Соприкосновение

— Ты же знаешь, Гришань, что я хожу в зал, чтобы снять напряжение. Да и, к тому же, отрабатывать навыки тоже нужно, иначе в какой-то момент я просто не смогу всё это вспомнить, — пожала плечами Аня, собирая в рюкзак лосины и топ и закидывая туда же эластичные бинты и перчатки. — Мне нужно подумать об очень многом. Не знаю, как ты, а вот мне кажется довольно странным такое отношение взрослого мужика к Кате, учитывая то, что он очень долго считал её просто избалованной девчонкой из богатой семьи. А если всё же принять во внимание фактор его сильной привязанности, которая налицо, и того, что он обязан охранять её, сомневаюсь я, что он просто возьмёт и поверит, что у нас с тобой «благие намерения». Явно же думает, что мы психи какие, которые или на деньги её кинуть хотим, или просто обидеть. Учитывая моё происхождение и положение, подозрений у него, может, и не будет, а вот вопросов — много. К тебе. И один из многих будет как раз о том, что тебя заставило Кате помогать. Тебя я не хочу подставлять, если спросит. Если Катёнок не рассказала ему о вашем разговоре, то пусть дальше не знает. Он тебе голову ложкой отсечёт, если до его ушей дойдёт содержание вашего диалога. Гриша, оперевшийся плечом на дверной косяк, внимательно слушал, во многом соглашаясь с доводами малой. Она была права, да и на месте Вильяма он поступил бы абсолютно так же — проверил. В особенности такого мутного типочка, каким считал себя. Сморщился от головной боли, с силой потирая виски, и отошёл от прохода. Прошёл в аппаратную и рухнул в кресло, вновь посмотрев на Ефремову и её сборы. — Да, я знаю, — кивнул Лещинский, потирая подбородок. — Ты права. К кому-кому, а ко мне у быка этого точно будет много вопросов. И я очень сомневаюсь, что его устроит лаконичный ответ: «Ну, я же классный руководитель». Честно признаться, я бы сам в такую чушь не поверил. Но если я скажу ему правду, то он точно открутит мне голову. Пусть проверяет, в принципе. Учитывая мои документы здесь, ему не удастся узнать, что я состою в совете директоров фирмы твоего отца и не хочу это афишировать. И найти информацию о Мураде у него тоже не получится, потому что по этой фамилии пройду только я и папа. Мамашу я плохо помню, но фамилию она явно сменила, шалава. Бог знает, сколько ещё она болтов сменила, оставляя за собой моих братьев или сестёр. А что касается твоего похода в зал, то, прошу тебя, просто напиши, что ты на месте, а как закончишь — что едешь. Я всё равно не буду спать. — Ой, ты знаешь моё мнение по поводу твоих «документов», Гриша. Я до сих пор помню лицо отца, когда ты заявил, что поступил на препода истории и действительно планируешь работать в школе. И как вытянулись наши лица, когда после истории с той малолеткой в пубертате, ты решил продолжать карьеру, просто перейдя в другое учебное заведение, — отозвалась малая из коридора, пока натягивала кеды. — Не думаю, что ему будет настолько интересно, чтобы искать твою семью. Думаю, он проверит, есть ли судимости, приводы за какую-нибудь хрень типа кражи или хулиганства, или за мошенничество какое-нибудь, и успокоится, что мы «чистые». Обязательно напишу, всё, давай, я пошла. Дверь захлопнулась, и Аня подскочила к лифту, заходя туда вместе с миловидным дедулей из квартиры напротив, который так любезно придержал лифт открытым ради неё. Улыбнулась ему, расспросив, как его дела, как здоровье, не болеют ли внуки, ведь не могла пройти мимо такого доброго и воспитанного пожилого человека, дети которого жили заграницей, и приезжали довольно редко из-за плотного графика работы. Она сама прекрасно понимала и знала, что звонки, пусть и максимально частые, не то. Увидев около подъезда знакомую машину, села на заднее сиденье, дав сигнал Луи ехать в зал. Водитель кивнул, выезжая со двора. Ему не нужно было повторять адрес: слишком хорошо он запомнил прихоти своей начальницы. Примерно через десять минут остановился у нужного заведения, оповестив, что они на месте, и чётко дал понять, что будет ожидать Ефремову на этом же месте через пару часов. Фрикашина схватила рюкзак и, выйдя из автомобиля, зашла в здание, сразу же показывая девушке за стойкой регистрации абонемент на занятия. Получив разрешение проходить, убежала переодеваться, через пять минут оказываясь в тренажёрном зале. Воткнула наушники, чтобы поймать нужную волну, и поднялась на беговую дорожку. Хотелось сразу же начать с более тяжёлых тренировок, но теперь здоровье было не то, ноги приходилось беречь, а для этого — чётко разграничивать свои силы для тренировок. После долгих попыток, после сотни ночей, проведённых под уколами обезболивающего, она нашла способ разогреться так, чтобы после основной тренировки не слечь с такой невыносимой болью. Пока скорость набиралась, Аня думала о том, что случилось буквально за два дня. Пыталась понять, зачем жизнь подкинула ей ещё один случай такой же проблемы, какая была у неё. Ведь Ефремова уже давно поняла, что пережила всё, что с ней случилось, приняла, как данное, научилась жить так, словно ничего не было. Брови сошлись на переносице, рука сжала ручку дорожки, пока она увеличивала скорость, начиная медленно переходить на бег. Чёрт. Я слишком зациклилась на том, что у нас с Катей одна проблема. Думала об этом с момента, как она рассказала мне, что с ней случилось. Хотя, если так подумать, то ситуации абсолютно разные. Меня пытались убить, но он был невменяем, у меня была поддержка семьи, я смогла справиться. Катю изнасиловали только из-за ощущения безнаказанности, ради мнимого веселья, но при этом он был в себе, прекрасно осознавал свои действия по отношению к ребёнку. У Кати не оказалось поддержки, ей столько лет втирают, что она сама виновата, её заставили жить с осознанием, что, вместо наказания, монстра выставили героем, она, естественно, не смогла