. Они блестят, потому что Попов облизывает их и усмехается, когда юноша зеркалит его движение. Большой палец Арсения всё ещё покоится на чужом подбородке. Он пользуется этим и надавливает на него, заставляя пухлые губы открыться шире. Антон смотрит на мужчину расфокусированным взглядом. Всё, что так долго, тягучим, мучительно-тяжёлым варевом мешалось в его голове, всё, что не давало ему покоя эти долгие четыре месяца, всё, что занимало каждую свободную минуту его жизни, стёрлось из памяти в этот самый миг. А там, поверьте мне, было много всего. Много невысказанного, никому неизвестного, постоянно гложащего и так накипевшего. Антон шёл сюда лишь с одной целью — сказать то, что думает, он был настроен решительно, уверен в себе, словно стоял перед Арсением за игрой в вист в его летнем поместье… но, как и в тот день, один лишь взгляд этого человека заставил потерять самообладание вместе со здравым смыслом. Последний месяц Антон наивно полагал, что повзрослел за эти четыре месяца, что разобрался в себе и более не допустит того, что случилось с ним прошедшим августом. Но, как только Арсений переступил порог их дома, Шастун понял, что вся его осознанность летит к чёрту. Попов целует не так, как в прошлый раз. Сейчас он менее настойчив, в нём есть сомнения. Он не уверен, как тогда, в том, что Антон этого хочет, не уверен, что не оттолкнёт, не уйдёт, сказав, что всё, произошедшие между ними, было ошибкой. Арсения вела чистая интуиция, он пошёл ва-банк, поставив на кон все свои чувства. И его ставка сыграла. Антон закрывает глаза, наконец пустив всё на самотёк, и отвечает на поцелуй, кладя ладони на чужие щёки. «Будь, что будет» — думает он, когда арсеньевские пальцы опускаются на его шею. Мужчина оглаживает чуть выступающий кадык и, не разрывая поцелуй, заводит руку за антоновскую голову, надавливая на затылок и прижимаясь ближе. Пухлые губы обхватывают чужие, смакуя и посасывая их, тёплый язык проникает глубже, оглаживая дёсна, касаясь ряда верхних зубов. Антона ведёт от этих ласк, и он оцарапывает короткими ногтями чужие щёки. Он старается взять от этого поцелуя всё, проникнуться им, запомнить каждое движение, отпечатавшееся, словно ожоговое пятно на его коже, которое он будет ощущать, кажется, до конца жизни. Арсений не отпускает высокомерных фраз, как в тот день, не смотрит с высока, не делает одолжение. Он смотрит на Антона так же одурманено, прервав поцелуй и загнанно дыша в приоткрытые губы. Всё, что сейчас происходит, теперь для него приобретает какое-то особенное значение, он не в состоянии остановиться или остановить Антона. Сейчас он слишком хочет. Хочет его. Пальцы юноши отлипают от чужих щёк и спускаются ниже, легко расстёгивая пуговицы на арсеньевской рубашке. Он запускает под неё руки, отвечая на очередной мягкий поцелуй. Он задевает соски, заставляя мужчину замычать в чужие губы и настойчивее впиться в них, слегка покусывая. Антон улыбается и продолжает поглаживать торс, опуская ладони ниже, а потом, словно наткнувшись на невидимый барьер, возвращаясь к соскам, подразнивая. На этот раз ведёт он, и им обоим это нравится. Их обоих приводит это в какой-то восторг, сводит с ума, дарит новые ощущения. Арсений опускает руки и рубашка Антона разделяет участь его собственной рубашки. Юноша перестаёт касаться чужого тела, отрываясь от губ мужчины, и рубашка его падает на пол. Шастун улыбается, бесстыдно облизываясь, и стягивает лишний предмет одежды с Арсения, отправляя его к своей. Мужчина оглаживает его плечи, ведёт руками по груди, спускается к торсу. Кончики его пальцев щекочут нежную кожу, пуская табун мурашек по всему телу, Антон держится молодцом, и лишь дыхание его становится частым. Он помещает ладони на шею Арсения, поглаживая её большими пальцами, пока тот аккуратно растёгивает пуговицу на его брюках и обнаруживает под ними панталоны. Они достаточно широкие, но даже эта ткань не скрывает объёмного бугра, явно требующего внимания. Арсений спускает и нижнее бельё юноши вместе со штанами до середины бедра. Он проводит по члену двумя пальцами, и видит, как Антон вытягивает живот. — Не бойтесь, он не кусается. — внезапно выдаёт он, и Арсений поднимает на него удивлённый взгляд. Видно, сегодня они действительно поменялись ролями. — Я проверял. Попов ухмыляется и перемещает руки на антоновский таз, сжимая его, и резко толкает юношу на диван, усаживаясь перед ним на колени. — Я помню, как вы проверяли. — наконец, говорит он и обхватывает возбужденный орган рукой, медленно двигая ладонью вверх-вниз. Антон буквально врастает в диван, чувствуя, как к руке скоро присоединяется язык, обводящий головку. Слюна стекает по всей длине, пока рука массирует машонку, слегка надавливая. Минуту спустя губы обхватывают член и опускаются, беря наполовину. Антон нетерпеливо толкается глубже, и Арсений не сопротивляется, покорно вбирая всю длину и двигая головой, постепенно наращивая темп. Антон откидывает голову назад, облизывая уже успевшие пересохнуть губы и сжимая пальцами обивку дивана. Арсений кладёт руки на его бёдра, сжимает их и вдавливает юношу в диван, продолжая двигаться. Его движения становятся резче и быстрее, а во рту всё у’же, так как он втягивает щёки, берёт глубоко, касаясь носом живота. Арсений выпускает член за считанные секунды до того, как тягучая сперма брызгает и течёт по нему, попадая на живот. Попов всё ещё поглаживает его рукой и массирует мошонку, чтобы продлить удовольствие. Антон в этот момент наконец расслабляет руки и хватает ртом воздух, стараясь прийти в себя. Он зажмурил глаза до цветных картинок, стараясь не застонать, так как знал, что в доме немало любопытных, что прислушивались к каждому шороху. Мужчина тем временем поднимается и нависает сверху, утягивая юношу в мокрый поцелуй, что заставляет того открыть глаза. У обоих сбито дыхание, волосы взмокли и прилипли ко лбу, но взгляды их всё такие же возбуждённые. Антон всё ещё подрагивающей после такого всплеска эндорфина рукой тянется к штанам Арсения, стягивая их, насколько хватает его рук. Он берёт в ладонь возбужденную плоть и резко впивается в арсеньевские губы. Юноша несколько раз проводит по органу, задевает головку и то ускоряет, то замедляет темп, углубляя поцелуй. Арсений мычит, покусывая чужие губы, и сам толкается в наконец потеплевшую шершавую ладонь. Антон улыбается в поцелуй и специально еле задевает мошонку, массируя член у основания. Арсений сам не даёт довести себя до пика. Он останавливает юношу и поцелуями спускается ниже, снова становится на колени. Мужчина обхватывает губами яйца, чуть поддразнивая, а потом спускается ещё ниже, обводя языком анус. На этот раз Антон не сдерживает стон, но тут же закрывает свой рот рукой, снова откидывая голову на спинку дивана. Арсений же продолжает ласкать сжатое колечко мышц, чуть проникая языком внутрь и снова обводя по кругу. Он касается чувствительного места припухшими от поцелуя губами, чуть посасывая, смачивая слюной как можно обильнее. Антон уже вгрызается в собственную руку, нетерпеливо ёрзая по поверхности дивана. Тогда более мучать юношу становится просто невозможно. Арсений поднимается с колен, проводит руками по худому антоновскому телу, чуть щекотя рёбра, и приподнимает его, заставляя сесть повыше. Потом мужчина сплёвывает на собственную руку и проводит ей по своему органу, закусывая губу. Он приставляет головку к поблёскивающему от слюны анусу и толкается внутрь, выбивая сдавленный стон. Сам он шумно выдыхает, поджимая губы, и начинает медленно двигать бёдрами, с каждым толчком, входя всё глубже и глубже. Влажные от пота волосы липнут ко лбу, температура воздуха в комнате, кажется, становится всё выше, хотя за окном до сих пор идёт снег. Арсений наращивает темп, вбиваясь в чужое тело по самое основание. Он опускается к лицу юноши, вынуждая его убрать руку ото рта, и впивается в его губы прежде, чем тот успевает застонать. Антон обхватывает освободившейся рукой свой член и надрачивает в такт движениям мужчины. Арсений выходит и изливается прежде Шастуна. Он валится на диван рядом с юношей и перехватывает его руку, чтобы помочь ему кончить уже во второй раз. Антон рвано вздыхает, кладя руку себе на лоб и зажмуривает глаза. Животы обоих быстро поднимаются и опускаются от частного дыхания. Они смотрят друг на друга какими-то слишком уж многозначительными взглядами. И им не нужно большего, ведь, они и без слов понимают, что хотят сказать.