справиться. Не ври самой себе, Аня, ты тянешься к ней не потому, что Гриша так переживал, а потому что видишь в ней себя, когда себя же потеряла. Помотав головой, Ефремова продолжала думать. Почему-то припомнилось то, как Гриша сказал ей, чтобы завела бездомную собаку, если у неё синдром спасателя. На её памяти она действительно вечно тащила в дом всякую покалеченную живность и, если это было ей под силу, сама выхаживала, выкармливала или грела. А если не под силу — кричала и плакала, умоляя отца заплатить за лечение, спасти. Но к людям ведь никогда не тянулась, никого, до появления Кати, не стремилась опекать. Даже больше — после случившегося стала намного более замкнутая, и на долгий промежуток времени её круг общения сводился только к семье и проверенным друзьям, каким был Гриша. А потом мысли медленно перетекли к Вильяму. Ну в самом деле, задел он в ней что-то живое, что-то такое, о чём Аня уже и позабыть успела. Пробудил такой азарт, который последний раз ощущался на последних соревнованиях, которые они могли и не выиграть. За столько лет она успела поверить, что больше никогда не ощутит вот этого стремления к чему бы то ни было, не вспомнит, что такое желание доказать что-либо кому-то. Забыла, что могут быть люди, способные спорить с ней, не скатываясь в пучину глупой грубости. Но она тоже была такая — закрытая, спокойная в своих поступках. И могла с высоты личного опыта предполагать, что телохранитель Кати был не тем, кем себя показывал. Где-то внутри Аня прекрасно ощущала, что весь его характер и модель поведения — защитная реакция. Блокировка. Лёд, которым он оброс за то время, которое уже прожил. Ефремова слезла с беговой дорожки ровно через полчаса, разминая шею. Схватив бутылку с водой, она пошла в сторону той части тренажёрки, где можно было выпустить пар в грушу для битья. Холодная вода приятно остужала организм, проясняла голову и помогала собраться с силами, чтобы выплеснуть гнев через удары. Аня поставила бутылку на свободную скамейку, закинула телефон в боковой кармашек рюкзака и начала наматывать бинты на руки, подготавливаясь к тому, сколько в ней скопилось эмоций и мыслей, от которых нужно было избавиться хотя бы на время, чтобы отдохнуть. Аня вдохнула, медленно выдохнула и подошла к снаряду, который был ей сейчас так нужен. Заняла стойку, представляя перед собой стенку из всего, что давило, и сделала первый размашистый удар. Груша отклонилась, звякнув цепями, а Ефремова ощутила, как становится легче, как в голове пустеет. Ещё один размашистый удар, отдавшийся приятной дрожью в теле. Череда замахов, выпадов, уворотов. Новый удар, приносящий, наконец, полный душевный покой, груша, прилетевшая прямо в подставленные ладони, и взгляд совершенно случайно летит вверх, спотыкаясь о такую знакомую фигуру. Ты гонишь, Вселенная. Такого совпадения просто не может быть. Чуть поодаль, около окна, так же агрессивно и бездумно колотил грушу Вильям. Аня замерла, не в силах оторвать взгляд, наблюдая за этими хаотичными, явно неконтролируемыми, но такими технически верными ударами. Смотрела, как он сжимает зубы и продолжает бить, как будто убить хочет, как будто у этого человека перед глазами не инвентарь для тренировки, а чьё-то лицо. Смотрела, наблюдая то, что так хотела увидеть — его эмоции. Потому что в этот момент перед глазами Мальвины не пугающий монолит спокойствия и отстранённости, не робот, созданный по человеческому образцу, а настоящий человек, который не может справиться с чем-то очень тяжёлым, учитывая силу удара об грушу. Ефремова сглатывает застывшую слюну, хватая бутылку с водой, чтобы промочить горло, и в этот момент сталкивается глазами с бушующим морем напротив. Вагнер, остановившийся, когда почувствовал на себе взгляд, смотрел теперь так же — оценивающе и изучающе, не пытаясь скрыть то, что заметил ее. — Какая встреча, бычок! — вновь иронизирует Анна, скрывая издевательскую ухмылку за бутылкой воды. — Вижу, ты действительно бычок. Только не на тореадора с красной тряпкой бросаешься, а на спортивный инвентарь в тренажёрном зале. — Действительно. Никогда бы не допустил мысль, что могу встретить такую маленькую девочку в таком месте, — отрешённо парирует Вильям, медленно разворачиваясь к груше, чтобы продолжить своё занятие, хотя уже явно устал, по голосу слышно, что даже воды с собой не прихватил. — Которая снова таращится, как маньяк на жертву, и предпринимает какие-то дурацкие попытки, смысл которых даже мне, кажется, не дано понять, вывести меня на эмоции. Не получится, Малышка. — Что у людей за дурацкие стереотипы о том, что девушки не могут любить — или просто не умеют — бить грушу? Запомни, Бычок, я могу бить не только спортивный инвентарь в зале, я с таким же усердием могу начистить лицо, если понадобится. Я запросто могу сломать руку в трёх местах одновременно, если почувствую угрозу и на меня кто-то бросится, — резко переставая пить, бросила Аня, после чего отправила бутылку в полёт. — Лови, рогатый скот. Попей. Потому что я вызываю тебя на поединок. Не смотри на меня так, в бойне, особенно уличной, зачастую плевать всем будет — девушка ты или кто. А что касается эмоций, дорогой мой, кто-то уже с лихвой справился с этой задачей. Пей. И пошли. Здесь, только этажом выше, как раз можно драться друг с другом. Естественно, не насмерть, и со всем необходимым. Вильям, благодаря превосходной реакции, успел поймать бутылку до того, как она прилетела ему в нос. С сомнением глянул на неё, но всё же открыл, вливая в себя влагу. Прикрыл глаза, ощущая приятную дрожь от усталости, но не ощущая того, ради чего сорвался сюда сразу из-под дома Фогелей — успокоения и штиля. Как, где-то с час назад, в его душу пришёл шторм и кораблекрушение, так штиль и не думал возвращаться. И это бесило и раздражало ещё сильнее, ведь он пообещал не делать глупости.

Зачем ты пообещал ей такое, идиот, если тебя распирает от желания вышвырнуть её мамашу через балкон высотки, а отца — протереть лицом об какую-нибудь шершавую поверхность. Просто зачем? А потому, что она смотрела на тебя таким виноватым взглядом, что ты не мог не сказать это. Теперь, вот, мучайся, дорогой. Потому что убьёшь самого себя, если хотя бы рыпнешься нарушить своё обещание.

Тряхнув головой, Вагнер уставился на Аню, как на восьмое чудо света. Несколько раз оторопело хлопнул ресницами, кажется, не до конца осознавая, что с ним драться хочет буквально девочка, которая ниже на три головы, тоньше вдвое, и, как ему думалось, слабее. Подошёл к ней, протягивая бутылку. — Спасибо, конечно. Но ты же не думала, что я соглашусь на пари с тобой? — Я не думала, я знаю. Потому что ты не слабак, это первое. А второе — я уже сказала, в драках никому дела не будет, что у тебя между ног. Это нужно нам обоим. Как думаешь, если бы мне тоже не нужно было успокоение — я бы предлагала тебе пари, вообще бы находилась здесь? — Спросила Аня, с прищуром наблюдая за его реакцией, когда она чётко дала понять, что видит, что ему тоже это нужно. — Не отрицай это хотя бы ради себя, Бычок. Мы же не убить друг друга хотим, а просто спарринг небольшой устроить. Заодно узнаешь, что я действительно могу заехать в голову, если понадобится. Вагнер не нашёлся, что ответить. С одной стороны боролись его принципы, что девочек, девушек, женщин нельзя бить ни при каком раскладе событий, а с другой — что Анна была права, ему так точно это было нужно. Вздохнул, соглашаясь на её пари, но только с условием, что она не будет переоценивать свои возможности. Получив обещание прекратить, как только Аня почувствует, что с неё достаточно, забрал вещи с соседней скамейки и пошёл следом за ней на второй этаж. Обращённые на себя взгляды прекрасной половины человечества игнорировал, отрешённо наблюдая за спиной Фрикашины, идущей по коридору к лифтам. По прибытии наверх вновь хмыкнул, приподнимая брови. Столько лет сюда приезжает, когда сложно, когда сдохнуть хочется или кого-нибудь убить, а о существовании такого места сверху ни сном, ни духом. Поразительно. Аня, пока он поражался, успела договориться с пацаном-администратором и устроиться на выданной площадке. Правда, пришлось вернуться к зевающему Вильяму и от души так хлопнуть по спине. Тот аж свой родной итальянский вспомнил, выругавшись отнюдь не культурно. Обернулся к ней, ощущая жжение прямо меж лопаток, с немым вопросом, какого, собственно, хуя происходит. — Ты тут ещё дольше постой, рот раскрыв, и получишь, милый мой, не только между лопаток. Я уже давным-давно договорилась. Надоело ждать тебя, грешным делом подумала, что ты всё-таки слабак, который решил под шумок слинять. Смотрю — нет, просто застыл, как баран посреди загона. Ноги в копыта, в таком случае, и пойдём. — Ладно-ладно. Идём. И да, запомни раз и навсегда — если я сказал, значит делаю, — угрожающе оповестил Вильям, вышагивая в сторону площадки. — Ого, ещё и подальше от всех других место выпросила. Пошли снаряжаться, без защиты я на тебя даже смотреть не стану. «Бу-бу-бу» — послышалось вслед, когда он направился к раздевалкам с выданной защитой. Через пять минут оба уже стояли друг против друга в оборонительной позе. Вильям по-прежнему не мог заткнуть свои принципы, а потому не решался нападать первым, Аня ждала, что же он предпримет. Оценила обстановку, приняла к сведению, что первым он не ударил, а потому спарринг открыла именно она, замахнувшись ногой в голову, с новой порцией азарта врезаясь в поставленный блок, быстро отходя, чтобы увернуться от полетевшего ответного удара. В последнюю секунду ушла влево, наблюдая пролетевшую мимо руку, заряжая кулаком в живот. Вильям пригнулся, но уже через секунду разогнулся, потирая место удара. Посмотрел на неё, и тогда Ефремова увидела то, что ждала, наверное, больше всего — азарт. Такой же безумный азарт, какой испытывала сейчас сама. Удар, уворот, выпад, попадание. Смех, разлетающийся по этажу, комплименты друг другу. Новый удар, очередной блок и попадание с ответного удара. Падение на колено Вагнера, когда неожиданный удар прилетает в ногу. Заливистый смех Фрикашины, возвышающейся над ним, как королева. Обречённая усмешка Вильяма, который признал своё поражение, пока поднимался обратно на ноги. Едва оказался на ногах, еле дыша от того, как долго они бодались, протянул ей ладонь. — Ты выиграла. Спасибо за то, что расшевелила. Теперь я точно знаю, что от тебя лучше бежать, если вдруг попытаешься обидеть. Так что мне заведомо жаль всех тех, кто решит попытаться, — Ефремова хохотнула в кулак, протягивая руку в ответ для рукопожатия. — Пойдём переодеваться. Тебя отвезти или доберёшься? — Ты мне не поверил? Ой зря, пожалеешь. Я же говорила, что придётся мне поверить, потому что я не шучу, — Анна улыбнулась, отпуская чужую ладонь, и пошла в сторону выхода, попутно снимая защиту. — Меня ждёт водитель, доберусь. Спасибо, Илья. Ещё как-нибудь приду к вам. Ты все вещи забрал? — Нет. В раздевалке тренажёрки вещи. Удивительно, как ты не подколола меня тем, что я не в дорогом костюме, а в тех самых спортивках, которыми ты меня подколола, когда предлагала вывезти Катю в лес. Надеюсь, не для того, чтобы прикопать её в какой-нибудь яме, — с иронией заметил Вильям, заходя за ней в лифт. — Всегда вожу с собой спортивную одежду, чтобы в любое время приехать сюда, не останавливаясь дома. — Честно, может и подколола бы, да только слишком меня удивило такое совпадение. Не до стёба было, — ответила Аня, сворачивая в сторону раздевалок. — Спасибо за спарринг. Судя по всему, нам обоим это пошло на пользу. Удачи, надеюсь, ты остыл от того, что так тебя бесило, когда ты избивал грушу. Передавай Катёнку привет при случае, — подмигнула ему Фрикашина, скрываясь в дверях раздевалки. Первым делом отправила сообщение Лещинскому, что освободилась, как он и просил, после чего переоделась и уехала. А Вильям добрёл до мужской раздевалки и, решив идти в душ здесь, завис под струями горячей воды. Стоял под ними, ощущая, как вода уносит с собой эту тотальную ненависть к родителям Кати, как расслабляет мышцы, как ещё лучше отрезвляет голову.