***

— Если вам угодно, вы можете остаться. — говорит Арсений, застёгивая манжету рукава на рубашке. Он не смотрит на Антона. И это не из стыда, он просто боится, что не сможет сдержать желание поцеловать вновь, заключить в объятия и умолять остаться здесь. Но он не имеет на это права. Ему должно сохранять хладнокровие и отрешённость. — Благодарю, но мне надо идти. — юноша выдаёт это как-то слишком быстро и резко, будто прокручивал эти слова в голове снова и снова, будто знал, что Арсений спросит, и заранее готовил ответ. — Конечно. — Попов, наконец, поворачивается к нему, поправляя воротник. Не может же он избегать его взгляда вечно. Антон заправляет рубашку в штаны и тянется к своей шинели. Он берёт её одной рукой, а вторую запускает в карман, шаря внутри. Арсений внимательно наблюдает за ним, внизу его живота зарождается необъяснимое волнение. Антон зажимает в кулаке, видно, какой-то небольшой предмет, перекидывает предмет одежды через сгиб локтя и внимательно смотрит на Арсений, обращая его внимание на собственные руки. Его пальцы разжимаются, на ладони поблёскивает золотое кольцо, достаточно скромное, но видно, что совсем новое, не ношенное. Антон прокручивает его в пальцах, смотрит на украшение с какой-то тоской, а после нанизывает его на тонкий безымянный палец. Оно на нём идеально сидит. — Об этом я хотел вам сказать… — начинает было Антон, поднимая взгляд на Арсения, но тот перебивает его: — Я поздравляю вас. — голос тихий и ровный, словно ему не сказали ничего из ряда вон выходящего. Хотя, так, в общем, и было. Мужчины женятся, создают семью. Это нормально. — Спасибо. — выдыхает Антон и накидывает шенель на свои плечи. — Простите, что скрыл это от вас. — Это вы меня простите — говорит Арсений, губы его трогает лёгкая улыбка. — за то, что не дослушал. Шастун кивает и просовывает руки в рукава шинели. Он тоже вдруг слабо улыбается и кивает, не желая сказать «прощайте». В нём всё ещё теплилась надежда, что им суждено когда-нибудь встретиться вновь. Ну, а пока, не то место, не то время для того, чтобы быть вместе. Антон выходит из комнаты, и Попов слышит, как входная дверь хлопает, впуская в дом морозный воздух.

Мне нравится, что вы, увы, больны не мной…

Мне нравится, что болен я, увы, не вами…