Катя… Господи, нет. Это было страшно даже предположить, а ты вывалила на меня такую правду. Это ужасно. Это страшно и так больно. И самое ужасное из всего твоего рассказа — осознавать, что был свидетелем того, как собственная мать обесценивала твои переживания, твою боль и страх. И понимать, наконец, почему ты записала меня во враги, едва я появился на пороге шесть лет назад, понимать, почему ты не могла радоваться солнцу, хотя была такая малышка. Почему угасала на глазах и как дошло до той проклятой декабрьской ночи, когда я осознал цену людским словам и их обесцениванию. Пережить такое, будучи ребёнком… А ведь я действительно видел Мигеля этого. Выглядел, как совершенно обычный парень, из чего я могут сделать вывод, что он прекрасно понимал, что делает. Вопрос на миллион — почему Фогель, чтоб ему пусто было, не наказал, почему не заставил пожалеть о факте рождения, когда так поступили с его ребёнком, если говорил мне, что любит её, что не позволит обидеть даже Эмме? Всё не так просто? Возможно. Но я не могу найти ни одного оправдания такому поступку со стороны отца. Но, благодаря Анне, я действительно успокоился. Думать на «холодную голову» и вправду намного легче.

Вагнер вылез из душевых, наспех подсушил волосы полотенцем и, так же быстро переодевшись, стремительно ретировался. Поехал туда, где его никто не ждал, но где он мог подумать. Про сон не шло и речи — после такой правды Вильям знал наперёд, что не сможет спокойно заснуть. Потому что Катя стала ему роднее, чем могло бы показаться даже ему самому. Поднялся в квартиру, рухнул на кресло на балконе и, закинув ноги на подоконник, закурил. Единственное слово, которое он не смог сдержать. Ему была необходима никотиновая доза. Чтобы утром он мог снова смотреть на начальника, не желая убить его.

***

Жизнь вновь вернулась в своё русло. Вильям учился жить с новой правдой, но, как и обещал, не делал глупостей, не возвращался к тому разговору и никак не показывал, что ему оказалось сложно такое принять. «Привет» от Ани передал буквально на следующее утро, когда вёз Катю на занятия. И всё больше убеждался, что в ней действительно происходят какие-то едва уловимые изменения. За последние пару дней, включая выходные, Фогель была в приподнятом расположении духа, и каждый вечер выходила на улицу, чтобы прогуляться. Хотя до появления в её жизни Ефремовой сутками сидела дома, чертовски боясь выходить туда, где не знали о её «болезни» и запросто могли навредить. — Удачного дня, Ласточка, — Вагнер улыбнулся, когда Катя открыла пассажирскую дверь. — Я заберу тебя сразу после занятий. Сегодня не так много работы предстоит. — Спасибо, Вильям. Буду ждать сообщения, — отозвалась Катя. И воскликнула, увидев знакомую фигуру: — Адель, привет! Ты сегодня даже вовремя? Я ожидала, что ты снова будешь «тренировать» свой кросс с утра пораньше. — Очень смешно, Ласточка, — Двоеглазова закатила глаза, видимо, в попытке разглядеть мозг. Свой. — Да как-то вышла сегодня на минут пять раньше. Вскочила с ощущением, что опаздываю, а родители оба уже уехали, в итоге никто не смог успокоить, что я встала вовремя. Зато, как видишь, пришла, а не прилетела. Кстати, что у нас вообще первым уроком? — А кто сказал, что я смеюсь? Это ведь констатация факта, — пожала плечами Фогель, направляясь к крыльцу. — Первым уроком физика, потом две истории, общество и иностранный язык. Адель закатила глаза, по доброму усмехаясь, ведь знала, что Катя имеет своеобразный юмор и обидеть её не пытается. Просканировала подругу взглядом, отмечая, что в карих омутах зажглись какие-то новые, живые огоньки, да и аура вокруг неё стала как будто даже здоровее. Хотелось расспросить, что стало причиной таких разительных изменений, но Ада боялась, что её вопрос может вмиг разрушить этот непрочный карточный домик улучшения состояния близкого для неё человека. Да и к тому же, если случилось что-то поистине хорошее, Ласточка сама поделится с ней. На физике девочки тихо переговаривались, хихикая с того, как их одноклассники подтрунивали над физиком — старичком лет так шестидесяти — с тех пор, как он первый раз произнёс вместо «действует на во́ду» — действует на воду́. И прозвучало это заявление, как действует на «в Аду». С тех пор одиннадцатый «А» постоянно смеётся, что на физике действительно, как в Аду. Никто сильно не переживал, ведь из их класса никого не было в физмате, все были гуманитарных профилей, а Иван Васильевич не требовал от них особо много, контрольные было проще простого списать, как и лабораторные работы, потому никто и никогда, кроме Кати и ещё пары претендентов на медаль, особо не слушали про законы притяжения и то, как какому-то психу яблоко на голову свалилось, став двигателем прогресса. Все ученики стремительно вскочили со своих мест, едва прозвенел звонок, чтобы только не заснуть. Вывалились в коридор, и, общим скопом растянувшись на весь этаж, двинулись в сторону кабинета истории. Катерина, ощутив какое-то неприятное волнение, сглотнула и едва заметно помотала головой. Как ни крути, а Григорий Александрович не мог её как-либо обидеть или навредить, учитывая, что топор глупой холодной войны был зарыт ещё в стенах его квартиры. Да только вот не получалось отделаться от ощущения, что случится что-то плохое. Возможно, не сейчас, не сегодня, но обязательно случится. — Здравствуйте, одиннадцатый «А», надеюсь домашнее задание вы подготовили хорошо, потому как вас ждёт устный «срез». Подобие викторины, только без ответов. Их вы уже должны были выучить. Три секунды на ответ. Отвечаете правильно на три вопроса — ставлю заслуженное четыре. Отвечаете на дополнительный вопрос — пять, разумеется, — сразу же сходу начал Лещинский, забегая в кабинет после звонка и кидая журнал на столе, опираясь на него поясницей. — Сперва спрашиваю желающих, потом иду по списку. Спрошу всех, так что, пока до вас очередь не дошла, очень советую повторять и заучить хоть что-нибудь из того, что я давал за прошедший месяц. Что ж, желающие блеснуть знаниями имеются? После того, как Нина спросила, какой промежуток истории будет занимать вопросы, которые уже были у историка перед глазами, Катя замешкалась, но всё же подняла руку. Со стороны свиты этой «королевы», у которой звезда во лбу горит, послышались цоканье и хмыки, мол, кто бы сомневался. Фогель подавила в себе желание съязвить о том, что в их тупости её вины нет, уставившись заинтересованным взглядом на Гришу. Он, отняв глаза от листа с распечатанными вопросами, ухмыльнулся. Кивнул, дав ей право подниматься из-за стола. — Ну что ж, Катерина. Надеюсь, Вы осознаете, что первый человек всегда задаёт планку. Надеюсь, Вы сможете задать её сразу, — подмигнул ей Лещинский, вновь опуская глаза в распечатки, хищно улыбнувшись. — Итак. В чём отличие просвещённого абсолютизма от обыкновенного? — В том, что просвещённый абсолютизм имел, скажем так, смысл в том, что монарх являлся философом на троне, который сможет создать идеальный свод законов. — Систему, а не свод. Принято. Что бы такого ещё спросить… Хм, в чём была цель сбора Уложенной комиссии? — Разработка нового свода законов, который должен был заменить Соборное уложение 1649 года, — Катя дёрнула бровью, ощутив, как сердце замирает, ведь она ответила на два из трёх вопроса, и сейчас мог прозвучать самый сложный. Наконец, Потёмкин озвучил и его: — Назови точную дату восхождения императрицы Екатерины Второй Великой на престол и с чем это было связано, — брови взметнулись вверх, ведь Катя ожидала сложный вопрос, а не элементарщину класса восьмого. — Расценивай это, как просьба к более точному ответу, а не как два вопроса одновременно, пожалуйста. Итак, ответ? — В ходе дворцового переворота с использованием гвардейского полка во главе с братьями Орловыми, Екатерина Великая совершила свержение действующего императора Петра Третьего, и уже девятого июля по старому календарю, и двадцать восьмого июня по григорианскому, 1762 года была коронована в Санкт-Петербурге, как Самодержица Всероссийская. — Аплодирую стоя. Меньшего я и не ожидал, честно признаться, Катерина, — Гриша с удовольствием уставился на неё, даже не пытаясь скрыть того, насколько доволен ей и её ответами. — Что ж. Ты ответила правильно и без запинки на первые три вопроса. Последний вопрос, который даст тебе «пять» в журнал, я не давал этого, но об этом знают все, кто действительно интересовался правлением этой императрицы — в 1768 году указом Екатерины Великой в России стало обязательным делать это, так как она сама, причём первая, сделала это самое действие с собой и своими детьми. Итак. Три. Два… Од… — Оспа! Екатерина Вторая — первая в России, кто решился сделать прививку от оспы, чтобы показать подданным, что от неё не умирают. После удачной прививки самой себе, императрица издала указ, в котором требовала прививания для всех, — выдохнула, как на духу, Фогель, сжимаясь, когда поняла, что время на ответ на исходе. — А? Правильно? Это был указ об обязательной прививке против оспы? По классу медленно разлетелись аплодисменты, когда Гриша признал все данные ответы верными. Как позже он признался в разговоре с Фогель, не ожидал, что она знает этот факт из биографии бывшей правительницы их страны, и надеялся поймать её на этом. Поставил действительно заслуженную пятёрку в журнал и с чувством выполненного долга перестал дёргать, решив не спрашивать тему по обществу, хотя не мешало бы. Как ни крути, а пропуски нужно бы закрыть. После уроков Вильям действительно приехал вовремя, однако, ему пришлось уехать буквально сразу же. Оказалось, что на работе случился полный завал, поэтому сегодня он смог вырваться только ради того, чтобы заехать за ней и доставить домой. Закрыв входную дверь, Катя разулась и пошла в комнату, чтобы скинуть рюкзак, да и трость оставить. Нога начала проходить, поэтому лечащий врач семьи посоветовал начать разрабатывать связки, тем самым давая разрешение на небольшие перемещения на своих двух. Оценила обстановку в доме и приняла решение убраться. Улыбнулась, подключая свой смартфон к музыкальной люстре в центре гостиной на первом этаже, делая как можно громче, и пошла на поиски веника и швабры с вёдрами. Никто, кроме подруги, не знал, что убирается в доме Фогель самостоятельно, и также только Аде и Вильяму, было известно, что никто и никогда не замечает, что стало чисто. Не замечает изменений. Эмма делает это из принципа, а Алексей просто постоянно в делах и своих мыслях. А может, Катя просто всегда ищет причины. Но уборка такого большого дома самостоятельно приносит спокойствие. Ведь больше нет большого поместья семьи Фогеля, нет любимой няни, которая уволилась сразу после того, как Катю увезли в больницу. Ей было не к кому идти, если становилось совсем плохо, или одиноко. Подругу не хотелось постоянно загружать только негативом и отравлять ей настроение бесконечно. Катя ощущала огромный ком из чувства вины за то, что никогда не приходила к Двоеглазовой с чем-то хорошим. Но она была понимающая, всегда была рядом, если была нужна, и ни разу, на памяти Фогель, не упрекнула её за слёзы и неиссякаемое: «Всё плохо». Вильяма она при всём желании не смогла бы выдернуть с работы без ситуации «пожар». А к Ане не хотелось идти, потому что она и так ей очень помогала своим опытом и таким лёгким отношением ко всему, что происходит. Когда заиграли треки Kamazz, обычная уборка пола превратилась в личный крик о помощи, в немой выплеск того, что неизменно сидело под рёбрами и точило об них свои жуткие зубы. Нужно было стряхнуть с «хвоста» сильно приблизившихся демонов прошлого, так страшно лязгающих цепями. Не вслушиваясь в текст, чувствуя только ритм шикарной музыки трека «Принцесса» тело двинулось само. Выгнулось, позволяя разряду удовольствия и кайфа от своих действий пройтись от самой шеи до впадинки на пояснице. Поворот, разметавший пламя волос, шаг вперёд, пока рука с веником взлетает, проходясь по полу. Очередной поворот, чтобы в следующую секунду пригнуться до самого пола, резко поднимая корпус в изначальное положение. — Танцуй для меня моя принцесса, а я посижу напротив в кресле, — пустила тело в пляс, ощущая себя волной среди этого ритма, проходясь руками по рёбрам и бёдрам, подпевая исполнителю. — Ты просто огонь — это несомненно — танцуй для меня так откровенно! Шаг вперёд, новый резкий поворот, чтобы до головокружения, новая волна туловищем. Рука с веником работает, чтобы имело смысл вообще начинать, существует отдельно от резких движений другой руки, чертящей в воздухе круги или волну, от ног, то и дело бросающих в настоящий хаос движения, бросая то на пол, то в повороты, от которых стремительно начинало плохеть. Для Кати была несвойственна такая манера танца — резко, прерывисто, как будто спеша куда-то. Как будто ищет скорейшей кульминации, как будто работает на предельных скоростях организма. Ей была несвойственна манера танца, когда его, танец, описывают, как «театр одного актёра». Но, едва ощутив призыв к движению, вырывались только такие выпады, организм существовал сам по себе. Катерина даже не задумывалась над тем, что делает. Просто слушала свои чувства, выплёскивая все до единого в эту резкость и нервозность. Ведь именно такие чувства преследовали её, помимо неотступного чувства вины, с тех пор, как она решилась рассказать Вильяму правду. До сих пор школьница помнила, как резко он выскочил из машины, отходя на приличное расстояние, а потом вернулся за сигаретами, хотя не курил уже два года из четырёх, которые прошли с момента чёрной полосы его жизни. Очутившись на первом этаже за весь свой танец, точнее, его подобие, быстро прошлась веником по всем доступным комнатам. Запретной зоной была спальня родителей, а также кабинет Фогеля, поэтому на две комнаты оказалось меньше. Так как дальше шли более спокойные треки, Катя перестала ощущать себя настолько дикой, просто двигалась плавнее, пока отмывала полы, на которых скопилось намного больше грязи, чем ей казалось. Закончив с полами, хотела помыть окна, но поняла, что не в теперешнем состоянии ей лезть на подоконники, поэтому пришлось отложить до лучших времён. С уборкой пыли было покончено уже через полтора часа, вся грязная вода была смыта, вёдра с тряпками помыты, однако Фогель так и не села на попу ровно. — Чёрт. Есть же нечего, — выругалась школьница, заглядывая в холодильник. Мышь там точно не вешалась, он был забит продуктами, однако готового там и правда ничего не обнаружилось. — Как я могла не заметить… Ай, какая разница. Раз нечего, значит, нужно сделать, чтобы было. Да, я знаю, что папа и Эмма не заметят, что я убралась, что приготовила ужин. Снова. Да, я знаю, что они этого не ценят, а заметят лишь тогда, когда я перестану это всё делать, и предъявят претензии, но мне хочется ощущать себя нужной. Я стала бесполезной для папы, он не может меня рекламировать направо и налево, потому что у меня просто случится истерика, и его посчитают психом или тираном, а Эмма… Для матери я лишь бесполезный кусок биомассы, от которого она так желает избавиться, наконец. Только, кажется, не знает, что если я завалю комиссию в декабре — буду сидеть на их шее ещё два года. А папа вечно на работе, он никогда не говорил мне спасибо или что любит меня. Только их отличие в том, что Эмма наоборот, всегда меня обвиняла. Она меня ненавидит и даже не пытается скрыть этого, а вот папа, пусть никогда и не показывал своей любви, купит мне яхту, снимет целый отель, чтобы я не боялась, отправит учиться туда, куда бы я ни захотела. Папа подарит мне алмаз и заставит проглотить его тех, кто подсунет подделку. Он не даст меня в обиду, даже если однажды уничтожил. Если когда-нибудь он скажет мне: «Я люблю тебя, дочь», — я прощу ему всё: изнасилование, выставление Мигеля героем. Я прощу ему даже его холодность, отстранённость и отсутствие нормального отца в моей жизни. Я дам ему шанс начать всё сначала. Эх. А мечтать о таком, пока готовишь есть — тот ещё двигатель прогресса. Мечтать не вредно, Катя. Да знаешь же ты всё, поэтому заканчивай тут и можно отдохнуть. В процессе приготовления ужина Катя часто думала и мечтала о том, как могло всё сложиться, если бы не тот ужин в Кёльне, или как выглядела бы их семья, проявляй отец свои отцовские чувства. Пока что-то делаешь и думаешь об этом — довольно весело, даже любопытно. Но стоит завершить процесс, остаться наедине с собой, дать прорваться мыслям и мировосприятию истины — задыхаешься. Давишься слезами жалости к себе. Воешь, как волки на луну, не понимая, за что тебе такая жизнь, почему досталась такая семья. Осознание того, что всё это лишь мечты, обрушивается лавиной, не дающей шансов на спасение. Тебя сносит этой холодной волной, и ты просто замерзаешь, задыхаешься. Так и не поняв, где верх, а где низ. Так и не поняв, почему случилось именно так. Вот и сейчас, сидя на кухне спустя почти четыре часа — «23:41» сигнализировали электронные часы над входом в столовую — Катя ощущала, как под рёбрами вновь болит. Как там всё в очередной раз умирает. Она накрыла на стол, как часто делает. Полтора часа ждала родителей, не притронувшись к ужину, который так старательно готовила. А теперь сидела, уставившись в свою тарелку, сжимая в руке вилку и нож — всё по правилам этикета ведь, как можно иначе — и чувствовала, как глаза начинают гореть, а в носу щипать. Желудок скручивает, пока по щекам начинают бежать беззвучные слёзы. Просто плечи сотрясаются, как и все тело, просто перед глазами всё раздваивается, размываясь слезами. Спустя долю секунды Фогель вскакивает из-за стола, в несколько прыжков оказываясь в туалетной комнате. Её тошнит — сильно, очень болезненно. Спазм захватывает весь желудок, который вынужден больно содрогаться от подступающих позывов, как схватывает и горло от громких рыданий в перерывах между тем, как её выворачивает. Ей так больно, что Кате в какой-то момент хочется просто отключиться прямо здесь. Провалится в спасительное «ничего». Умереть. Возвращается к столу через четверть часа непрерывной тошноты, по-прежнему заливаясь слезами боли. Проходит арку, чтобы оказаться на кухне, и ещё с пять минут обливает лицо ледяной водой. Это впервые не помогает. Впервые вообще никак её не отрезвляет. Ей больно — душевно, физически. Она впервые с момента попытки добровольного ухода из жизни ощущает, что её вот-вот разорвёт от всего этого. Возвращается на кухню, смотря обезумевшими красными глазами на тарелки, на аккуратно сложённые приборы. И башню срывает, тормоза летят в тартарары, демон срывается с цепи и с силой и громким криком боли скидывает все тарелки со стола, две из них летят в стену, одна просто слетает на пол. Катерина оказывается в эпицентре своей темноты, которая неотступно следует по пятам. Фогель теперь — эпицентр Хаоса, она — натуральное Безумие. Приборы летят в другую сторону. Пол резко окрашивают кровавые брызги по траектории полёта ножей. В приступе своего одиночества и боли Катя добредает до своей спальни. Она не видит, не чувствует, как сильно ноет порезанная, истекающая кровью ладонь. Перестав, в какой-то момент, отчётливо понимать, насколько ей холодно, теперь Фогель не осознавала, что у неё болит рука. Что она, рука, оставляет по пути следования хозяйки след из капель крови. Просто ей было больно. Просто это стало наивысшей степенью ощущаемого внутри безумия, которое оказалось сильнее неё, и которое не получалось сдержать. В беспамятстве, словно в состоянии наркотического опьянения, Катя вваливается в спальню, оставляя дверь приоткрытой, непонятно как добредает до кровати в темноте и сваливается рядом. Не падает на неё, сил не хватает, просто неаккуратно усаживается так, чтобы лопатками упереться в деревянную основу кровати, и смотрит в одну точку. Спустя неизвестное, неощутимое количество времени веки тяжелеют, потому что наступила она — спасительная темнота.

***

Ближе к двум часам ночи Вагнер привёз Алексея и Эмму, которых пригласили на ужин, домой. Оба «босса» разбрелись по дому, а точнее, в разные ванные комнаты, чтобы не толкаться — повезло, что их было в доме целых три, — а Вильям решил сходить на кухню, чтобы выпить воды. Он был не чужак, а потому такая вольность была ему позволена. Сердце в пятки рухнуло, а в голове болезненно щёлкнуло. Он закрыл рот и нос рукой, зажмуриваясь. Это было выше его сил — видеть, но не мочь ничего сделать.

Зачем здесь какие-то объяснения? Хорошо ведь видно, что три тарелки разбиты. Какие же они суки… Неужели так тяжело приехать на ужин домой, даже если вас нельзя семьёй назвать? Ласточка… Судя по всему, она снова убиралась сегодня. Всё блестит. А теперь на полу разбитые тарелки и, видимо, тот самый ужин. Нужно быстро собрать это. Они никогда не замечают, что дома чисто, зато ей влетит по первое число, когда увидят то, что вижу я.

За пару минут собирает осколки, с помощью некоторых смог собрать весь разбросанный ужин. Всё это полетело в урну, после чего он наспех, первой попавшейся под руку тряпкой начал протирать пол на кухне, после чего обратил внимание, что за углом стола разбросаны и приборы. И ощутил, как земля кренится, едва заметил кровавые брызги на полу. Разум помутился, когда Вагнер бросился из кухни, бросив тряпку прямо на пол, зовя её. Громкое: «Ласточка!» заставило выйти Фогеля из ванной, тем самым умудрившись преградить дорогу своему юристу. — Ты чего орёшь во второй час ночи? Что с Екатериной? — Надеюсь, она ещё жива. И это — не очередная попытка свести счёты с жизнью. Если Вас не затруднит, принесите аптечку. На кухне разбросаны столовые приборы. Там кровь. Достаточно сильными брызгами. И я обратил внимание, что от них ведёт целая дорожка. Вот, иду по ней, — голос звенел сталью, впервые Вильям не контролировал свой голос и слова, когда говорил с отцом Кати. — Нашёл! Её спальня! Прошу Вас, Алексей, принесите из ванной аптечку. Главное, чтобы были бинты и перекись водорода. Я к ней. Вбежав в это маленькое пространство боли и одиночества и включая ночник над кроватью, Вильям видит живую, заснувшую, правда, около кровати, Катю. Падает рядом на дрожащие ноги, опускает руку на её волосы, погладив их, на щёку, после чего внимательным взглядом изучает её конечности. Наконец, взгляд цепляется за сжатый кулак, возле которого липкая красная лужа. Вильям аккуратно, совсем бережно, переворачивает Фогель на спину, чтобы нормально осмотреть ладонь. В этот момент в спальню тихо вошёл Лёша. Он умел вести себя рассудительно даже в такой ситуации, поэтому смог не орать. Он понял, что, раз уж водитель его не забил тревогу, не начал звать на помощь, то его наихудшие прогнозы не оправдались, а потому и шуметь не нужно. Передал аптечку и отошёл, чтобы не мешать своему помощнику. Как ни крути, а имея мать-медика, он точно умел обрабатывать такие глубокие порезы, как и накладывать повязку. Благо, раз уж была наложена повязка, отпадала надобность зашивать. Фогель вышел, как только Вагнер закончил. Сам Вильям аккуратно взял Ласточку на руки и переложил на кровать, сразу же укрывая одеялом. Он, в отличии от её отца, видел, что с ней случилось — опухшие глаза и обезвоженные, потрескавшиеся губы сказали ему всё. — Я забираю Катю на те два дня, что Вы дали мне выходной. Отвезу её в лесной массив. Ей необходим свежий воздух и отдых, — в первый раз он не спрашивает — ставит перед фактом. И тон у него такой, словно Вильям перегрызёт глотку Фогелю, если услышит слово «нет». После чего Вагнер, развернувшись на пятках, быстрым шагом скрылся за дверью дома.

Ты обещал, Вильям. Держать себя в руках — значит держи. Осталось совсем немного, и Ласточка отдохнёт. Ты нужен ей, а значит будешь терпеть и просто будешь рядом.

«Выезжаем в семь утра — не проспите. Ждать не будем», — пришло сообщение в телеграм от пользователя «ReveriMeTerLens».

Прекрасно. Значит, будет намного больше времени, чтобы отвлечь Ласточку от всего того дерьма, которое её мучает. Осталось только как-то пережить оставшиеся дни до начала этой поездки, дружище. Но ты сделаешь это, потому что без тебя, как, видимо, и без подруги и Ани, она уже просто не сможет.

Вильям: «Привет, Женя. Это Вильям. Пробей Лещинского Григория Александровича и Ефремову Анну. Не задавая лишних вопросов. Мне просто нужна информация до конца недели. Спасибо за понимание» Евгений Трофимов: «Да, я знаю, Вил. Конечно, сделаю. Ты не просишь, если это не важное поручение. Завтра жди, скину всю доступную информацию» Вагнер, вроде как, и начал немного доверять этому дуэту, но всё же рассудил, что ему будет спокойнее, когда он узнает про обоих нужную ему информацию. Особенно перед поездкой за черту города. Ведь, кто бы мог знать, что про лесополосу этот высокорослый бычара ни разу не пошутил.

Завтра, так завтра. Время есть.